Николай Дмитриевич Телешов

1867—1957
 

БЕЛАЯ ЦАПЛЯ
I
      Далеко на севере, среди студеного моря, на одиноком острове раскинулось королевство, погруженное чуть не круглый год в холодные сумерки и туманы. Зима была здесь длинная, а лето короткое. Дикие скалы лишь ненадолго бывали покрыты седыми мхами, а затем опять их заносило снегом.
      Мало тут было зелени и цветов, но люди, жившие в королевстве, любили свою родину, свое суровое море, любили и ценили всякую жизнь, всякую былинку, а бледные цветы их полей радовали их больше, чем радуют роскошные цветники избалованных жителей юга. Поэтому, когда наступала весна и солнце ласково пригревало землю, король устраивал пышный народный праздник, к которому все готовились еще с осени и которого с нетерпением дожидались целую долгую зиму.
      Обыкновенно к этому празднику съезжались в гости чужеземные принцы. Все любили старого короля за ум и редкую доброту, всем хотелось научиться у него заботам о людях, которым, несмотря на стужу и долгую зиму, жилось легко и хорошо в королевстве.
      У короля была красавица дочь, принцесса Изольда. Такая же добрая, как отец, она всегда помогала больным и несчастным, и король одобрял в ней эти стремления. Он говорил ей, что настоящее счастье только и есть в милосердии, а если мы будем жестоки, то и нам самим изменит наше счастье.
      Быстро пролетело веселое лето... Угрюмо и пустынно стало холодное море. Серое, точно сталь, оно тяжело колышется под напором ледяного ветра; взбушует, взревет и снова затихнет, то скрежещет плавучими льдами, то завоет, то вдруг замолчит. Но бушует ли оно, молчит ли — нет в него веры: оно одинаково сурово и неприветливо. Солнце уже не проглядывает сквозь серые тучи, над голыми скалами вновь ползут тяжелые туманы... Все приумолкло. Наступила долгая, томительная зима.
      Всякий день принцесса Изольда, задумавшись, подходила к окну дворца, к тому высокому большому окну, из которого был виден замерзший, покрытый снегом берег, а за ним далеко серою полосою виднелось море, сливавшееся с небом, таким же серым и неприветливым.
      Подолгу простаивала здесь Изольда, вспоминая недавнее лето. Где те цветы, которые вплетала она в свои волосы? Где свежая зелень, ясные, теплые ночи, веселые песни?.. Все унесла зима. Ничего не осталось.
      — О чем ты грустишь, моя милая дочь? — спрашивал король, видя Изольду печальной и задумчивой возле окна. — Что ты глядишь все на море?
      — Наш море свирепо, — отвечала Изольда. — Много кораблей поглотило оно, и я боюсь за тех, кто поздно уезжает от нас. Я боюсь за принца Сагира.
      — Не бойся, дитя мое, — ласково успокаивал король. — Принц Сагир успел уже миновать опасности. Он плывет теперь на своем корабле, приближаясь к родине. О, как прекрасна его родина, если б ты знала!
      И король начинал рассказывать о прелестях южного моря, о родине принца Сагира — и тем разгонял печальные мысли Изольды.
      — Теперь уже недолго. Пройдет зима, наступит весенний праздник, и принц Сагир вернется к нам. Он привезет тебе всего, чем богата его родина: и плодов, и камней, и металлов, и мы отпразднуем вашу свадьбу так, чтоб ни одно существо в моем королевстве не забыло этого дня: всем милости — от мала и до велика!
      Однажды, когда стояла морозная, лунная ночь, Изольда подошла к окну полюбоваться снежной пустыней. Ночь была так ясна, что видно было все, точно днем, а мороз был такой сильный, что стекло покрылось от него нежным и тонким узором, похожим на тончайшие ветви, на звезды и стрелы.
      Изольда залюбовалась.
      «В день моей свадьбы, — весело подумала она, — я надену наряд такой же, как моя милая родина: белое платье — как снег, серый плащ — как море, а на голову надену убор из тонких стрелок — как узоры мороза, и чтоб сверкали они и искрились, как снежинки при лунном свете!»
      На другой день Изольда приказала готовить, какой замыслила, свадебный наряд. Придворная швея взялась сделать платье, похожее на снег; мастер взялся приготовить плащ стального цвета — моря; но никто не знал, как сделать убор для головы, который походил бы на стрелки мороза.
      Разослали гонцов по всему королевству, обещая награду тому, кто исполнит этот убор, но никто не являлся. Никто не мог выдумать такого убора.
      Наконец пришел к Изольде старик, много и долго странствовавший по свету, и сказал, что может сделать убор, только на это необходимо много времени.
      — Далеко на юге, на берегу одной большой реки, — говорил старик, — живут белые цапли. Их очень много в том краю, потому что их никто не убивает, так как мясо их не годится в пищу, и они живут свободно. Каждую весну у них вырастает на голове белый хохолок, высокий и пышный, с нежными, чудесными волокнами, тонкими, как паутина. В этой стране скоро наступит весна. Нужно торопиться, и если сейчас же поехать туда, то как раз застанешь весну...
      — Так поезжай! — воскликнула Изольда, глядя на старика разгоревшимися от восторга глазами.
      — И если достать хохолок и на нем укрепить мелкие алмазы, то получится именно то, о чем мечтает принцесса. Наша весна наступит еще не скоро. За это время можно съездить и возвратиться как раз к твоей свадьбе.
      — Но как же достать хохолок? — спросила Изольда, радостная и сияющая.
      — Для этого нужно, — ответил старик, таинственно наклоняясь к принцессе, — одну только цаплю... убить.
      — Убить?..
      Принцесса опустила руки и грустно покачала головой.
      — Нет, — тихо возразила она, — не надо мне такого наряда.
      Старик поклонился и вышел.
      Всю ночь не спалось Изольде. Она знала, как огорчился бы отец, если б она согласилась. Но как, должно быть, красив и блестящ будет этот убор!..
      «Белые цапли... — думала Изольда, вспоминая слова старика. — Мясо их не годится в пищу... их не убивает никто... Их много...»
      И если достать хохолок и укрепить на нем алмазы, то будет именно то, о чем она мечтает...
      И ей представлялись будущая весна, принц Сагир, белоснежное платье с серым плащом и искры морозных волокон...
      «Только одну... — продолжала думать Изольда, — только одну убить...»
      И мало-помалу убить одну птицу, хотя и ради прихоти, стало казаться ей не таким уж страшным делом, как вначале: ведь все равно птица умрет — немного раньше или немного позднее... Зато как хорош будет ее свадебный убор! Как будет доволен принц Сагир. Как будет прелестна в этом наряде сама Изольда!
      Так думала принцесса, соблазняясь все более мыслью о наряде. Долго мучилась она над этим вопросом и наконец решилась. Наутро призвала старика и приказала собираться в путь.
      Приближалась уже весна.
      Вся страна готовилась к празднику, на этот раз небывалому. Король в честь дочери-невесты расточал милости, и все были радостны; только Изольда одна оставалась задумчивой, невеселой.
      Уже давно раскаялась она, давно сожалела о том, что поддалась минутному соблазну. Но сделать было уже нельзя ничего, и она старалась меньше думать об этом.
      Зазеленела весенняя трава, весело зашумело море, стали съезжаться принцы, а старик все еще не возвращался. Изольда была даже рада этому и, глядя на свой венчальный наряд, начинала уже придумывать, чем заменить головной убор.
      Приехал с блестящею свитой и дорогими подарками принц Сагир. Уже назначен был день свадьбы и народного праздника и все было готово к великому торжеству.
      Накануне вечером пришел в гавань корабль из далеких стран, а через несколько времени явился во дворец и старик. Поклонившись принцессе, он молча подал ей золоченый ящик. Изольда открыла его и вскрикнула от изумления и восторга.
      На темном бархатном дне ящика лежали развернутые веером тончайшие белые веточки, нежные как пух и белые как снег, а среди них сверкали и искрились чуть видимые алмазы. Лучшего подобия морозного узора невозможно было представить. Это и было то самое, о чем могла лишь мечтать Изольда.
      — О, как прекрасно! — воскликнула она в изумлении. — Как чудесно! Как красиво!
      Но вдруг она замолчала и на минуту закрыла глаза.
      — Ты убил ее? — выговорила она с тревогой.
      — Да, принцесса, — спокойно отвечал старик. — Убил, чтобы срезать с нее этот хохолок. Я срезал и отвез его в большой город, где умеют делать такие замечательные работы из золота и драгоценных камней. Все удивились красоте этих перьев, и много молодых женщин, много торговцев, много всяких людей приходили ко мне любоваться и просили продать им, но я ни на что не соглашался. Я отдал хохолок знаменитому мастеру, лучшему в мире, и рассказал ему о твоем желании. И вот, видишь, что он сделал! — с гордостью указал старик на блестящий убор.
      — Благодарю тебя, — ответила Изольда, закрывая ящик.
      Руки ее дрожали.
      На другой день на месте торжества собралась несметная толпа ликующего народа, чтобы приветствовать жениха и невесту. Все пришли с молодыми зелеными ветвями и цветами, всюду раздавались песни и крики в честь доброго короля.
      — Да здравствует наш добрый король! Да здравствует принцесса Изольда! Да здравствует принц Сагир!
      По обычаю страны король отдавал сам жениху руку дочери перед всем народом, и народ ожидал этого с нетерпением и любопытством.
      Когда вышла принцесса, вся толпа замерла в восхищении — до того была прекрасна Изольда! Одетая в белоснежное платье, с длинной серой мантией, с роскошным убором на голове, она была прекрасна и молода, как весна, царившая вокруг.
      Загремела навстречу ей музыка, раздались восторженные крики и песни, посыпались к подножию ступеней полевые цветы, букеты разных трав и разноцветных мхов — бросали все, чем одарила желанная весна угрюмую родину Изольды.
      Взяв за руку дочь, король подвел ее к принцу Сагиру.
      — Благословляю вас, дети мои, на счастливую жизнь, на добро и пользу нашим народам!
      Вновь загремели трубы, вновь заликовала восторженная толпа, славя короля и новобрачных.
      Весь день и весь вечер шумел и торжествовал народ по всему королевству, а к ночи все собрались к гавани, где стоял королевский корабль, украшенный сверху донизу разноцветными огнями, отражавшимися и игравшими в волнах. Море было спокойно; ясные звезды мирно сияли на безоблачном весеннем небе. На этом корабле принц Сагир и увез Изольду с ее родного острова далеко на юг, в свое королевство.

II
      С тех пор прошло несколько лет.
      Страна, где поселилась Изольда, совсем не походила на ее родину. Снега здесь никогда не бывало, голубое теплое море ласково омывало цветущие берега, покрытые виноградниками и садами. Жилось здесь привольнее, чем на севере: и море здесь было краше, небо синее, звезды ярче и песни беспечнее.
      Но и среди приволья, среди семьи и счастья Изольде не хватало покоя. Соскучилась она и по родине, захотелось проведать отца, который становился уже стар.
      Ранней весною собралась Изольда в путь и поехала. Но чем дальше отъезжала она от дома, тем сильнее и резче дули ветры, туманней и серей делалось небо, становилось все холоднее и холоднее.
      На ее родине было еще далеко до весны. Лед в море только что взломался, а берега были покрыты снегом. Но сердце Изольды при виде знакомой картины билось весело и легко.
      Как обрадовался король ее приезду!
      — Милая моя Изольда! — говорил он. — Я не ждал уже дожить до нашей встречи. Я становлюсь стар, часто хвораю и боялся умереть, не повидавшись с тобою.
      Целыми днями и вечерами король просиживал с Изольдой, расспрашивая о ее жизни и рассказывая о своей.
      Поместилась Изольда в своей прежней девичьей комнате и всякий раз, когда ложилась спать, припоминала всю свою жизнь, начиная с детства, и на душе у нее становилось лучше и спокойнее.
      Стояла лунная ночь.
      Не спалось в эту ночь Изольде. Она встала с постели и подошла к большому окну, из которого были видны прибрежные голые скалы, а за ними виднелось родное северное море.
      «Скоро и здесь наступит весна, — улыбаясь, думала Изольда. — Лед уже тронулся... Скоро появится мох на скалах... зазеленеют поля...»
      И Изольда с восторгом забывалась в светлых воспоминаниях детства и юности. Припомнилась ей и последняя здешняя весна, когда она была невестой, припомнилась и морозная ночь, такая же лунная, светлая, когда она глядела в это окно и мечтала о свадебном наряде из цветов своей родины.
      «Белое платье — как снег... серый плащ — как море, а головной убор — как сверкающие иглы мороза», — вспоминала с улыбкой Изольда.
      Как она была молода тогда и легкомысленна!
      Припомнился ей и жестокий старик, соблазнивший ее убить несчастную цаплю. И многое-многое вспомнилось ей в эти минуты из ее прошлого.
      Через несколько времени, когда Изольда уже спала в своей комнате, ей вдруг показалось, что ее кто-то будит, кто-то трогает за плечо.
      Она открыла глаза.
      Вся комната был залита лунным светом, а у постели ее стояли две большие белые птицы, обратив свои длинные клювы к ее изголовью и смотря на Изольду большими печальными глазами. У одной из птиц на голове был пушистый убор из тонких белых стрелок; другая держала в клюве два красных цветка, звездообразных, с черными как уголь середками.
      Изольда вздрогнула, быстро поднялась и села на постели, глядя испуганными глазами на птиц.
      — Возьми эти цветы, принцесса, — вдруг заговорила цапля, роняя цветы на колени Изольде. — Возьми их: они выросли из крови наших братий. Мы принесли их тебе, принцесса!
      В недоумении и страхе Изольда молчала.
      — Мы жили свободно и счастливо, — продолжала цапля. — Мы жилы бы так и теперь, если бы ты не приказала убить одну из нас, чтобы завладеть хохолком для твоего свадебного наряда. Этот хохолок вырастает у нас только весною, когда мы вьем наши гнезда. Он для нас тоже свадебный наряд. Знала ли ты об этом, принцесса?
      Изольда опустила голову.
      — Ты первая приказала достать хохолок для наряда. И с той поры начали приходить к нам охотники из больших городов, начали убивать нас сотнями, тысячами... Мы всюду искали спасения, но охотников каждую весну становилось все больше и больше, а нас оставалось все меньше. Знаешь ли ты это, принцесса?
      Изольда дрожала и не могла вымолвить ни слова.
      Цапля между тем продолжала:
      — Нас избивали без жалости, без разбора. Нас избивали в то время, когда мы вили гнезда, когда кормили мы наших детей. Мы падали мертвыми и ранеными, истекая кровью, из головы у нас вырывали убор, а наши птенцы умирали от голода... Ты не думала об этом, принцесса?
      И обе цапли пристально поглядели прямо в глаза Изольде.
      — Сегодня убиты все остальные... Наш род истреблен... Мы — последняя пара из всех живых, и мы прилетели к тебе, принцесса, прилетели за тобой, чтобы взять тебя с нами и показать, что ты сделала. Кровь наших братий еще не застыла, их трупы еще лежат на земле... Полетим же взглянуть на них, полетим скорее, принцесса. Мы хотим, чтобы ты видела правду. Эти цветы, выросшие из нашей крови, имеют чудесную силу. Возьми их в обе руки, принцесса.
      Повинуясь властному голосу, Изольда взяла в руки один цветок и тотчас же почувствовала, как за спиной у нее выросли крылья. Она взяла другой цветок и стала невидима.
      — Летим же! — сказали цапли.
      Вихрем закрутился воздух. Где-то далеко внизу ревело и бушевало море, свистел ветр, мелькала и кружилась земля, вспыхивала радуга, грохотал гром...
      — Взглянем на город, — услышала Изольда. — Это центр мира.
      И принцесса увидела под собой необъятный город, светившийся миллионами огней.
      Невидимо для других спустились в него три путника.
      По широкой людной улице суетились, перегоняя друг друга, прохожие, катились экипажи, слышался говор, крики, веселый смех. Беззаботная нарядная толпа теснилась у магазинов, глядя разгоревшимися глазами в широкие окна, за которыми на темном бархате лежали освещенные невидимыми огнями белые нежные перышки, осыпанные бриллиантами.
      — Как красиво! Как бесподобно! — восклицала нарядная толпа, нарасхват покупая эгретты1.
      А принцесса думала:
      «Это мой убор...»
      — Видишь, принцесса, — говорили цапли. — Видишь, как удачна твоя выдумка? Всем на радость!.. Но летим же к нам, и ты узнаешь цену этой радости.
      Снова закрутился воздух; все заревело; все зашумело кругом; все померкло. Изольда чувствовала, что она вновь понеслась куда-то ввысь с неимоверною быстротою, все дальше и дальше, среди туч и вихря, среди непроглядной ночи.
      Когда забрезжил рассвет и из-за края земли показался огненный шар солнца, путники увидели внизу, под собою, цветущую равнину и берег широкой многоводной реки. Они медленно начали опускаться и, наконец, полетели над самой рекою. Вокруг блистало дивное весеннее утро.
      Не виданные Изольдой прекрасные цветы, издававшие густой и сладкий запах, росли на огромных деревьях; по толстым стволам вились и переплетались между собою ползучие растения, достигая вершин и перекидываясь густыми гирляндами с одного дерева на другое; внизу развертывались пестрым ковром пахучие свежие травы; по берегам реки шумели мягкой песней высокие тростники, веяло всюду теплом, весною и негой, жизнью и радостью.
      — Здесь наша родина, — сказали цапли. — Видишь ли ты, принцесса, как прекрасна у нас весна? Слышишь ли нежное плесканье воды, мягкий шум тростников, видишь ли наши яркие душистые цветы, наше жгучее солнце?
      — Да, — отвечала Изольда. — Я никогда не видала такой прекрасной весны.
      — А видишь ли вон там, среди камышей, среди цветов, среди травы, и вон там, под деревьями, и вот тут, по всему берегу, и повсюду, куда ни взглянешь, — видишь ли ты белые хлопья?
      — Да, я вижу белые хлопья.
      — Это не хлопья, принцесса... Это лежат белые цапли. Их убили, чтоб завладеть хохолками...
      Проносясь невидимо вдоль по реке, Изольда с ужасом озиралась, встречая повсюду, куда лишь падал взгляд, белоснежные трупы с окровавленными головами.
      — Боже! Как страшно! — ужасалась она.
      Тысячи птиц валялись среди роскошных благоухающих лугов, многие были уж давно мертвы, многие недавно, многие умирали, взирая на Изольду с молчаливым страданием, раскрыв свои длинные клювы от непосильной предсмертной боли.
      — Вот цена твоего наряда, — услышала снова Изольда. — Нас убивали, а наши дети умирали голодной смертью.
      Стала глядеть Изольда вокруг по деревьям, желая найти хоть одно живое существо, услышать хоть один живой голос в этой долине, но видела лишь разрушение да опустевшие гнезда с умершими птенцами.
      — Еще недавно, принцесса, здесь слышались повсюду крики радости и жизни. Еще не так давно прозвучали первые вопли и стоны. Еще только вчера оглашался воздух криком последних страданий, а сегодня — все замолчало: наступила смерть... Слышишь ли ты, видишь ли ты что-нибудь, кроме смерти!..
      В ужасе и в отчаянии Изольда металась, не зная, куда бежать, чтобы не видеть жертв своего легкомыслия, не слышать укоров совести. Она поняла, что погубила не одну только птицу, как уверял старик, а истребила весь род. Она напрягала все силы, чтобы освободиться, она рвалась и билась и вдруг, взмахнув крыльями, куда-то помчалась одна, без спутников, с неимоверною быстротой, только не вверх, а в бездонную черную пропасть. В глазах у нее потемнело, и она лишилась сознания.
      Очнулась Изольда у себя на постели. Не сразу опомнилась она от ужаса, который охватил ее душу. Ей все еще казалось, что она слышит шум тростников и видит реку, цветы и белые хлопья.
      — Сон! — поняла она наконец и облегченно вздохнула. — Слава Богу, это был только сон.
      Встала Изольда бледная, почти больная и долго не могла успокоиться. Долго бродила она по дворцу, не зная, куда деваться от тяжелых дум и воспоминаний. Стыдно ей было и самой себя и отца, которого она обманула. Затем ее охватила тревога за свою собственную семью, оставленную далеко за морями. Она только на мгновение вообразила себя не принцессой Изольдой, а белой цаплей, у которой дети умирают голодной смертью лишь потому, что кому-то захотелось красивее нарядиться...
      — Ужас! Ужас! — шептала Изольда в страхе и возмущении. — Ужас! Позор!..
      — Я уезжаю домой, — объявила она отцу. — Не держи меня, я не могу остаться ни одного дня. Вели готовить корабль. Я мучусь, я дрожу за своих детей.
      И Изольда рассказала отцу о своем страшном сне и покаялась в злом поступке.
      Выслушав ее, старый король поник головою.
      — Да, — произнес он скорбно и укоризненно, — я не думал, что ты обманешь меня, Изольда.
      И он начал рассказывать ей, что давно уже слышит, как истребляют белых цапель для украшений, давно негодует на это и что сон ее в сущности, правда.
      — Правда? — ужаснулась Изольда.
      — Грустная правда! — ответил король. — И птицы гибнут, и человек унижается.
      Тогда Изольда стала просить, чтобы он научил ее, как исправить или загладить проступок, но король отвечал:
      — Что сделано, того уничтожить нельзя никаким раскаянием. Раскаяние очищает душу и закаляет ее против новых искушений, но прошедшее — непоправимо.
      — Клянусь тебе, — воскликнула Изольда, — что никогда и никому я не сделаю более зла во всю мою жизнь!
      — Этого мало. Мало — не делать зла: нужно делать добро. И только тогда ты будешь счастлива и покойна, — говорил король, кладя свою костлявую руку на голову Изольде и ласково гладя ее по волосам. — В мире и так слишком много страданий, а, причиняя зло хотя бы самому незначительному существу, ты увеличиваешь это зло. А назначение человека совсем не такое.
      Наутро король провожал Изольду в обратный путь. Она была серьезна и молчалива. На корабле не было ни цветов, ни пестрых огней, как тою весною, когда счастливая Изольда, гордая своей красотою и молодостью, уезжала на новую жизнь в новое королевство. Тогда ей грезилось личное счастье; ей казалось, что и все люди разделяют ее радость, а теперь она уезжала одна, скорбная, одинокая, но с мечтою об общем человеческом счастье. Все люди должны быть счастливы, и всё на свете должно быть добром. Она возвращалась домой, где осталась ее семья и народ. А в народе много было горя, и этому горю она решилась помочь, забывая себя и все свои удовольствия.
      — Прощай, моя милая дочь! — проговорил ей в дорогу старый король. — Милосердие и добро, с которыми ты едешь теперь, дадут тебе прочное счастье.
      Когда корабль уж бежал по волнам, удаляясь от острова и уносясь в туманное море, Изольда все еще стояла молчаливая и строгая, полная надежд на лучшее будущее, но уже не свое будущее, а своего народа. И ей хотелось скорее доплыть, чтобы начать среди людей совсем новую, полную и благотворную жизнь...

КРУПЕНИЧКА
      У воеводы Всеслава была единственная дочь по имени Крупеничка. Шли год за годом — и из русой девочки с голубыми глазами обратилась Крупеничка в редкостную красавицу. Стали подумывать родители, за кого отдать ее замуж. Выдавать на чужую сторону они и думать не хотели и выбирали такого зятя, чтобы жить всем вместе и никогда не расставаться с дочерью.
      Слава о дивной красавице далеко разносилась вокруг, и Всеслав этим очень гордился. Но старая мамушка Варварушка боялась такой славы и всегда сердилась, когда ее расспрашивали о красоте Крупенички.
      — Никакой красавицы у нас нет! — ворчала она. — Вон у соседей, у тех правда красавицы дочери. А у нас — девица как девица: таких везде много, как наша.
      А сама налюбоваться и наглядеться не могла на свою Крупеничку. Знала, что красивей ее никого нет; и красивее нет, и добрей, и милей нет. Старые и молодые, бедные и богатые, свои и чужие — все любили Крупеничку за ее доброе сердце. В народе даже песенка про нее сложилась:
Крупеничка, красная девица,
Голубка ты наша, радость-сердце,
Живи, цвети, молодейся,
Будь всем добрым людям на радость.

      Летела, летела слава о красоте Крупенички и долетела до татарского становища, до военачальника Талантая.
      — Гой вы, храбрые воины, удалые наездники! Покажите-ка мне, что за красавица такая у воеводы Всеслава дочка его Крупеничка! — сказал Талантай. — Не годится ли она в жены нашему хану?
      Сели тогда на коней три наездника, надели на себя халаты: один — зеленый, точно трава, другой — серый, точно дорога лесная, третий — коричневый, как стволы сосен, прищурили хитрые глаза, улыбнулись друг другу одними углами губ, задорно встряхнули бритыми головами в мохнатых шапках и поехали-поскакали с молодецкими криками. А через несколько дней вернулись и привезли с собой Талантаю для хана своего подарок: дивную красавицу — Крупеничку.
      Шла она с мамушкой Варварушкой купаться в озере; а в лесу, как нарочно, ягодка за ягодкой спелая земляника так и заманивает глубже в чащу. А мамушка все рассказывает ей про одолень-траву, что растет белыми звездами среди озера: надобно собрать этой одолень-травы и в пояс зашить, и тогда с человеком никакой беды не случится: одолень-трава всякую беду отведет. И вскрикнуть обе они не успели, как поднялась вдруг перед ними столбом cерая пыль с тропинки, с одной стороны сорвался с места сосновый пень лесной и бросился им под ноги, а с другой стороны прыгнул на них зеленый куст. Подхватили они Крупеничку — и увидала тут мамушка Варварушка, что это был за зеленый куст; вцепилась она в него что было силы, но хитро извернулся татарин и выскользнул из своей одежды, злодей. Варварушка так и повалилась на землю с зеленым халатом в руках. А что было дальше, она не знала, не ведала, точно затмился с горя ее рассудок. Сидит она целыми днями на берегу озера, глядит на простор воды да все приговаривает:
      — Одолень-трава! Одолей ты мне горы высокие, долы низкие, озера синие, берега крутые, леса дремучие, дай ты мне, одолень-трава, увидеть мою милую Крупеничку!
      Сидела она как-то над озером да выла и плакала, как вдруг подошел к ней прохожий старичок, низенький, тоненький, с белой бородкой, с сумочкой за плечами, и говорит Варварушке:
      — Иду я в дальнюю сторону басурманскую. Не снести ль кому от тебя поклон?
      Обрадовалась Варварушка, бросилась с плачем старичку в ноги и опять заголосила, как безумная:
      — Одолень-трава! Одолей ты злых людей: лихо бы на нас не думали, дурно бы нам не делали. Верни, старичок, мне мою Крупеничку!
      Выслушал старичок и ласково ответил:
      — Коли так, будь же ты мне верной спутницей и помощницей! — сказал он мамушке и взмахнул рукавом над ее головою.
      И тотчас Варварушка обратилась в дорожный посох. С ним и пошел старичок, опираясь, где трудно, раздвигая им в чащах кустарник, а в селениях отмахиваясь им от собак.
      Шел-шел старичок и пришел в татарское становище, где жил Талантай и где снаряжали сейчас караван для отсылки хану драгоценных подарков. Отсылали золото и меха, самоцветные камни и снаряжали в путь-дорогу красавиц невольниц. Среди них была и Крупеничка.
      Остановился старичок возле дороги, по которой пойдет караван, развернул свой узелок и начал раскладывать для продажи разные сласти — тут у него и мед, и пряники, и орехи. Огляделся он по сторонам — нет ли кого, поднял над головой и бросил оземь свой посох дорожный, потом взмахнул над ним рукавом — и вместо посоха поднялась с травы и стоит перед ним мамушка Варварушка.
      — Ну, теперь, мамушка, не зевай, — сказал старичок. — Гляди во все глаза на дорогу: на нее вскоре упадет малое зернышко. Как упадет, бери его скорей, зажимай в руку и береги, покуда домой не вернемся. Смотри не потеряй зернышка, коль мила тебе твоя Крупеничка.
      Вот тронулся караван из становища; проходит он по дороге мимо старичка, а тот на лужайке сидит, разложил вокруг себя сласти и приветливо покрикивает:
      — Кушайте, красавицы, соты медовые, пряники душистые, орехи каленые!
      И мамушка Варварушка ему поддакивает:
      — Кушайте, красавицы: веселее будете, румянее станете!
      Увидели их татары, велели сейчас же сластями красавиц попотчевать, и старики понесли им свое угощение.
      — Кушайте, кушайте на здоровье!
      Обступили их девушки; одни весело посмеиваются, другие молча глядят, третьи печалятся, отворачиваются.
      — Кушайте, девицы, кушайте, красавицы!
      Еще издали увидала Крупеничка свою мамушку Варварушку. Сердце так в груди и запрыгало, а лицо побелело. Чувствует она, что неспроста явилась старуха и неспроста не признает ее, а идет к ней, словно чужая, не здоровается, не кланяется, идет прямо на нее, во все глаза глядит и только громким голосом твердит одно и то же:
      — Кушайте, милые, кушайте!
      Старичок тоже покрикивает, а сам во все стороны раздает кому орехов, кому меду, кому пряников, — и всем стало вдруг весело.
      Подошел старичок поближе к Крупеничке, да как выбросит в воздух, в левую сторону от нее, у всех над головами, целую горсть гостинцев, да еще горсть, да еще горсть, а когда кинулись со смехом ловить да подбирать гостинцы, он взмахнул рукавом над Крупеничкой в правую сторону — и Крупенички не стало, а упало вместо нее на дорогу малое гречишное зернышко.
      Мамушка бросилась за ним на землю, схватила зернышко в руку и зажала крепко-накрепко, а старичок махнул и над нею рукавом — и вместо Варварушки поднял с земли дорожный посох.
      — Кушайте, кушайте, красавицы, на здоровье!
      Отдал он поскорее все остатки, встряхнул пустой мешочек, поклонился всем в знак прощания и пошел потихоньку своим путем, опираясь на посох. Татары ему еще воловий пузырь с кумысом на дорогу дали.
      Никто и не заметил сразу, что невольниц стало на одну меньше.
      Так возвратился благополучно старичок на тот самый берег, где повстречался с мамушкой Варварушкой, где вдоль по озеру раскинулись зеленые широкие листья и белыми звездами по воде цвела одолень-трава. Кинул он оземь посох дорожный — и перед ним опять стоит мамушка Варварушка: правая рука в кулачок зажата и к сердцу приложена — не оторвешь.
      Спросил ее старичок:
      — Укажи мне: где здесь у вас поле, никогда не паханное, где земля, никогда не сеянная?
      — А вот тут, около озера, — отвечает Варварушка, — поляна никогда не пахана, земля никогда не сеяна; цветет она чем сама засеется.
      Взял тогда старичок из рук ее гречневое зернышко, бросил его на землю несеяную и сказал:
      — Крупеничка, красная девица, живи, цвети, молодейся добрым людям на радость!.. А ты, греча, выцветай, созревай, завивайся — будь ты всем людям на угоду!
      Проговорил — и исчез старичок, как будто никогда его здесь и не было. Глядит мамушка Варварушка, протирает глаза, будто спросонья, и видит перед собой Крупеничку, красавицу свою ненаглядную, живую и здоровую.
      А там, где упало малое зернышко, от шелухи его зазеленело невиданное доселе растение, и развело оно по всей стране цветистую душистую гречу, про которую и теперь, когда ее сеют, поют старинную песенку.

Крупеничка, красная девица,
Кормилка ты наша, радость-сердце,
Цвети, выцветай, молодейся,
Мудрее, курчавей завивайся,
Будь добрым всем людям на угоду.

      Во время посева, 13 июня, в день Гречишницы, в старину всякого странника, бывало, угощали кашей досыта.
      Странники ели да похваливали и желали, чтоб посев был счастливый, чтобы гречи уродилось на полях видимо-невидимо, потому что без хлеба и без каши — ни во что и труды наши!

САМОЕ ЛУЧШЕЕ
      Бродил однажды пастух Демьян по лужайке с длинным кнутом на плече. Делать ему было нечего, а день стоял жаркий, и решил Демьян искупаться в речке.
      Разделся и только влез в воду, глядит — на дне под ногами что-то блестит. Место было мелкое; он окунулся и достал с песка маленькую светлую подковку, величиной с человеческое ухо. Вертит ее руках и не понимает, на что она может годиться.
      — Разве козла подковать, — смеется Демьян сам с собою, — а то куда годна такая малявка?
      Взял он подковку обеими руками за оба конца и только хотел попробовать разогнуть или сломать, как на берегу появилась женщина, вся в белой серебряной одежде. Демьян даже смутился и ушел в воду по самую шею. Глядит из речки одна Демьянова голова и слушает, как женщина его поздравляет:
      — Твое счастье, Демьянушка: нашел ты такой клад, какому равного нет во всем белом свете.
      — А что мне с ним делать? — спрашивает Демьян из воды и глядит то на белую женщину, то на подковку.
      — Иди отпирай скорей двери, входи в подземный дворец и бери оттуда все, что захочется, что понравится. Сколько хочешь бери. Но только одно помни: не оставь там самого лучшего.
      — А что там самое лучшее?
      — Прислони-ка подкову вот к этому камню, — указала рукой женщина. И опять повторила: — Бери всего сколько хочешь, покуда не будешь доволен. Но когда назад пойдешь, то не забудь унести с собой самое лучшее.
      И исчезла белая женщина.
      Ничего не понимает Демьян. Огляделся по сторонам: видит перед собой на берегу большой камень, у самой воды лежит. Шагнул к нему и прислонил подковку, как говорила женщина.
      И вдруг разломился камень надвое, открылись за ним железные двери, широко распахнулись сами собой, и перед Демьяном — роскошный дворец. Как только протянет он куда свою подковку, как только прислонит ее к чему, так все затворы перед ним растворяются, все замки отпираются, и идет Демьян как хозяин, куда только вздумается.
      Куда ни войдет, везде несметные богатства лежат. В одном месте громадная гора овса, да какого: тяжелого, золотистого! В другом месте рожь, в третьем пшеница: такого зерна белоярого Демьян никогда и во сне не видывал. А дальше — крупа, потом орехи, ягоды, яблоки, горох — всего не перечтешь.
      «Ну, дело! — думает он. — Тут не то что себя самого прокормишь, а на целый город на сто лет хватит, да еще останется».
      Идет дальше и только дивится: огромные чаны стоят с молоком, с медом, с шипучей водой.
      «Ну-ну! — радуется Демьян. — Раздостал я себе богатство!»
      Беда только в том, что взошел он сюда прямо из речки, как был — нагишом. Ни карманов, ни рубашки, ни шапки — ничего нет, не во что положить. Вокруг него великое множество всякого добра, а вот насыпать во что, или во что завернуть, или в чем унести — этого ничего нет. А в две горсти много не положишь.
      «Надо бы сбегать домой, мешков натаскать да к берегу подвести лошадь с телегой!»
      Идет дальше Демьян — полны комнаты серебра; дальше — полны комнаты золота; еще дальше — драгоценные камни: зеленые, красные, синие, белые — все блестят, горят самоцветными лучами. Глаза разбегаются; неизвестно, на что и глядеть, чего желать, что брать. И что здесь самое лучшее, не понимает Демьян, не может впопыхах разобраться.
      «Надо скорей за мешками бежать», — одно только и ясно ему. Да еще досадно, что не во что сейчас положить хоть немножко.
      «И что я, дурак, шапку давеча не надел! Хоть бы в нее!»
      Чтоб не ошибиться и не забыть взять самое лучшее, Демьян нахватал в обе горсти драгоценных камней всех сортов и цветов и пошел скорей к выходу.
      Идет, а из горстей камешки сыплются. Жаль, что руки малы: кабы каждая горсть да с горшок!
      Идет он мимо золота, думает: а вдруг оно само лучшее? Надо взять и его. А взять нечем и не во что: горсти полны, а карманов нет.
      Пришлось сбросить лишние камешки и взять хоть немножко золотого песочку.
      Пока менял Демьян впопыхах камни на золото, все мысли у него разбрелись. Сам не знает, что брать, что оставить. Оставить — всякую малость жалко, а унести нет никакой возможности: у голого человека ничего, кроме двух горстей, для этого нет. Побольше наложит — валится из рук. Опять приходится подбирать да укладывать. Измучился Демьян, наконец, и решительно пошел к выходу.
      Вот вылез он на берег, на лужайку. Увидал свою одежду, шапку, кнут — и обрадовался:
      «Вернусь сейчас во дворец, насыплю в рубашку добычу и кнутом завяжу — вот и готов первый мешок! А потом и за телегой сбегаю».
      Выложил он свои драгоценности из горстей в шапку и радуется, глядя на них, как они блестят и играют на солнце. Поскорее оделся, повесил кнут на плечо и хотел было идти в подземный дворец за богатством, но никаких дверей перед ним уже нет, а лежит по-прежнему на берегу большой серый камень.
      — Батюшки мои! — закричал Демьян, и даже голос его взвизгнул. — Где же моя маленькая подковка?
      Он забыл ее в подземном царстве, когда спешно менял камни на золото, ища самого лучшего.
      Только теперь он понял, что самое лучшее-то он и оставил там, куда теперь без подковки никогда и ни за что не войдешь.
      — Вот тебе и подковка!
      Бросился он в отчаянии к шапке, к своим драгоценностям с последней надеждой: а не лежит ли среди них «самое лучшее»?
      Но в шапке была теперь только горсть речного песку да горсть мелких полевых камешков, какими полон весь берег.
      Опустил Демьян и руки и голову:
      — Вот тебе и самое лучшее!..

ЗОРЕНЬКА

I
      Возвращался с охоты царь Косарь. Охота была удачная, и Косарь развеселился. Бросил поводья, едет да поглядывает по сторонам, поглядывает да посвистывает.
      — Сильней меня никого вокруг нету. И умней и вольней меня никого нету. Хочу — свищу, хочу — казню, хочу — дела делаю!
      Ехал он лесной дорожкой.
      Впереди бежали собаки, шли псари и хранители, по сторонам ехали дружинники, позади охотники и обозники со всяким добром. И вдруг среди леса повстречался им пустынник-звездочет, худенький седой старичок, о котором шла молва, будто он видит будущее, знает обо всем, что должно случиться.
      Этот пустынник и предрек царю Косарю, что есть на свете человек и умней его, Косаря, и сильней его, который сначала завладеет его единственной дочерью, а через год завладеет и всем царством его. Завладеть завладеет, но себе не возьмет, а разделит его всем людям поровну. И человек этот скоро появится.
      Не понравилось Косарю такое пророчество. Ничего не сказал он пустыннику, отъехал от него прочь, как будто не слыхал ни слова. Едет дальше, а сам все думает: «Прийти-то, может быть, такой человек и придет... Но только унесет ли он от меня свою буйну голову?..»
      И стал Косарь придумывать, как избавиться от людей, помышляющих завладеть его дочерью. Завладеть ею никто силою не может: достаточно могуч для этого сам царь Косарь. Завладеть ею можно только через замужество, а она как раз в таком возрасте, когда только жди со всех сторон женихов. Да и красавицей уродилась дочка его любимая, Зоренька. Такой красоты ни сам Косарь никогда нигде не видал и от других никогда про такую не слыхивал — вот какая была Зоренька, дочка его, красавица!..
      Только что вернулся Косарь домой и распоясаться еще не успел, как уж ему докладывают, что приехало трое молодых людей, один другого краше, один другого знатнее. Приехали они по делам, о которых говорить желают только наедине с самим Косарем.
      «Вот и женихи тут как тут!» — подумал Косарь с неудовольствием.
      Хотел было сгоряча прогнать их с глаз долой, но рассудил, что так выйдет неладно, да и посмотреть не мешает, точно ли они так умны, как говорил пустынник: умней самого Косаря!.. А отвадить их он сумеет и завтра и по-хорошему, на то он и царь Косарь, умная голова!
      Принял Косарь молодых гостей с почестями, накормил, напоил и начал расспрашивать, зачем к нему пожаловали. Молодые гости прямо ему ответили, что приехали свататься за дочку его, Зореньку. Но так как их трое, то просят они его, царя Косаря, самого выбрать зятя себе по душе. А ежели он не захочет выбирать, то будут они тогда биться между собой — до тех пор будут биться, пока из всех троих только один в живых останется.
      — Это мне любо! — ответил Косарь, а сам про них подумал: «Ну, эти не великого, знать, ума! Пусть себе пока подерутся, а там видно будет!»
      Облюбовали гости себе поляну в саду и назначили час поединка. Косарь немного спустя посылает узнать — как дела идут.
      Вернулся посланец и доложил, что одного уж ухлопали: теперь только двое остались.
      Подождал еще Косарь и опять посылает узнать: как дела?
      — И второго сейчас уложили. Остается один, но и тот стал хромой, и все щеки у него в дырах, и рука перешиблена.
      — Ну, так скажи ему, что царь Косарь очень сожалеет, но только хромой зять да еще весь в дырьях ему не годится.
      Так и отделался Косарь на первый случай от троих женихов. Но ненадолго.

II

      Вскоре явились новые — сразу пять человек. Даже жутко стало царю Косарю.
      «А вдруг среди них и кроется тот самый, который умней меня и сильней меня? Что мне делать, как быть?»
      Пригласил Косарь к себе женихов, накормил, угостил, да и говорит:
      — Были у нас недавно молодые люди, очень хорошие и храбрые. Так те битву между собой устроили, чтобы свататься лишь тому, который последний в живых останется.
      Так и думал Косарь, что гости сейчас запылают, схватятся за мечи и пойдет потасовка. Но женихи отвечали спокойно:
      — Слышали мы про то. Слышали. Но ведь из боя можно выйти хромым, а хромые зятья не всякому нравятся.
      Закусил Косарь себе ус, сидит думает, на женихов поглядывает, что эти не так глупы, как прежние. И еще больше начал смущаться. Не миновать: есть среди них тот самый умник, которого надо бояться. Что же делать? Как их отвадить?
      — Все вы хороши и благородны, — сказал им Косарь. — Всякий из вас молод и храбр, и красавцы вы все один к одному. Как же мне рассудить теперь, кто из вас лучше, кто достойнее? Без боя не могу я решить этого. Не могу, стало быть, и дочь мою, Зореньку, выдать ни за кого из вас замуж.
      Но и здесь женихи не смутились. Отвечают они так Косарю:
      — Если не решаешься ты, кого выбрать в зятья, то дай это сделать самой дочери своей, прекрасной Зореньке. Кого изберет она по сердцу, тому и быть женихом.
      — Вот еще выдумали! — рассердился Косарь. — Никогда такого порядка нигде не было и у нас не будет!
      — Ну, тогда жребий кинем. К кому судьба благосклонна, тому и быть женихом.
      «Вот привязались! — подумал Косарь. — Ладно же! Покажу я вам ужо вашу судьбу. Останетесь довольны!»
      И ответил им громко:
      — Хорошо. Будь по-вашему. На судьбу так на судьбу!
      Молодые люди обрадовались: кто-нибудь из них все же станет женихом и мужем красавицы Зореньки! Поднялись они, громко заговорили. Лица их разгорелись, глаза заблестели, и радостям их не было бы конца, если б Косарь не придумал добавить маленькое условие.
      — На все согласны! — вперед решили они, не выслушав даже, в чем дело.
      А дело было вот в чем. Ведь царская дочь — не копна сена, не мешок крупы, не овца из отары, чтобы ставить ее на жребий. Эдак соседние цари уважение к Косарю потеряют, скажут: единственную дочь и ту замуж не сумел выдать. Поэтому — судьба судьбой, достоинство достоинством.
      — Недешево только вам это обойдется, друзья мои. Вон первые женихи своей жизни не пощадили: на поединок вышли. Поэтому я так теперь решаю: кто хочет жребий тянуть, тому одно из двух предстоит: либо Зореньку в невесты, либо голову с плеч долой. А то мне будет зазорно перед соседями! 
      Разгорячились молодые люди, не сообразили они всей опасности — и согласились.
      На другой же день назначено было тянуть жребий.
      На самом крутом берегу, высоко над рекой, на обрыве, выстроили помост, украсили его коврами, ширинками и цветами. Разбили возле помоста три шатра: посредине из золотой парчи для царя Косаря; по левую сторону его серебряный — для придворных свидетелей и по правую — радужный, для женихов. Дружинникам, гостям и зрителям отвели места на лугу, позади шатров, полукружием. А по ту сторону, где была самая кручь над рекой, стояла одинокая красная скамейка — для палача, чтобы сразу всякий видел, что собираются здесь не шутки шутить, а дело делать серьезное. Чтобы всякий знал, на что он идет:
      — Либо жениться, либо с кручи вниз голой валиться!

III

      В назначенный час затрубили трубы и начали cобираться на свои места все участники. На помосте утвердили стол, а на столе золотой сосуд и покрыли его пеленой. Подошел и сел на свою красную скамейку впереди помоста палач, бывший разбойник, здоровенный детина с засученными рукавами и расстегнутым воротом рубашки. Но прежде чем сесть, он попробовал ногой доску, широкую и длинную, которая лежала одна поверх помоста и покачивалась на толстом бревне, точно весы или качели. Попробовал палач доску и успокоился.
      Опять затрубили трубы, и вышел глашатай. Поднялся торжественно на помост, поклонился и громко заговорил:
      — По приказу царя Косаря опущены на дно сего сосуда два камешка, оба одинаковые; только один из них светлый, как Божья роса, а другой алый, как кровь. Кто вытащит светлый камень, тому отдает царь Косарь в жены прекрасную свою Зореньку, а ежели вытянет алый камень, пусть не прогневается: того в тот же миг спустит палач с этой кручи прямо на дно реки. Если есть охотники посвататься, путь подходят в очередь и попытают судьбу свою. Царь Косарь никого не неволит. А уж если кто подойдет да вынет из сосуда камешек, тому будет то, что сказано!
      Затрубили опять трубы, и из радужного шатра вышел высокий молодой человек, одетый в праздничные одежды. С улыбкой подошел он к помосту и сказал глашатаю:
      — Я желаю попытать счастье!
      — Входи, — ответил глашатай.
      Молодой человек поднялся на помост. С другого конца поднялся на помост палач. У зрителей сильнее забились сердца.
      Юношу поставили на самый конец доски, и она перестала качаться. С одного бока подошел к нему палач с тяжелой железной цепью в руках, а с другого бока подошел глашатай с золотым сосудом. Палач надел жениху на шею цепь и обвил ею грудь ему крест-накрест и завязал узлом на спине. А глашатай поднес сосуд и чуть приподнял пелену, чтобы могла только пройти в чашу рука.
      — Счастье либо смерть, — сказал он спокойно юноше. — Вынимай.
      — Конечно, счастье! — улыбаясь, воскликнул юноша и, зажмурив глаза, опустил по локоть руку на дно сосуда, где и выбрал роковой камень.
      Все затаили дыхание, когда рука его под пеленою начала возвращаться из чаши.
      Когда он высвободил руку и развернул ладонь, лицо его сразу побледнело и глаза словно остановились.
      На ладони лежал красный камень.
      Ничего не успел он еще и выговорить, как глашатай махнул пеленой в сторону палача. Палач изо всей силы рванул доску с другого конца — и юноша, опутанный железными цепями, не успев даже вскрикнуть, полетел с обрыва вниз, в глубокую реку, и только широкий круг по воде на мгновение указал место, где он упал.
      Солнце сияло; чирикали вокруг птицы. И вновь затрубили трубы.
      Из радужного шатра вышел другой молодой человек и сказал глашатаю:
      — Может быть, я буду счастливее.
      Глашатай положил обратно в сосуд красный камешек и ответил:
      — Может быть, будешь счастливее. А может быть, и не будешь. Вынимай. Увидим.
      И со вторым юношей случилось то же, что с первым.
      Когда опять затрубили призывом трубы, из радужного шатра вышли сразу все оставшиеся там трое и сказали Косарю, что жребий отнимает очень много времени, что сегодня им недосуг и что они приедут в следующий раз вынимать камешки.
      Царь Косарь своей выдумкой был очень доволен и сам себе весь вечер все говорил:
      — Ну и царь Косарь!.. Ну и умная голова!..

IV

      Так и повелось это далее. Когда приезжал кто-нибудь свататься, ему объявляли условия — и он либо бежал без оглядки, покуда цел, либо тянул жребий и погибал в глубине реки. Вытащить светлый камень никому не удавалось.
      — Что, звездочет? — радовался Косарь и мысленно торжествовал над пустынником. — Не на то небо ты, знать, глядел, когда мою судьбу видел. По печным горшкам, знать, предсказывал, а не по звездам!
      Но прекрасная ясная Зоренька становилась все грустней. Жалко ей было удалых молодцов, которые гибли из-за нее безрассудно, да и самой было скучно жить в одиночестве, с бабками да с мамками, шутихами да с приспешницами.
      Загрустила Зоренька. Ни на какое веселье не отзывается. Мамка Лукерья все средства перепробовала; наконец, привела во двор двух гусляров; один был старый и слепой, другой, поводырь, хоть и молодой, но горбатый, точно на спине у него куль овса под одеждой. Заблудились певцы, потеряли дорогу, а поют хорошо и жалостливо, обещают петь и веселого сколько угодно, — вот и привела их Лукерья: усадила, напоила и позвала Зореньку послушать.
      Дивные песни знали гусляры. Поют как будто печальное, даже слезы на глаза иногда набегают, а на душе от них хорошо и легко. Что за чудеса такие!.. А когда веселое запоют, так и начинают у всех ноги притопывать, руки шевелиться, плечи подергиваться...
      Понравились Зореньке гусляры.
      Велела она прийти им еще раз назавтра.
      На прощание, пока мамку Лукерью горбач забавлял и смешил россказнями, слепой старик пропел Зореньке такую песню, что она слушала и дивилась. Пел ей старик о храбром юноше, который нарядился нищим слепцом и пошел с гуслями в дом красавицы девушки, чтоб полюбоваться ее красотой, и, когда увидел, полюбил ее на всю жизнь. А поутру пришел к родителям свататься. И были они с той поры счастливы до самой смерти.
      Не знала Зоренька, на что и подумать.
      Певцы поклонились и поплелись на ночлег под навес на скотном дворе. Обещались завтра еще попеть и позабавить.
      Они ушли, а Зоренька так свою думу и не додумала. Когда уж все спать полегли и кругом все затихло, отворила она окошко в сад, в тихую теплую душистую ночь, и долго стояла и слушала соловья, а сама все думала о чем-то несбыточном, вздыхала тайком от самой себя, и казалось ей, что она спит и что все это во сне, наяву ничего не было — ни старика слепца, ни песни его про счастливого юношу...

V

      Поутру пришли опять гусляры. Никого в саду в это время не было. Мамка Лукерья уселась чулок вязать, а Зоренька велела слепцу петь вчерашнюю песенку.
      Зазвенели гусли, запел старик.
      Зоренька растрогалась, чуть не плачет. Вдруг видит, что слепой глядит на нее молодыми радостными глазами. А потом сдернул с себя седую бороду, скинул шапку с белыми пришитыми волосами и шепчет ей:
      — Красавица!.. Зоренька!.. Осчастливь: будь моей суженой, моей любимой!
      Вспыхнула в ответ Зоренька; задрожало у нее сердце, и руки, и ноги... Глядит — и глазам не верит...
      Подняла глаза и Лукерья: почему пение вдруг прекратилось? Взглянула — да как заревет благим матом:
      — Батюшки-светушки!.. Разбойники, мошенники!
      Но Зоренька скорей зажала ей рот рукой.
      — Тише, тише! Что ты, мамушка! Или ты гибели желаешь молодым певцам?
      Не знает Лукерья, что теперь делать. Закричать — всех погубить; молчать — себя погубить. Насилу отдышалась с перепугу.
      А Зоренька все уговаривает:
      — Не кричи, мамушка. Пожалей молодцов.
      Первым спохватился горбатый. Опять забренчал он громко на гуслях и запел разудалую песню, будто ни с кем ничего и не случилось.
      — Ступайте! Ступайте вы от греха! — зашептала Лукерья, а сама от волнения еле дышит. — Ступайте с глаз долой! Ну вас совсем!
      И певцы ушли. Только не сразу. Обещали мамушке хороший подарок, когда приедут на днях свататься, а после свадьбы любовь и почет и всякое уважение.
      — Да какая там свадьба! — сказала на это Лукерья. — Или не знаете вы условий царя Косаря?
      — Знаю я условия царя Косаря! — воскликнул бывший слепец. — Я верю в свое счастье, и прекрасная Зоренька будет моей женой! А если не будет, так мне и жизни не надо!
      Стала уговаривать и Зоренька не тянуть жребия: никто не вынимал ничего, кроме смерти.
      — Пожалей себя, юноша! Не сватайся за меня, несчастную.
      Потом заплакала и сказала:
      — А я тебя никогда не забуду!
      Но, как ни убеждала его отказаться от сватовства, юноша знать ничего не хотел.
      — Будешь, Зоренька, будешь женой моей любимой! Никому теперь не уступлю тебя. И камень я вытяну непременно счастливый!
      Измучилась Зоренька. Сердце ее терзалось от жалости. Ведь погибнет ни за что молодец, а белого камня не вытянет. А почему?.. Да потому, что царь Косарь кладет в сосуд оба камня красные: какой ни возьми — все равно смерть.
      Долго не решалась она сказать это юноше. Сказать такое дело про родного отца!.. Как ни мучилась, как ни боялась, а все-таки решилась и сказала.
      — Оба красные? — омрачился юноша и на миг заколебался: как быть?
      Потом вдруг воскликнул:
      — Тем лучше!
      Все с удивлением поглядели на него. А он подтвердил:
      — Если оба камня красные, тогда без ошибки скажу: уж теперь, Зоренька, будешь ты наверно моею невестой!
      Он был так рад, так сияло его молодое лицо, точно он услышал не ужасную новость, а самое приятное известие.
      — До завтра, Зоренька!.. До завтра, милая мамушка Лукерья! Помните вашего верного и счастливого Переяслава!
      И оба гусляра поспешно удалились.

VI

      Трубят, гремят на крутом берегу призывные трубы.
      Царь Косарь сидит перед золотым своим шатром и поглядывает на помост. А на помосте стоит глашатай с золотым сосудом и палач с тяжелыми цепями. Внизу под обрывом плещется широкая река, могила всех женихов царской дочери, носятся над быстриной белые чайки... Над головами ясное голубое небо, солнце сияет, жизнь и радость вокруг...
      Из радужного шатра выходит Переяслав. Он молод и строен. Одет в скромную дорожную одежду; русые волосы кудрями рассыпались по плечам. Он очень красив и радостен. Белый душистый цветок приколот на груди; этот цветок прислала ему Зоренька — на счастье. Его верный товарищ, бывший горбун, тоже стройный и красивый юноша, идет следом за ним и останавливается у помоста, а Переяслав всходит на помост. Много знатных гостей съехалось сегодня к царю Косарю; есть даже посланники соседних царей и ханов. И в золотом шатре Косаря сегодня присутствуют женщины: Зоренька, бледная как смерть, и мамушка Лукерья; у нее сердце сегодня дрожит как осиновый лист, и дух прерывается со страху.
      Зоренька глаз не сводит с золотого сосуда и с палача. Но вот пришел Переяслав, и она уж ничего и никого не видит. Трепещет вся от ужаса... И верит она Переяславу и знает в то же время, что в чаше нет светлого камня. Что Переяслав затеял? Как избежит он верной смерти — не понимает Зоренька, и душа ее болит от ожидания беды. А палач уже надевает на юношу тяжелые цепи, чтобы не выплыл.
      — Либо счастье, либо смерть, — спокойно говорит глашатай, приподнимая парчу, и Переяслав опускает руку в сосуд.
      Все замерло в ожидании.
      Все глаза устремились на Переяслава. Он глядит в сторону Зореньки и улыбается светлой улыбкой.
      Вот потянулась рука обратно. Дело сделано. Возврата нет. Зоренька перестала дышать, ноги ее подкашиваются.
      Переяслав поднял высоко руку с зажатым в ней жребием. Среди молчания и тишины раздается его твердый голос:
      — Я так уверен в своем счастье, что не хочу и глядеть на камень!
      И он со всего размаху бросил камень в реку.
      — Какой же у тебя был? — закричал в испуге глашатай.
      — Конечно, белый! — воскликнул Переяслав. — Мое счастье всегда со мной. Вынь и посмотри, какой остался в сосуде. Там должен остаться красный.
      Вынули из чаши камень. Никто, кажется, не дышал, пока его вынимали. Даже царь Косарь и тот чуть не задохся.
      — Гляди! — радостно воскликнул Переяслав.
      Глашатай положил на ладонь вынутый камень и громко объявил всем:
      — Остался — красный.
      Гром рукоплесканий встретил этот ответ. Хлопали в ладоши знатные гости, хлопали посланники соседних царей и ханов, хлопали придворные свидетели, кричали и стучали радостно зрители и дружина. А царь Косарь сидел и глядел, точно не понимал ничего: глядел направо, глядел налево и видел только одно, что все радуются и что теперь уже ничего не поделаешь:
      — Напредсказал, собака, звездочет!
      Зоренька бросилась отцу на шею и, рыдая от счастья, целовала его и обливала слезами.
      Палач развязал цепи и с грохотом бросил их на помост.
      Переяслав под звуки труб и новых рукоплесканий сошел с помоста и направился прямо к Зореньке, взял ее за руку и громко спросил Косаря:
      — Отвечай при всем народе: отдашь ли мне ясную Зореньку в жены?
      Опять все затихло. Все глаза устремились на них троих.
      Царь Косарь снял шапку, почесал затылок и молча положил Переславу обе руки на плечи и трижды поцеловался с ним. И, когда целовался, успел шепнуть, чтобы никто другой не слышал:
      — Ну и хитер же ты, зятюшка!
      Переяслав ему в ответ тоже шепнул, когда целовался:
      — Ну и ты, батюшка, тоже не промах!
      На том и покончили.
      Объявили помолвку, гостей пригласили и вскоре сыграли веселую свадьбу. Зореньке казалось, что счастливей ее нет никого на свете. И царь Косарь был доволен зятем, но все же не мог примириться с мыслью, что тот у него «переял славу» самого умного человека на свете.
      — На то он и Переяслав! — сказал Косарю однажды звездочет, с которым они опять встретились после охоты. — Погоди, он у тебя еще и не то переймет! Всему свое время!
      Царь Косарь ему ответил:
      — Ну, это ты по печным горшкам так видишь, а не по звездам!
      Однако домой он вернулся не в духе и весь вечер покряхтывал и почесывал затылок, а ночью плохо спал и все думал: «Ах, звездочет-лиходей! Ах, собачий ты сын, чего напредсказал ты на мою голову!»
 
1 Эгретты — дамские украшения из птичьих перьев.
