Ипполит
Федорович
БОГДАНОВИЧ
1743–1803
      В третьей главе романа «Евгений Онегин» Пушкин, сетуя на то, что свое письмо к Онегину Татьяна «писала по-французски», и одновременно оправдывая свою героиню, замечает:
...Мне галлицизмы будут милы,
Как первой юности грехи,
Как Богдановича стихи.
      Кто же был этот поэт, о котором с такой теплотой вспоминает Пушкин?
      Как и В. И. Майков, И. Ф. Богданович остался в истории русской поэзии как автор одного произведения — шутливой поэмы-сказки «Душенька», хотя его перу принадлежит и много лирических стихотворений, несколько басен, од, эпиграмм, песен, дидактических поэм. Но слава «Душеньки» затмила и обрекла на забвение (в общем-то, не вполне заслуженное) другие произведения Богдановича.
      И. Ф. Богданович родился в небогатой дворянской семье на Полтавщине. Получив начальное домашнее образование, десяти лет он был определен на незначительную службу в московскую Юстиц-коллегию. Одновременно он обучается в математической школе, но его больше, чем точные науки, влекут к себе стихотворство, музыка и рисование. Способного юношу, который к тому времени уже проявил себя как начинающий поэт, заметил М. М. Херасков и взял над ним попечение. Он поселил Богдановича у себя дома и в дальнейшем всячески покровительствовал ему. Не без протекции Хераскова Богданович в 1761 году поступил в Московский университет, где одновременно с ним учился Д. И. Фонвизин.
      В начале 60-х годов Богданович принимает активное участие в журнале Хераскова «Полезное увеселение», где публикует также собственные стихотворения разных видов и жанров. В 1763 году в качестве одного из издателей и сотрудников Богданович работает в журнале Е. Р. Дашковой (будущего президента Российской Академии), где также печатает свои поэтические произведения и переводы. В том же году он по собственной просьбе был отозван из университета в Военную коллегию, где становится переводчиком при генерале П. И. Панине. Чуть позже он вместе с П. Паниным переезжает в Петербург и там в той же должности переводчика поступает на службу в Коллегию иностранных дел, которой в те годы управлял брат П. Панина, один из самых просвещенных людей своего времени Н. И. Панин. Три года (с 1766-го по 1769-й) Богданович проводит в Саксонии, в Дрездене, в качестве секретаря русского посольства.
      По возвращении в Петербург Богданович продолжает службу в Коллегии иностранных дел и все последующие годы активно занимается литературной и журналистской деятельностью. Служебная и литературная карьера Богдановича была во многом упрочена после выхода в свет его поэмы «Душенька» (1-е изд. в 1778 году под названием «Душенькины похождения»), обратившей на себя благосклонное внимание самой императрицы — Екатерины II. В 1783 году Богданович был избран членом Российской Академии. В 1783 году по повелению Екатерины II он подготовил к печати сборник «Русские пословицы» (издан в 1785 году в трех частях).
      Но сборник этот носил тенденциозный, фальсифицированный характер и был весьма далек от подлинного фольклора. Богданович позволял себе редактировать и перерабатывать по своему собственному вкусу и разумению народные пословицы и поговорки (иногда перекладывать их в стихотворную форму), истолковывать их в верноподданническом, монархическом духе и даже сочинять некоторые изречения. Богданович становится в какой-то степени придворным поэтом и драматургом, пишет многие произведения по заказу, но после «Душеньки» ничего значительного так и не создает.
      В конце 80-х годов фактически прекращается литературная деятельность Богдановича, хотя он продолжает очень активно работать над составлением словаря Российской Академии. После выхода в отставку в 1795 году Богданович некоторое время живет на Украине в городе Сумы, а в 1798 году переезжает на жительство в Курск. Там он и скончался в 1803 году.
      В основу сюжета поэмы «Душенька» положен известный миф об Амуре и Психее, который затем неоднократно подвергался различным художественным обработкам. Наиболее удачные литературные переложения прославленной истории об Амуре и Психее — это романы римского писателя II века Апулея «Золотой осел» и французского писателя и баснописца XVII века Лафонтена «Любовь Психеи и Купидона».
      Сохранив в основных чертах фабулу мифа и этих романов, Богданович, по существу, создает новое, оригинальное произведение. Самобытность и новизна поэмы Богдановича заключается прежде всего в ее национальном колорите, в своеобразной манере повествования, в особенностях стиля и языка. «Душенька» — это поэма-сказка, а отсюда наличие в ней таких фольклорных элементов, как меч-самосек, сказочный сад с золотыми яблоками, мотив живой и мертвой воды, образы Кащея, «Змея Горыныча Чуда-Юда». Но, за исключением этих фольклорных реалий, этих стилизованных образов и мотивов устного народного творчества, поэма Богдановича не имеет ничего общего с подлинной народной сказкой.
      Богданович создает изысканную, галантную повесть, рассчитанную на салонные, великосветские вкусы того времени. Взяв за основу мифологический сюжет, он изображает в своей поэме быт и нравы дворянского общества, завуалированно рассыпает комплименты императрице Екатерине II. Таких конкретных бытовых реалий и примет времени в поэме немало. Это описание дворца и садов Амура, представляющее не что иное, как изображение реальных царскосельских дворцов и парков. Это и подробное перечисление предметов дамского туалета и обихода, которыми запасаются Душенька, а затем и ее сестры, снаряжаясь в далекий путь: «тамбу́ры и коклю́шки», «дорожный туалет, гребенки и булавки», «белила», «мушки», «румяна», «духи», «туалетная вода» и пр. Это и описание в «книге второй» поэмы портрета Душеньки «со всею красотою, какой дотоле ум вообразить не мог», в котором современники без труда узнавали известный портрет Екатерины II верхом на лошади. Это, наконец, упоминание в «книге первой» поэмы маскарада «Торжествующая Минерва», устроенного в Москве 30 января — 2 февраля 1763 года во время коронации Екатерины II. Трудно представить также, чтобы мифологическая тезка Душеньки — Психея («душа» — в переводе с греческого) — ходила «в платьице простом и ненарядном», «с платочком на глазах», подкрепляла свои силы «сухарями» и «ломтиком хлебца». Всё это черты современной Богдановичу русской жизни, русской действительности.
      Но главное отличие поэмы Богдановича от античного мифа и упоминавшихся выше романов Апулея и Лафонтена — в стиле изложения, в манере повествования. «Душенька» — это шутливая, местами ироническая, изящная стихотворная повесть-сказка, в которой повествуется о легких и бесхитростных чувствах, безобидных горестях, простых и искренних человеческих радостях и забавах. Вместе с тем «Душенька» Богдановича далека и по стилю, и по характеру изображения действительности от грубой натуралистичности, сатирической злободневности поэмы Майкова «Елисей, или Раздраженный Вакх».
      Современники Богдановича сразу же приняли и высоко оценили его поэму, были единодушны в своих похвалах ей. Они отмечали прежде всего «приятность содержания, удачливость в выражениях, легкий и непринужденный слог в стихах и многие другие достоинства» этого произведения. Именно «легкий и непринужденный слог» «Душеньки» отличал поэму Богдановича от всех предшествующих и последующих образцов этого жанра в XVIII веке.
      Своей стихотворной повестью Богданович заложил основы так называемой «легкой поэзии», которая, как писал Н. М. Карамзин, «раскрепостила» русскую литературу «от уз классицизма». От поэмы Богдановича прямой путь к поэме Пушкина «Руслан и Людмила», для которой также характерно сочетание шутливой авторской иронии с легкой и непринужденной манерой изложения, плавное и неторопливое повествование с лирическими отступлениями и прямыми обращениями автора к читателям.
      И не случайно, что К. Н. Батюшков, сам создавший превосходные образцы «легкой поэзии», русского антологического стиха, необычайно раскованного, гармоничного, музыкального, в «Речи о влиянии легкой поэзии на язык» (1816) отмечал: «Стихотворная повесть Богдановича — первый и прелестный цветок легкой поэзии на языке нашем, ознаменованный истинным и великим талантом». А Пушкин, высоко ценивший поэму Богдановича, взял в качестве эпиграфа к повести «Барышня-крестьянка» стихотворную строку из «Душеньки», которая позднее стала хрестоматийной, широко употребительной: «Во всех ты, Душенька, нарядах хороша».
      В заключение приведем слова В. Г. Белинского, который в связи с переизданием поэмы Богдановича в 1841 году писал: «...Мы убеждены, что успех „Душеньки“ был вполне заслуженный, так же как и успех „Бедной Лизы“ (Белинский имеет в виду повесть Карамзина. — С. Д.). Это очень легко объяснить. Громкие оды и тяжелые поэмы всех оглушали и удивляли, но никого не услаждали,— и потому все мечтали о какой-то „легкой поэзии“... Поэма Богдановича все-таки замечательное произведение, как факт истории русской литературы: она была шагом вперед и для языка, и для литературы, и для литературного образования нашего общества. Кто занимается русскою литературою как предметом изучения, а не одного удовольствия, тому... стыдно не прочесть „Душеньки“ Богдановича».
ДУШЕНЬКА
Древняя повесть в вольных стихах
ПРЕДИСЛОВИЕ ОТ СОЧИНИТЕЛЯ
      Собственная забава в праздные часы была единственным моим побуждением, когда я начал писать «Душеньку»; а потом общее единоземцев благосклонное о вкусе забав моих мнение заставило меня отдать сочинение сие в печать, сколь можно исправленное. Потом имел я время исправить его еще более, будучи побужден к тому печатными и письменными похвалами, какие сочинению моему сделаны. Приемля их с должною благодарностию, не питаюсь самолюбием столь много, чтоб не мог восчувствовать моего недостаточества при выражениях одного неизвестного, которому в вежливых стихах его угодно было сочинение, «Душеньку», назвать творением самой Душеньки. Предки мои, служив верою и правдою государю и отечеству, с простым в дворянстве добрым именем, не оставили мне примера вознести себя выше обыкновенной тленности человеческой. Я же, не будучи из числа учрежденных писателей, чувствую, сколько обязан многих людей благодушию, которым они заменяют могущие встретиться в сочинениях моих погрешности.
Стихи на добродетель Хлои
Красота и добродетель
Из веков имели спор;
Свет нередко был свидетель
Их соперничеств и ссор.
Хлоя! ты в себе являешь
Новый двух вещей союз:
Не манишь, не уловляешь
В плен твоих приятных уз;
Кто же хочет быть свидетель
Покорения сердец,
Хлоиных красот видец
Сам узнает наконец,
Сколь любезна добродетель!
Книга первая
(Отрывок)
Не Ахиллесов гнев и не осаду Трои,
Где в шуме вечных ссор кончали дни герои,
         Но Душеньку пою.
Тебя, о Душенька! на помощь призываю
         Украсить песнь мою,
Котору в простоте и вольности слагаю.
Не лиры громкий звук — услышишь ты свирель.
Сойди ко мне, сойди от мест, тебе приятных,
Вдохни в меня твой жар и разум мой осмель
Коснуться счастия селений благодатных,
Где вечно ты без бед проводишь сладки дни,
Где царствуют без скук веселости одни.
У хладных берегов обильной льдом Славены,
Где Феб туманится и кроется от глаз,
Яви потоки мне чудесной Иппокрены.
Покрытый снежными буграми здесь Парнас
От взора твоего растаявал не раз.
С тобою нежные присутствуют зефиры,
Бегут от мест, где ты, докучные сатиры,
Хулы и критики, и грусти и беды;
Забавы без тебя приносят лишь труды:
Веселья морщатся, амуры плачут сиры.

            О ты, певец богов,
            Гомер, отец стихов
            Двойчатых, равных, стройных
            И к пению пристойных!
            Прости вину мою,
Когда я формой строк себя не беспокою
И мерных песней здесь порядочно не строю.
Черты, без равных стоп, по вольному покрою,
            На разный образец крою,
            И малой меры и большия,
            И часто рифмы холостые,
Без сочетания законного в стихах,
            Свободно ставлю на концах.
            А если от того устану,
            Беструдно и отважно стану,
            Забыв чернил и перьев страх,
            Забыв сатир и критик грóзу,
            Писать без рифм иль просто в прозу,
            Любя свободу я мою.
            Не для похвал себе пою;
            Но чтоб в часы прохлад, веселья и покоя
            Приятно рассмеялась Хлоя.

Издревле Апулей, потом де ла Фонтен,
            На вечну память их имен,
Воспели Душеньку и в прозе и стихами,
            Другим язы́ком с нами.
            В сей повести они
Острейших разумов приятности явили;
Пером их, кажется, что грации водили
Иль сами грации писали то одни.
Но если подражать их слогу невозможно,
Потщусь за ними вслед, хотя в чертах простых,
Тому подобну тень представить осторожно
И в повесть иногда вместить забавный стих.

В старинной Греции, в Юпитерово время,
Когда размножилось властительное племя,
Как в каждом городке бывал особый царь,
И, если пожелал, был бог, имел олтарь,
            Меж многими царями
            Один отличен был
            Числом военных сил,
            Умом, лицом, кудрями,
            Избытком животов,
            И хлеба, и скотов.
            Бывали там соседи,
И злы и алчны так, как волки иль медведи:
            Известен Ликаон,
Которого писал историю Назон;
Известно, где и как на самом деле он
За хищные дела и за кривые толки
Из греческих царей разжалован был в волки.
Но тот, о ком хочу рассказывать теперь,
Ни образом своим, ни нравом не был зверь:
            Он свету был полезен
            И был богам любезен;
            Достойно награждал,
            Достойно осуждал;
И если находил в подсудных зверски души,
Таким ослиные приклеивал он уши,
Иным сурову щеть, с когтями в прибыль ног,
Иным ревучий зев, другим по паре рог.
От едкой древности, котора быль глотает,
Архива многих дел давно истреблена;
Но образ прав его сохранно почитает
И самый поздний свет, по наши времена.
Завистным он велел, как вестно, в том труждаться,
            Чтоб счастие других
            Скучало взорам их
И не могли б они покоем наслаждаться.
Скупым определил у золота сидеть,
            На золото глядеть
            И золотом прельщаться;
            Но им не насыщаться.
Спесивым предписал с людьми не сообщаться,
И их потомкам в казнь давалась та же спесь,
Какая видима осталась и поднесь.
            Велел, чтоб мир ни в чем не верил
            Тому, кто льстил и лицемерил.
            Клеветникам в удел
И доносителям неправды государю
            Везде носить велел
            Противнейшую харю,
Какая изъявлять клевещущих могла,
            Такая видима была
Не в давнем времени, в Москве на маскараде,
Когда на масленой, в торжественном параде,
Народ осмеивал позорные дела.
            И, словом,
      В своем уставе новом
Велел, чтоб обще все злонравны чудаки
С приличной надписью носили колпаки,
По коим их тогда скорее узнавали
            И прочь от них бежали.
По доброму суду, устав сей был не строг
            И нравился народу,
            Который в дело чтить не мог
            Старинную дурную моду,
            Когда людей бросали в воду,
            Как будто рыбий род,
      По нескольку на всякий год.
Овидий, лживых лет потомственный писатель,
Который истину нередко обнажал,
Овидий, в самой лжи правдивых муз приятель,
            Подробно описал,
У греков как дотоль бывали казни часты.
Преобращенные тогда в быков Церасты,
Цекропов целый род, за злобу и обман,
            Во стадо обезьян,
            Льстецы, за низость душ, в лягушки.
            Непостоянные — в вертушки,
            Болтливые — в сорок,
Жестокосердые — во мраморный кусок,
            Тантал, Сизиф и Иксиона,
            За алчну злобу их,
      На вечной ссылке у Плутона,
            И множество других,
Почли бы все себе за милость и за ласки,
            Когда бы только царь
            Дурную в свете тварь,
            Рядя в дурные маски,
            Наказывал стыдом.
Такая нова власть, без дальней людям казни,
            Держала всех в боязни;
            И добрый царь притом
            Друзей из доброй воли
            Откушать хлеба-соли
            Зывал в свой царский дом.
О, если б ты, Гомер, проснулся!
Храня твоих героев честь,
Которы, забывая месть,
Любили часто пить и есть,
Ты б, слыша стих мой, ужаснулся,
Что, слабый будучи певец,
Тебе дерзнул я наконец
Подобиться, стихов отец!
      Возможно ль изъявить достойно
      Великолепие пиров
      У царских греческих дворов,
      О коих ты писал толь стройно?
      Я только лишь могу сказать,
      Что царь любил себя казать,
      Иных хвалить, иных тазать,
      Поесть, попить и после спать.
      А за такое хлебосольство,
      И более за добрый нрав,
      От всех соседственных держав
      Явилося к нему посольство.
Особо же он был отличен от царей
За то, что трех имел прекрасных дочерей.
      Но солнце в красоте своей,
      Когда вселенну освещает,
      Луну и звезды помрачает,—
Подобно так была меньшая всех видней,
И старших сестр своих достоинства мрачила,
И розы красоту, и белизну лилей,
И, словом, ничего в подобном виде ей
Природа никогда на свете не явила.

            Искать приличных слов
      К тому, что в множестве веков
            Блистало толь отменно,
Напрасно было бы, и было б дерзновенно.
Короче я скажу: меньшая царска дочь,
От коей многие вздыхали день и ночь,
У греков потому Психея называлась.
В языках же других, при переводе слов,
Звалась она Душа, по толку мудрецов,
А после в повестях старинных знатоков
У русских Душенька она именовалась;
            И пишут, что тогда
      Изыскано не без труда
К ее названию приличнейшее слово,
            Какое было ново.
Во славу Душеньке у нас от тех времен
Поставлено оно народом в лексиконе
      Между приятнейших имен,
И утвердила то любовь в своем законе.
            Но часто похвалы
Бывают меж людей опаснее хулы.
            Презорна спесь не любит,
            Когда повсюду трубит
            Прямую правду вслух
      Болтливая богиня Слава.
      Чужая честь, чужие прáва
      Завистливых терзают дух.
Такая, Душенька, была твоя прослуга,
Как весь цитерский мир и вся его округа
      Тебя особо обожали
            И все к тебе бежали
      Твое умножить торжество.
Соперницы своей не знала ты — печали!..

...Не в долгом времени, по слухам самым верным,
Узнала, наконец, богиня красоты,
            Со гневом пребезмерным,
Причину вкруг себя и скук и пустоты.
Хоть Душенька гневить не мыслила Венеру,
К достоинствам богинь имела должну веру
И в поступи своей всегда хранила меру,
Но вскоре всем хулам подвержена была.
      Притом злоречивые духи,
      О ней худые сея слухи,
Кривой давали толк на все ее дела;
И кои милостей иль ждали, иль просили,
Во угождение богине доносили,
Что будто Душенька, в досаду ей и в зло,
Присвоила себе цитерских слуг число;
            И что кому угодно
В то время мог солгать на Душеньку свободно.
            Но чтобы делом месть
            Над нею произвесть,
Собрав Венера ложь и всяку небылицу,
Велела наскоро в дорожну колесницу
Шестнадцать почтовы́х зефиров заложить,—
И наскоро летит Амура навестить.
Читатель сам себе представит то удобно,
Просила ли его иль так, или подобно,
Пришед на Душеньку просить и доносить:

«Амур, Амур! вступись за честь мою и славу,
      Яви свой суд, яви управу.
Ты знаешь Душеньку иль мог о ней слыхать:
Простая смертная, ругаяся богами,
Не ставит ни во что твою бессмертну мать;
      Уже и нашими слугáми
      Осмелилась повелевать
И в областях моих над мной торжествовать;
Могу ли я сносить и видеть равнодушно,
Что Душеньке одной везде и все послушно!
За ней гоняяся, от нас отходят прочь
Поклонники, друзья, амуры и зефиры,
И скоро Душеньке послушны будут ми́ры.
Юпитер сам по ней вздыхает день и ночь,
И слышно, что берет себе ее в супруги,
Гречанку наглую, едва ли царску дочь,
Забыв Юнонины и верность и услуги!
Каков ты будешь бог и где твой будет трон,
Когда от них другой родится Купидон,
Который у тебя отымет лук и стрелы
И нагло покорит подвластны нам пределы?
Ты знаешь, сколь сыны Юпитеровы смелы:
По воле ходят в небеса
И всякие творят на свете чудеса.
И можно ли терпеть, что Душенька собою,
Без помощи твоей, во всех вселяет страсть,
Какую возжигать один имел ты власть?
Она давно уже смеется над тобою
И ставит в торжество себе мою напасть.

      За честь свою, за честь Венеры
      Яви ты строгости примеры;
Соделай Душеньку постылою навек,
            И столь худою,
            И столь дурною,
Чтоб каждый от нее чуждался человек;
Иль дай ты ей в мужья, кто б всех сыскался хуже,
Чтобы нашла она себе тирана в муже
            И мучила б себя,
            Жестокого любя;
      Чтоб тем краса ее увяла,
      И чтобы я покойна стала».
      Амур желал тогда пресечь
      Сию просительную речь.
      Хотя богинь он ведал свойство
      Всегда соперниц клеветать,
      Но должен был привесть в спокойство
      Свою прогневанную мать
      И ей впоследок обещать
За дерзость Душеньку порядком постращать.
Услышав те слова, амуры ужаснулись,
Весельи ахнули, и смехи содрогнулись.
Одна Венера лишь довольна тем была,
Что гнев на Душеньку неправдой навлекла;
С улыбкою на всех кидая взор приятно,
Сама рядила путь во остров свой обратно,
И для отличности такого торжества
Явила тут себя во славе божества.
Отставлена была воздушна колесница,
Которую везла крылатая станица,
С прохладным роздыхом, порозжую назад.
Богиня, учредив старинный свой парад
И в раковину сев, как пишут на картинах,
Пустилась по водам на двух больших дельфинах.

      Амур, простря свой властный взор,
      Подвигнул весь Нептунов двор.
      Узря Венеру, резвы волны
      Текут за ней, весельем полны.
      Тритонов водяной народ
      Выходит к ней из бездны вод;
      Иной вокруг ее ныряет
      И дерзки волны усмиряет;
      Другой, крутясь во глубине,
      Сбирает жемчуги на дне
      И все сокровища из моря
      Тащит повергнуть ей к стопам.
      Иной, с чудовищами споря,
      Претит касаться сим местам;
      Другой, на козлы сев проворно,
      Со встречными бранится вздорно,
      Раздаться в стороны велит,
      Вожжами гордо шевелит,
      От камней дале путь свой правит
      И дерзостных чудовищ давит.
      Иной, с трезубчатым жезлом,
      На ките впереди верхом,
      Гоня далече всех с дороги,
      Вокруг кидает взоры строги
      И, чтобы всяк то ведать мог,
      В коралльный громко трубит рог;
      Другой, из краев самых дальних,
      Успев приплыть к богине сей,
      Несет отломок гор хрустальных
      Наместо зеркала пред ней.
      Сей вид приятность обновляет
      И радость на ее челе.
      «О, если б вид сей,— он вещает,—
      Остался вечно в хрустале!»
      Но тщетно то Тритон желает:
      Исчезнет сей призрак, как сон,
      Останется один лишь камень,
      А в сердце лишь несчастный пламень,
      Которым втуне тлеет он.
      Иной, пристав к богине в свиту,
      От солнца ставит ей защиту
      И прохлаждает жаркий луч,
      Пуская кверху водный ключ.
      Сирены, сладкие певицы,
      Меж тем поют стихи ей в честь,
      Мешают с быльми небылицы,
      Ее стараясь превознесть.
      Иные перед нею пляшут,
      Другие во услугах тут,
      Предупреждая всякий труд,
      Богиню опахалом машут;
      Другие ж, на струях несясь,
      Пышат в трудах по почте скорой
      И от лугов, любимых Флорой,
      Подносят ей цветочну вязь.
      Сама Фетида их послала
      Для малых и больших услуг
      И только для себя желала,
      Чтоб дома был ее супруг.
      В благоприятнейшей погоде
      Не смеют бури там пристать,
      Одни зефиры лишь в свободе
      Венеру смеют лобызать.
      Чудесным действием в то время,
      Как в веяньи пшенично семя,
      Летят обратно беглецы,
      Зефиры, древни наглецы;
      Иной власы ее взвевает,
      Меж тем, открыв прелестну грудь,
      Перестает на время дуть,
      Власы с досадой опускает,
      И, с ними спутавшись, летит.
      Другой, неведомым языком,
      Со вздохами и нежным криком
      Любовь ей на ухо свистит,
      Иной, пытаясь без надежды
      Сорвать покров других красот,
      В сердцах вертит ее одежды
      И падает без сил средь вод.
      Другой в уста и в очи дует,
      И их украдкою целует.
      Гонясь за нею, волны там
      Толкают в ревности друг друга.
      Чтоб, вырвавшись скорей из круга,
      Смиренно пасть к ее ногам;
      И все в усердии Венеру
      Желают провожать в Цитеру.
Не в долгом времени пришла к богине весть,
Которую Зефир спешил скорей принесть,
Что бедство Душеньки преходит всяку веру,
Что Душенька уже оставлена от всех
И что вздыхатели, как будто ей в посмех,
От всякой встречи с ней повсюду удалялись,
Или к отцу ее во двор хотя являлись,
Однако в Душеньку уж боле не влюблялись
      И к ней не подходили вблизь,
А только издали ей низко поклонялись.
      Такой чудес престранный род
      Смутил во Греции народ.
      Бывали там потопы, моры,
      Пожары, хлеба недород,
      Войны и внутренни раздоры,
      Но случай сей для всех был нов.
      Сказатели различных снов
      И вопрошатели богов
      О том имели разны споры.
      Иной предвидел добрый знак,
      Другой сулил напасти скоры.
      Иной, напутав много врак,
      Не сказывал ни так, ни сяк;
      Но все согласно утверждали,
      Что чуд подобных не видали
      Во Греции с начала век.
      Простой народ тогда в печали
      К Венере вопиять притек:
      «За что судьбы к народу гневны?
За что вздыхатели бежали от царевны?»
Известно, что ее отменная краса
Противные тому являла чудеса.
Венера наконец решила всех судьбину:
Явила Греции сокрытую причину,
За что царева дочь теряет прежню честь,
За что против себя воздвигла вышню месть,
      И с видом грозным и суровым,
Царевым сродникам велела быть готовым
            Еще к несчастьям новым,
Предвозвещая им на будущие дни
            Беды́ и страшны муки,
            Пока ее они
            Не приведут к ней в руки.

            Но царь и вся родня
      Любили Душеньку без меры,
Без ней приятного не проводили дня,—
Могли ль предать ее на мщение Венеры?
            И все в единый глас
            Богине на отказ
            Возопияли смело,
      Что то несбыточное дело.
Иные подняли на смех ее алтарь,
      Другие стали горько плакать;
      Другие ж, не дослушав, такать,
      Когда лишь слово скажет царь.
Иные Душеньке в утеху говорили,
      Что толь особая вина
      Для ней похвальна и славна,
Когда, во стыд богинь, ее боготворили;
И что Венеры к ней и ненависть и месть
            Ее умножат честь.
Царевне ж те слова хотя и лестны были,
            Но были бы милей,
Когда бы их сказал какой любовник ей.
      От гордости она скрывала
      Печаль свою при всех глазах,
      Но втайне часто унывала,
      Себя несчастной называла
      И часто, в горестных слезах,
            К Амуру вопияла:
      «Амур, Амур, веселий бог!
      За что ко мне суров и строг?
      Давно ли все меня искали?
      Давно ли все меня ласкали?
      В победах я вела часы,
      Могла пленять, любить по воле;
      За что теперь в несчастной доле?
      К чему полезны мне красы?
      Беднейшая в полях пастушка
      Себе имеет пастуха:
      Одна лишь я ни с кем не дружка,
      Не быв дурна, не быв лиха!
      Одной ли мне любить зазорно?
      Но если счастье толь упорно,
      И так судили небеса,
      То лучше мне идти в леса,
      Оставить всех людей отныне
      И кончить слезну жизнь в пустыне!»
Меж тем как Душенька, тая свою печаль
От всех своих родных, уйти сбиралась вдаль,
Они ее бедой не менее крушились
И сами ей везде искали женихов;
      Но всюду женихи страшились
      Гневить Венеру и богов,
Которы, видимо, противу согласились.
Никто на Душеньке жениться не хотел,
            Или никто не смел.
Впоследок сродники советовать решились
Спросить Оракула о будущих судьбах.
Оракул дал ответ в порядочных стихах,
            И к ним жрецы-пророки
Прибавили еще свои для толку строки;
Но тем ответ сей был не мене бестолков,
И слово в слово был таков:
«Супруг для Душеньки, назначенный судьбами,
Есть то чудовище, которо всех язвит,
Смущает области и часто их крушит,
И часто рвет сердца, питаяся слезами,
И страшных стрел колчан имеет на плечах:
Стреляет, ранит, жжет, оковы налагает,
Коль хочет — на земли, коль хочет — в небесах,
И самый Стикс ему путей не преграждает.
Судьбы́ и боги все, определяя так,
Сыскать его дают особо верный знак:
Царевну пусть везут на самую вершину
Неведомой горы за тридесять земель,
Куда еще никто не хаживал досель,
И там ее одну оставят на судьбину,
На радость и на скорбь, на жизнь и на кончину».

Такой ответ весь двор в боязнь и скорбь привел,
Во всех сомнение и ужас произвел.
            «О праведные боги!
Возможно ль, чтобы вы толико были строги?
      И есть ли в том какая стать,
Чтоб Душеньку навек чудовищу отдать,
К которому никто не ведает дороги?» —
Родные тако все гласили во слезах;
      И кои знали всяки сказки
Представили себе чудовищ злых привязки,
            И лютой смерти страх,
            Иль в лапах, иль в зубах,
            Где жить ей будет тесно.
От нянек было им давно небезызвестно
О существе таких и змеев и духов,
Которы широко гортани разевают,
      И что притом у них видают
      И семь голов, и семь рогов,
      И семь, иль более хвостов.
От страхов таковых родные возмущались;
      Потом, без дальных слов,
Завыли множеством различных голосов;
Царевну проводить до места обещались,
И с нею навсегда заранее прощались.
Не знали только, где была бы та гора,
К которой Душеньку отправить надлежало;
Оракул не сказал, или сказал, да мало,
В которой стороне? Далече ль от двора?
      В какую там явиться пору?
      И как зовут такую гору?
Синай, или Ливан, иль Тавр, или Кавказ?
И кои в Душеньке высокий разум чтили,
            Догадываясь, мнили,
Что должно ехать ей, конечно, на Парнас.
Они наслышались, что некоторы музы
            Имели с ней союзы;
Что Душенька от них училась песни петь
И таинства красот парнасских разуметь;
Но те, которые историю читали,
            Противу предлагали,
Что музы исстари проводят в девстве век,
И никакой туда не ходит человек;
      Что там нельзя найти ей мужа,
К тому ж от севера бывает часто стужа,
            И у Кастальских вод,
            Хоть там дороги святы,
            Нередко замерзал народ.
Иные, изобрав жарчайшие климáты,
Хотели Душеньку во Африку везти,
Где ведали, что есть чудовищи в чести;
Притом, последуя Оракулову гласу,
Хотели именно везти ее к Атласу,
Узнав, что та гора, касаяся небес,
Издревле множеством прославилась чудес;
      И мнили, что, по сей примете,
Оракул точно так сказал в своем ответе.
Тогда смелейшие из плачущей родни
Представили, храня ее цветущи дни,
Что Душеньку легко там могут змеи скушать,
Что в том Оракула никак не должно слушать;
И громогласно все, без дальнего суда,
            Воскликнули тогда,
Что участь Душеньки Оракул сам не ведит
            И что Оракул бредит.

                  В совете наконец
      Родня царевнина, и паче царь-отец,
      За лучше ставили, богов противясь власти,
      Терпеть гонения и всякие напасти,
                  Чем Душеньку везти
                  На жертву без пути.
      Но Душенька сама была великодушна,
      Сама Оракулу хотела быть послушна.
      Иль, может быть, и так, чтоб мне не обмануть,
      Она, прискучив жить с родными без супруга,
      Искала наконец себе такого друга,
                  Кто б ни был, где ни будь;
      И чтоб родным была видна ее услуга,
      В решительных словах сама сказала им:
      «Я вас должна спасать несчастием моим.
      Пускай свершается со мною вышня воля;
      И если я умру, моя такая доля».

      Меж тем как Душенька вещала так отцу,
      И царь и весь совет пустились плакать снова
      И в скорби не могли тогда промолвить слова,
      Лишь токи слез у всех ручьились по лицу.
      Но самую печаль, в прегорестнейшем плаче,
      Впервые зрел, кто зреть тогда царицу мог:
      Рвалась и морщилась она пред всеми паче,
      И, память потеряв, валялась как без ног;
            Иль в горести, теряя меру,
            Ругала всячески Венеру;
            Иль, крепко в руки ухватя
            Свое любезное дитя,
            Кричала громко пред народом
            И всем своим клялася родом,
                  Доколь она жива,
      Не ставить ни во что Оракула слова,
            И что ни для какого чуда
            Не пустит дочери оттуда.
      Хотя ж кричала то во всю гортанну мочь,
      Однако вопреки Амур, судьбы и боги,
      Оракул и жрецы, родня, отец и дочь
      Велели сухари готовить для дороги...

      <...> Царевна наконец умом
      Решила неизвестность в том,
      Как все дела своим судом
      Она решила обычайно,
      Сказала всей родне своей,
Чтоб только в путь ее прилично снарядили
      И в колесницу посадили,
      Пустя по воле лошадей,
      Без кучера и без вожжей:
      «Судьба,— сказала,— будет править,
      Судьба покажет верный след
      К жилищу радостей иль бед,
      Где должно вам меня оставить».
      По таковым ее словам
      Не долго были сборы там.
            Готова колесница,
Готова царска дочь, и вместе с ней царица,
Котора Душеньку, не могши удержать,
            Желает провожать.
Трону́лись лошади, не ждав себе уряда:
      Везут ее без поводов,
      Везут с двора, везут из града
И, наконец, везут из крайних городов.
      В сей путь, короткий или дальный,
      Устроен был царем порядок погребальный:
      Шестнадцать человек несли вокруг свечи́
      При самом свете дня, подобно как в ночи;
      Шестнадцать человек, с печальною музыкой,
      Унывный пели стих в протяжности великой;
      Шестнадцать человек, немного тех позадь,
            Несли хрустальную кровать,
      В которой Душенька любила почивать;
      Шестнадцать человек, поклавши на подушки,
      Несли царевнины тамбуры и коклюшки,
      Которы клала там сама царица-мать,
      Дорожный туалет, гребенки и булавки
      И всякие к тому потребные прибавки.
      Потом в параде шел жрецов усатых полк,
      Стихи Оракула неся перед собою.
      Тут всяк из них давал стихам различный толк,
      И всяк желал притом скорей дойти к покою...
Книга вторая
(Отрывки)
      Но где возьму черты
Представить страх, какой являла вся природа,
Увидев Душеньку в пространстве темноты,
Оставшу без отца, без матери, без рода,
      И, словом, вовсе без людей,
      Между драконов и зверей?
Тут всё, что царска дочь от нянюшек слыхала
И что в чудеснейших историях читала,
Представилось ее смущенному уму.
Страшилища духов, волшебные призрáки,
Различных там смертей являли ей признáки
И мрачной ночи сей усугубляли тьму.
Но Душенька едва уста свои открыла
Промолвить жалобу, не высказав кому,
      Как вдруг чудесна сила
На крылех ветренних взнесла ее над мир.
      Невидимый Зефир,
Ее во оный час счастливый похититель,
      И спутник и хранитель,
Неслыханну дотоль увидев красоту,
Запомнил Душеньку уведомить сначала,
Что к ней щедротна власть тогда повелевала
Ее с почтением восхитить в высоту;
И, мысли устремив к особенному диву,
Взвевал лишь только ей покровы на лету.
Увидя ж Душеньку от страху еле живу,
Оставил свой восторг и страх ее пресек,
Сказав ей с тихостью, приличною Зефиру,
Что он несет ее к блаженнейшему миру —
К супругу, коего Оракул ей прорек;
Что сей супруг давно вздыхает без супруги;
            Что к ней полки духов
            Назначены в услуги,
И что он сам упасть к ногам ее готов,
И множество к тому прибавил лестных слов.
Амуры, кои тут царевну окружали,
И уст улыбками и радостьми очес
Отвсюду те слова согласно подтверждали.
Не в долгом времени Зефир ее вознес
К незнаемому ей селению небес,
Поставил средь двора и вдруг оттоль исчез.

Какая Душеньке явилась тьма чудес!
Сквозь рощу миртовых и пальмовых древес
Великолепные представились чертоги,
Блестящие среди бесчисленных огней,
И всюду розами усыпаны дороги;
Но розы бледный вид являют перед ней
И с неким чувствием ее лобзают ноги.
Порфирные врата, с лица и со сторон,
Сафирные столпы, из яхонта балкон,
Златые куполы и стены изумрудны
Простому смертному должны казаться чудны:
Единым лишь богам сии дела не трудны.
Таков открылся путь — читатель примечай —
Для Душеньки, когда из мрачнейшей пустыни
Она во образе летящей вверх богини,
Нечаянно взнеслась в прекрасный некий рай.
В надежде на богов, бодряся их признáком,
      Едва она ступила раз,
      Бегут навстречу ей тотчас
Из дому сорок нимф в наряде одинаком:
Они старалися приход ее стеречь;
И старшая из них, с пренизким ей поклоном,
От имени подруг почтительнейшим тоном
Сказала должную приветственную речь...

<...> Светило днéвное уже склонилось к лесу,
Над домом черную простерла ночь завесу,
            И купно с темнотой
Ввела царевнина супруга к ней в покой,
В котором крылося несчастно непокорство.
      И если повести не лгут,
Прекрасна Душенька употребила тут
            И разум, и проворство,
            И хитрость, и притворство,
      Какие свойственны женáм,
Когда они, дела имея по ночам,
Скорее как-нибудь покой дают мужьям.
Но хитрости ль ее в то время успевали,
Иль сам клонился к сну грызением печали,—
      Он мало говорил, вздохнул,
            Зевнул,
            Заснул.

         Тогда царевна осторожно
         Встает толь тихо, как возможно,
         И низу, по тропе златой,
         Едва касаяся пятой,
         Выходит в некакий покой,
         Где многие от глаз преграды
         Скрывали меч и свет лампады.
         Потом с лампадою в руках
         Идет назад, на всякий страх,
         И с вображением печальным
         Скрывает меч под платьем спальным;
         Идет и медлит на пути,
         И ускоряет вдруг ступени,
         И собственной боится тени,
         Бояся змея там найти.
         Меж тем в чертог супружний входит.
         Но кто представился ей там?
         Кого она в одре находит?
         То был... но кто?.. Амур был сам;
         Сей бог, властитель всей натуры,
         Кому покорны все амуры.
         Он в крепком сне, почти нагой,
         Лежал, раскинувшись в постеле,
         Покрыт тончайшей пеленой,
         Котора сдвинулась долой
         И частью лишь была на теле.
         Склонив лицо ко стороне,
         Простерши руки обоюду,
         Казалось, будто бы во сне
         Он Душеньку искал повсюду.
         Румянец розы на щеках,
         Рассыпанный поверх лилеи,
         И белы кудри в трех рядах,
         Вьючись вокруг белейшей шеи,
         И склад, и нежность всех частей,
         В виду, во всей красе своей,
         Иль кои крылися от вида,
         Могли унизить Адонида,
         За коим некогда, влюблясь,
         Сама Венера, в дождь и в грязь,
         Бежала в дикие пустыни,
         Сложив величество богини.
         Таков открылся бог Амур,
         Таков, иль был тому подобен,
         Прекрасен, бел и белокур,
         Хорош, пригож, к любви способен.
         Но в мыслях вольных без препятств,
         За сими краткими чертами,
         Читатели представят сами,
         Каков явился бог приятств
         И царь над всеми красотами.

Увидя Душенька прекрасно божество
Наместо аспида, которого боялась,
Видение сие почла за колдовство,
Иль сон, или призрáк, и долго изумлялась;
И видя, наконец, что каждый видеть мог,
Что был супруг ее прекрасный самый бог,
Едва не кинула лампады и кинжала,
И, позабыв тогда свою приличну стать,
Едва не бросилась супруга обнимать,
Как будто б никогда его не обнимала.
Но с удовольствием жаждающих очей
Остановлялась тут стремительность любовна;
И Душенька тогда, недвижна и бессловна,
Считала ночь сию приятней всех ночей.
Она не раз себя в сем диве обвиняла,
Смотря со всех сторон, что только зреть могла,
Почто к нему давно с лампадой не пришла,
Почто его красот заране не видала;
Почто о боге сем в незнании была
И дерзостно его за змея почитала.
            Впоследок царска дочь,
            В сию приятну ночь
            Дая свободу взгляду,
Приближилась, потом приближила лампаду,
      Потом, нечаянной бедой,
При сем движении, и робком и несмелом,
      Держа огонь над самым телом,
            Трепещущей рукой
Небрежно над бедром лампаду наклонила
      И, масла часть пролив оттоль,
Ожогою бедра Амура разбудила.
      Почувствуя жестоку боль,
Он вдруг вздрогну́л, вскричал, проснулся
И, боль свою забыв, от света ужаснулся;
Увидел Душеньку, увидел также меч,
            Который из-под плеч
            К ногам тогда скользнулся;
            Увидел все вины́
Или признáки вин зломышленной жены;
      И тщетно тут она желала
      Сказать несчастья все с начала,
Какие в выправку сказать ему могла.
Слова в устах остановлялись;
И свет и меч в винáх уликою являлись,
И Душенька тогда, упадши, обмерла.
Книга третия
Бывала Душенька веселостей душою,
Бывала Душенька большою госпожою;
Бывало в прошлы дни, под кровом у небес,
            Когда б лишь капля слез
            Из глаз ее сверкнула,
Или бы Душенька о чем-нибудь вздохнула,
Или б поморщилась, иль только бы взглянула,
      В минуту б для ее услуг
      Полки духов явились вкруг,
С водами, спиртами, из разных краев света;
И сам бы Эскулап, хотя далеко жил,
            Тотчас бы сыскан был
Пощупать, посмотреть иль просто для совета,
И всю б свою для ней науку истощил.
Когда же во дворе рассеялися слухи,
Что Душенька в раю преслушала закон
И что ее за грех оставил Купидон,
Оставили ее и все прислужны духи...
            <...> Но Душенька дотоль в раю
            Была супругою Амура,
            И участь Душенька свою
            Утратила потом, как дура.
Утратила любовь превыше всех утех,
Любовь нежнейшего любовника и друга,
Иль паче божества под именем супруга.
Проступок свой тогда вменяя в крайний грех,
Жарчайшею к нему любовью пламенела;
      Стократ она, в поправку дела,
      Прощения просить хотела
У мужа, у богов, у каждого и всех,
Но способов к тому в пустыне не имела:
В пустыне сей никто — ни человек, ни бог —
Ни видеть слез ее, ни слышать слов не мог.

Амур в сей час над ней невидимо взвивался,
Тая свою печаль во мраке черных туч;
И если проницал к нему надежды луч,
Надеждой Душеньку утешить он боялся.
      Он ею тайно любовался,
Поступки он ее украдкой примечал,
Ее другим богам в сохранность поручал,
И, извиняя в ней поспешность всякой веры,
Приписывал вину одним ее сестрам.
Известно то, что он, по проискам Венеры,
Царевну должен был тогда предать судьбам,
      И что в толико лютой части,
Спасая жизнь ее от злобствующей власти,
Какою ей тогда Венерин гнев грозил,
Противу склонности повсюду ухищрялся,
Против желания повсюду притворялся,
Как будто б он уже царевну не любил,
Не смея же ей сам явить свои прислуги,
            Он эху той округи
            Строжайший дал приказ,
Чтоб эхо всяку речь царевнину внимало
            И громко повторяло
            Слова ее сто раз.
«Амур, Амур!» — она вскричала...
И, может быть, что речь еще бы продолжала,
Как некий бурный шум средь облак в оный час
На время прекратил ее плачевный глас.
      На вопль отчаянной супруги,
Который поразил и горы, и леса
      Печальной сей округи,
Который эхо там, во многи голоса,
Несло наперехват под самы небеса,
Амур, предавшися движенью некой страсти,
      Забыв жестоку боль бедра
      И все, что было с ним вчера,
Едва не позабыл уставы вышней власти,
Едва не бросился с высоких облаков
К ногам возлюбленной, без всяких дальних слов,
      С желаньем навсегда отныне
      Оставить пышности небес
      И с нею жить в глухой пустыне,
      Хотя б то был дремучий лес.
Но, вспомнив, нежный бог, в жару своих желаний,
Несчастливый предел толь лестных упований
И гибель Душеньки, строжайшим ей судом
      Грядущую потом,
Умерил страсть свою, вздохнул, остановился,
И к Душеньке с высот во славе он спустился:
      Предстал ее глазам,
Предстал... и так, как бог, явился;
Но, в угождение Венере и судьбам,
Воззрел на Душеньку суровыми очами,
И так, как бы ее оставил он навек,
Гневливым голосом, с презором произрек
Строжайшую ей часть, предписанну богами:
«Имей,— сказал он ей,— отныне госпожу,
Отныне будешь ты Венериной рабою,
Отныне не могу делить утех с тобою,
Но злобных сестр твоих я боле накажу».

«Амур, Амур!» — опять царевна возгласила...
            Но он при сих словах,
Не внемля, что она прощения просила,
            Сокрылся в облаках!
Сокрылся и потом в небесный путь пустился,
            И боле не явился.
      Болтливы эхи дальних мест,
Которы, может быть, наукой от Венеры,
Подслушивали речь из ближней там пещеры
И видели его свиданье и отъезд,
Впоследок разнесли такую в мир огласку,
            За быль или за сказку,
            За правду иль прилог,
Что будто, чувствуя жестокую ожогу,
Амур прихрамывал на раненую ногу;
            И будто бы сей бог,
Сбираясь к небесам в обратную дорогу,
Лучом своим и сам царевну опалил
И множество древес сим жаром повалил.
Но как то ни было, любови ль нежной сила
Или особая господствующа власть
Соделывала в ней мучительную страсть:
Супружню всю она суровость позабыла,
Лишь только помнила, кого она любила
И дерзостью своей чего себя лишила.
Чего ей ждать тогда осталось от небес?
В отчаяньи, пролив потоки горьких слез,
Наполнив воплями окружный дол и лес,
«Прости, Амур, прости!» — царевна вопияла
      И в тот же час лихой,
Бездонну рытвину увидев под горой,
С вершины в пропасть рва пуститься предприяла,
Пошла, заплакала с платочком на глазах,
Вздохнула! ахнула!.. и бросилась в размах.
Амур оставил ли зефиров без наказа,
Велел ли Душеньку стеречь на всех горах,
Читатель может сам увидеть то в делах.
В тот час и в тот момент усердный Скоромах—
Зефир, слуга ее при ветренных путях,—
Увидев царску дочь в толь видимых бедах,
Не ждал себе о том особого приказа,
Оставил все дела в высоких небесах,
      Тряхнул крылом, порхнул три раза,
И Душеньку тогда, летящую на низ,
Прикрыв воскрылием своих воздушных риз
От всякой наглости толпы разносторонной,
            Как должно подхватил,
            Как должно отдалил
            От пропасти бездонной,
            И тихо положил
На мягких муравах долины благовонной.
Он тихим дханием там воздух растворил,
Бореям дерзким дуть над нею запретил
      И долго прочь не отходил,
      Забыв свою любезну Флору...

<...> Несчастна Душенька, не в многие минуты,
            Неся на смерть красу,
            Явилася в лесу;
            Не в многие минуты,
            Кончая скорби люты
            И плачась на судьбу,
            Явилась на дубу;
Избрав крепчайший сук, последний шаг ступила
И к суку свой платок как должно прицепила,
И в петлю Душенька головушку вложила;
            О, чудо из чудес!
            Потрясся дол и лес!
Дубовый грубый сук, на чем она повисла,
С почтением к ее прекрасной голове
Погнулся так, как прут, изросший в вешни числа,
И здраву Душеньку поставил на траве;
И все тогда суки, на низ влекомы ею,
            Иль сами волею своею,
            Шумели радостно над нею,
            И, съединяючи концы,
            Свивали разны ей венцы.
Один лишь наглый сук за платье зацепился,
И Душенькин покров вверху остановился.
            Тогда увидел дол и лес
            Другое чудо из чудес!
И горы вскликнули громчае сколь возможно,
Что Душенька была прекрасней всех неложно;
И сам Амур тогда, смотря из облаков
Прилежным взором, то оправдывал без слов,
Меж тем как Душенька в живущих оставалась,
Как бытностью ее натура красовалась,
Явился ей еще удобный смерти род,
Которым чаяла окончить свой живот.
      Не могши к дубу прицепиться,
      Она решила утопиться.
            На случай сей река
            Была недалека.
      Царевна с берега крутого,
Где дно реки от глаз скрывалось под водой,
            На смерть пустилась снова.
      Но вдруг, противною судьбой,
Поехала она на щуке шегардой;
И, ехав по верху опаснейшей дороги,
Мочила Душенька лишь только хвост и ноги.
К хранению ее прибавлен был конвой:
            Другие тут же щуки,
Наукой от богов, иль просто без науки,
      Собравшися, как должно, в строй,
От всяких случаев царевну ограждали
И в путь с плесканием ее препровождали.
            Иные говорят,
Что будто в щуках там приметили наяд
      И что наяды эскадроном
      Явились к Душеньке с поклоном.
Не знаю, правда ль то, лишь нет сомненья в оном,
Что некие тогда из сих наяд, иль рыб,
Которых род с рекой от времени погиб,
Служив дотоль в раю под счастливым законом,
За Душенькою тут спешили вслед догоном,
            В старинном их строю
Признать по должности владычицу свою,
      Забыв, что бог прекрасна рая,
С тех пор как райску жизнь в ничто преобратил,
      Служивших там, как бы карая,
      Оттоль на волю распустил.
Несчастна Душенька, сколь много ни старалась
      В речном потоке утонуть,
Но щукою неслась благополучно в путь,
И с берега она к другому добиралась.
В сих муках тщетно жизнь кляла
      И тщетно снова смерть звала;
На зов плавучий сонм вопил единогласно,
            Что Душенька в бедах,
            Без пользы и напрасно
      Стремится кончить жизнь в водах;
Что боги пусть продлят прекрасны годы,
И что ее на смерть отнюдь не примут воды.
Остался наконец единый смерти род,
Который Душенька еще не испытала;
Она еще себя надеждою питала,
Что, может быть, огнем скончает свой живот,
      Вдали в то время дым курился:
      Ко смерти новый путь открылся,
      И Душенька пошла на дым;
      И случаем тогда, видущим, иль слепым,
            Пришла к речному брегу
            И там на муравах
            Нашла огонь в дровах,
            К рыбачьему ночлегу.
            Хозяин оных дров,
            Престарый рыболов
            В ладье своей на лов
            Отплыл во оно время.
            Царевна жизни бремя
            Легко могла пресечь:
            Могла себя сожечь
            В пустом широком поле,
            В просторе и на воле.
            Никто б ее извлечь,
            Никто б не мог оттоле,
            Когда бы небеса
            От смертного часа
            Ее не отдалили
            И новы чудеса
            Над ней не сотворили.
Она, сказав ко всем последние слова,
Лишь только бросилась во пламень на дрова,
      Как вдруг невидимая сила
      Под нею пламень погасила...

<...> Амур жестокость зол подобно ощущал,
Он все ее беды иль видел, или знал.
Но для чего ее оставил он без стражи,
Когда она несла горшечек адской сажи?
Читатель сей вопрос решит, конечно, сам;
      Угодно было так судьбам,
      Угодно было так Венере,
      Чтоб Душенька была черна,
      Чтоб Душенька была дурна
      И крылась от людей в пещере.
      Амур отвержен был в Цитере
      И, в небе быв тогда без сил,
      Беде нарочно попустил,
      Чтоб тем обезоружить злобу,
Котора Душеньку могла привесть ко гробу.
            Для редкости сих дел,
            Повсюду мир шумел
О роде Душеньки, об участи, о летах,
            О всех ее приметах.
            Дошла впоследок весть,
            Чрез слух иль как ни есть,
            К сестрам ее коварным,
Что Душенька в раю с супругом лучезарным
            Недолго пожила;
Что изгнана оттоль за некаки дела
И что напóследи, скитаяся без дела,
            Иссохла, подурнела
            И страшно почернела.
Они устроили на случай торжество
            И громко всем трубили,
Что Душеньку везде грехи ее губили
И что за то ее карает божество.
Превратным разумам любови существо
            Неведомо и странно.
            Сестры царевны сей,
            Навлекши скорби ей
И все ее дела ругая беспрестанно,
Отнюдь не мыслили во мраке клеветы,
Что Душенька, лишась наружной красоты,
Могла Амуром быть любима постоянно.
Амур, напастями царевны отвлечен,
Стремил старание к единому лишь виду,
Чтоб гнев судеб к ней был, сколь можно, облегчен,
Как будто бы забыл от сестр ее обиду;
Но после обратил их наглость им же в казнь:
На торжество сих сестр нарочного отправил,
Который от него, как должно, их поздравил;
Благодаря притом за дружбу и приязнь,
Прибавил, что Амур любовью к ним пылает
И с нетерпением увидеть их желает,
      И только ждет, без дальних слов,
Чтобы они, взошед на каменную гору,
Какая выше всех представится их взору,
      Оттуда бросилися в ров;
И что потом Зефир минуты не утратит,
Тотчас летящих их подхватит,
            Помчит наверх в небесный край
            И прямо постановит в рай,
А там Амур явит им должные услуги,
Намерясь купно взять обеих их в супруги.

      Услыша толь приятну речь,
Сестры царевнины от радости вскружились:
      Скорей коней велели впречь,
      В богаты платья нарядились;
Не прочили белил, ни мушек, ни румян,
            Опрыскались водами,
            Намазались духами,
Хулили Душеньку, за дерзость и обман,
Отправились к горе и там, с крутой вершины,
      Спешили броситься в стремнины.
Но их Зефир потом наверх не подхватил,
      А дул, как видно, только в тыл;
И в райское они жилище не попали,
Лишь только головы себе, летя, сломали.
Карая тако злость, меж тем прекрасный бог
Подробну ведомость имел со всех дорог,
От всех лесов и гор, где Душенька являлась,
            И, сведав, что она
            От всех удалена,
            В средине гор скрывалась,
      Донес богам о том сполна;
Донес, что Душенька была уже черна,
            Суха, худа, дурна;
И упросил тогда смягченную Венеру,
Чтоб было наконец дозволено ему,
            Открыто самому,
      Явиться к Душеньке в пещеру.
Но как представился тогда его очам
      Предмет любови постоянной?
Несчастна Душенька, в печали несказанной,
Не ела, не пила, не зрела света там.
      Читатель должен знать сначала,
      Что Душенька тогда лежала;
            Но боком, иль ничком,
            Спала или дремала,
            Не ведаю о том
И не хочу искать свидетельства для веры:
Лишь знаю, что она лежала на фате
            У входа сей пещеры,
Скрывая голову в пещерной темноте;
А часть оставшая являлась в красоте
            На зрелище пред входом;
И быть тогда могла признáком и довóдом,
            Когда б любовный бог
О точности вещей иметь сомненье мог.
Зефиры видели и свету возвестили,
Что Душеньку Амур издалека узнал
И руку у нее, подшедши, целовал;
Но скоро их из глаз обоих упустили.
      Проснувшись, Душенька тогда
Взглянула, ахнула! закрылась от стыда,
      Уйти в пещеру торопилась,
И тамо, наконец, с Амуром изъяснилась,
      Неведомо в каких словах;
А только ведомо всему земному кругу
Взаимное от них прощение друг другу
            Во всех досадах и винах.

      Амур потом, при всей свободе,
      Велел публиковать в народе
Старинну грамоту, котору сам Зевес,
В утеху всех дурных, на землю дал с небес;
            И всюду, слово в слово,
Та грамота тогда твердилася занóво:
«Закон времен творит прекрасный вид худым,
Наружный блеск в очах преходит так, как дым,
Но красоту души ничто не изменяет,
Она единая всегда и всех пленяет».

Слова сии Амур твердя повсюду сам,
Представил грамоту Венере и богам,
А вместе с грамотой и Душеньку представил,
Котору в черноте дурною он не ставил.
            Юпитер, покачав
            Разумной головою,
            Амуру дал устав,
            По силе старых прав,
Чтоб век пленялся он душевной красотою,
И Душенька была б всегда его четою.
      Сама богиня красоты,
Из жалости тогда, иль некакой тщеты,
      Как то случается обычно,
      Нашла за должно и прилично,
            Чтобы ее сноха,
Терпением своим очистясь от греха,
Наружну красоту обратно получила,—
Небесною она росой ее умыла,
И стала Душенька полна, цветна, бела,
            Как преж сего была.
Амур и Душенька друг другу равны стали,
И боги все тогда их вечно сочетали.
Он них родилась дочь, прекрасна так, как мать;
            Но как ее назвать,
В российском языке писатели не знают,
Иные дочь сию Утехой называют,
Другие — Радостью, и Жизнью, наконец;
      И пусть, как хочет, всяк мудрец
На свой зовет ее особый образец,
Не пременяется названием натура:
Читатель знает то, и знает весь народ,
      Каков родиться должен плод
      От Душеньки и от Амура.
<1783>

 КОММЕНТАРИИ 
      Душенька. Впервые — «Душенька, древняя повесть в вольных стихах». — СПб., 1783. Печатается по изд.: Богданович И. Ф. Стихотворения и поэмы. — Л., 1957 (Библиотека поэта. Большая серия).
      Предисловие от сочинителя.
      ...Будучи побужден к тому печатными и письменными похвалами, какие сочинению моему сделаны. — По-видимому, имеется в виду положительная анонимная рецензия в «Прибавлениях к „Московским ведомостям“» (1783. — № 96. — 2 декабря), а также похвала «Душеньке» в «Собеседнике любителей российского слова» (1783. — Ч. 9).
      Хлоя — героиня любовного романа греческого писателя Лонга (II—III вв.), в котором рассказывается о том, как, покинутые своими родителями, юные герои произведения полюбили друг друга в обстановке пастушеской жизни.
      Видец — вид.
Книга первая
      Феб — второе имя бога Аполлона.
      Иппокрена — в греческой мифологии источник вдохновения, который возник от удара копытом крылатого коня Пегаса на горе муз Геликоне.
      Си́ры — осиротелые.
      ...Гомер, отец стихов // Двойчатых... — т. е. имеющих обязательную цезуру (паузу внутри стихотворной строки), разделяющую стих на две части.
      ...Рифмы холостые. — Здесь имеется в виду так называемый «холостой стих» — термин старой русской поэтики, бытующий и в настоящее время: незарифмованная строка среди рифмованных стихов.
      ...Без сочетания законного в стихах... — т. е. что стихи не всегда будут рифмоваться.
      Апулей (ок. 125 — ок. 180) — древнеримский писатель, автор произведения «Метаморфóзы в XI книгах». В древности оно было известно также под названием «Золотой осел» (впервые у писателя IV века Августина). Эпитет «золотой» указывал на высокую оценку книги читателями. Само слово «метаморфозы» греческое и означает «превращения».
      Де ла Фонтен — Лафонтéн Жан де (1621—1695) — французский писатель, прославленный баснописец; кроме басен, писал стихотворные сказки, комедии и поэмы.
      Грации — в римской мифологии три богини красоты, изящества и радости. Соответствуют греческим харитам.
      ...Известен Ликаон, // Которого писал историю Назон... — Ликаон — в греческой мифологии царь Аркадии, отличавшийся жестокостью и нечестивостью. За убийство собственного сына Зевс превратил Ликаона в волка, о чем рассказывает римский поэт Публий Овидий Назон в «Метаморфозах».
      Щеть — щетина.
      В Москве на маскараде... Имеется в виду маскарад «Торжествующая Минерва», устроенный в Москве 30 января — 2 февраля 1763 года, завершавший празднества по случаю коронации Екатерины II.
      Овидий — Публий Овидий Назон (43 до Рождества Христова — ок. 18), римский поэт, автор любовных элегий и посланий, поэмы «Наука любви», «Метаморфоз» (о превращениях людей и богов в животных, созвездия и пр.).
      Церасты — в греческой мифологии рогатые люди; превращение их в быков описано в «Метаморфозах» Овидия.
      Цекропы — в греческой мифологии народ, превращенный в обезьян. Эту легенду также пересказал в своих «Метаморфозах» Овидий.
      Тантал — в греческой мифологии царь Фригии. Как и Ликаон, Тантал на пиру пытался накормить богов мясом собственного сына. За это был наказан в подземном царстве вечными мучениями: стоя по горло в воде, он не может напиться, так как вода тотчас отступает от губ; с окружающих его деревьев свисают спелые плоды, которые вздымаются вверх, как только Тантал протягивает к ним руку. Отсюда выражение «Танталовы муки».
      Сизиф — в греческой мифологии разбойник, убитый Тезеем. После смерти в Аиде должен был вкатывать на гору камень, который затем скатывался вниз. Отсюда выражение «Сизифов труд».
      Иксион — в греческой мифологии царь, который за убийство родственника и преследование супруги Зевса Геры был прикован в Аиде к вечно вертящемуся огненному колесу.
      Зефиры — теплые ветры.
      Юнóна — в римской мифологии одна из верховных богинь, супруга Юпитера. Соответствует греческой богине Гере.
      Купидóн — в римской мифологии божество любви, олицетворение любовной страсти; то же, что Амур или греческий Эрот. Купидоны часто изображались в виде шаловливых мальчиков.
      Юпитер — в римской мифологии верховный бог, соответствует греческому Зевсу.
      Тритон в римской мифологии морской демон. Изображается в виде человека с рыбьим хвостом.
      Флора — в римской мифологии богиня цветов и весны.
      Фетида — в греческой мифологии морская богиня, мать Ахилла.
      Лобызать — целовать.
      Цитера (или Кифера) — остров в Греческом архипелаге, место культа Венеры (Афродиты). Там находился посвященный ей храм.
      Оракул — у древних греков, римлян жрец, который передавал предсказания, якобы исходившие от божества.
      Стикс — в греческой мифологии божество одноименной реки в царстве мертвых.
      ...У Кастальских вод. — Имеется в виду источник на Парнасе, посвященный Аполлону и музам; символ вдохновения.
      Атлас (или Атлант) — в греческой мифологии титан, державший на своих плечах небесный свод. У Овидия в «Метаморфозах» упоминается об Атласе как горе в Африке.
      Уряд — порядок. Уряжать — украшать, наряжать.
      Тамбу́ры (или тамбур) — род вышивания, при котором материю натягивали на пяльцы и придерживали ремнями.
      Коклю́шки — мелкие прямоугольные брусочки, которые подвешивались к ниткам во время плетения кружев.
Книга вторая
      Очес — очей, глаз.
      Порфирные врата — врата из порфирита, вулканической породы зеленого цвета.
      Сафирные столпы — колонны из сапфира, драгоценного камня синего или голубого цвета.
      Адонид (или Адонис) — финикийское божество, олицетворение умирающей и воскресающей природы. В греческих мифах — возлюбленный богини Афродиты.
      Аспид — ядовитая змея.
Книга третия
      Эскулáп — бог врачевания у римлян.
      ...С презором произрек... — высокомерно, надменно произнес.
      Прилог — вымысел, ложь.
      Ная́ды — в греческой мифологии нимфы, рек, ручьев и озер.
      Ку́пно — вместе, совокупно. 
