Из книги
«ТОЛЬКО ЛЮБОВЬ»
Семицветник

1903

Гимн Солнцу

1

Жизни податель,
Светлый создатель,
Солнце, тебя я пою!
Пусть хоть несчастной
Сделай, но страстной,
Жаркой и властной
Душу мою!

Жизни податель,
Бог и Создатель,
Страшный сжигающий Свет!
Дай мне — на пире
Звуком быть в лире, —
Лучшего в Мире
Счастия нет!

5

Я тебя воспеваю, о яркое жаркое Солнце,
            Но хоть знаю, что я и красиво и нежно пою, 
И хоть струны Поэта звончей золотого червонца,
            Я не в силах исчерпать всю властность, всю чару твою. 

Если б я родился не Певцом, истомленным тоскою,
            Если б был я звенящей блестящей свободной волной, 
Я украсил бы берег жемчужиной — искрой морскою —
            Но не знал бы я, сколько сокрыто их всех глубиной. 
Если б я родился не стремящимся жадным Поэтом,
            Я расцвел бы, как ландыш, как белый влюбленный цветок, 
Но не знал бы я, сколько цветов раскрывается летом,
            И душистые сны сосчитать я никак бы не мог. 
Так, тебя воспевая, о, счастье, о, Солнце святое,
            Я лишь частию слышу ликующий жизненный смех, 
Все люблю я в тебе, ты во всем и всегда — молодое.
            Но сильней всего то, что в жизни горишь ты — для всех. 

Звездный хоровод

Я заглянул во столько глаз,
Что позабыл я навсегда,
Когда любил я в первый раз,
            И не любил — когда? 

Как тот Севильский Дон-Жуан,
Я Вечный Жид, минутный муж.
Я знаю сказки многих стран
            И тайну многих душ. 

Мгновенья нежной красоты
Соткал я в звездный хоровод,
Но неисчерпанность мечты
            Меня зовет — вперед. 

Что было раз, то было раз,
Душе любить запрета нет.
Хочу я блеска новых глаз,
            Непознанных планет. 

Волненье сладостной тоски
Меня уносит вновь и вновь.
И я всегда гляжу в зрачки,
            Чтоб в них читать — любовь. 

Возвращение

Мне хочется снова дрожаний качели
В той липовой роще, в деревне родной,
Где утром фиалки во мгле голубели,
Где мысли робели так странно весной.

Мне хочется снова быть кротким и нежным,
Быть снова ребенком, хотя бы в другом,
Но только б упиться бездонным, безбрежным
В раю белоснежном, в раю голубом.

И если любил я безумные ласки,
Я к ним остываю — совсем, навсегда,
Мне нравится вечер, и детские глазки,
И тихие сказки, и снова звезда.

Благовещенье в Москве

Благовещенье и свет,
            Вербы забелели. 
Или точно горя нет,
            Право, в самом деле? 

Благовестие и смех,
            Закраснели почки. 
И на улицах — у всех
            Синие цветочки. 

Сколько синеньких цветков,
            Отнятых у снега. 
Снова мир и свеж и нов,
            И повсюду — нега. 

Вижу старую Москву
            В молодом уборе. 
Ясмеюсь, и я живу —
            Солнце в каждом взоре. 

От старинного Кремля
            Звон плывет волною. 
А во рвах живет земля
            Молодой травою. 

В чуть пробившейся траве
            Сон весны и лета. 
Благовещенье в Москве —
            Это праздник света! 

Я не знаю мудрости

Я не знаю мудрости, годной для других,
Только мимолетности я влагаю в стих.
В каждой мимолетности вижу я миры,
Полные изменчивой радужной игры.

Не кляните, мудрые. Чтó вам до меня?
Я ведь только облачко, полное огня.
Я ведь только облачко. Видите: плыву.
И зову мечтателей... Вас я не зову!

Коромысло

Коромысло, коромысло
            С нежными крылами. 
Как оно легко повисло
            В воздухе над нами. 

Прилетает, улетает
            В ласковой лазури. 
Для него она рождает
            Блески, а не бури. 

Коромысло, коромысло,
            Почему мы пленны? 
Если б знать, какие числа
            Для тебя священны. 

Наши числа приковали
            Нас к земле угрюмой, 
И в просторах вольной дaли
            Мы скользим лишь думой. 

Но и в думах мало смысла,
            Тяжесть в них земная. 
Ты же грезишь, коромысло,
            В воздухе летая. 

Снежинка

Светло-пушистая,
            Снежинка белая, 
Какая чистая,
            Какая смелая! 

Дорогой бурною
            Легко проносится, 
Не в высь лазурную,
            На землю просится. 

Лазурь чудесную
            Она покинула, 
Себя в безвестную
            Страну низринула. 

В лучах блистающих
            Скользит, умелая, 
Средь хлопьев тающих
            Сохранно-белая. 

Под ветром веющим
            Дрожит, взметается, 
На нем, лелеющем,
            Светло качается. 

Его качелями
            Она утешена, 
С его метелями
            Крутится бешено. 

Но вот кончается
            Дорога дальняя, 
Земли касается
            Звезда кристальная. 

Лежит пушистая,
            Снежинка смелая. 
Какая чистая,
            Какая белая! 

Золотая рыбка

В замке был веселый бал,
            Музыканты пели. 
Ветерок в саду качал
            Легкие качели. 

В замке, в сладостном бреду,
            Пела, пела скрипка. 
А в саду была в пруду
            Золотая рыбка. 

И кружились под Луной,
            Точно вырезные, 
Опьяненные Весной,
            Бабочки ночные. 

Пруд качал в себе звезду,
            Гнулись травы гибко. 
И мелькала там в пруду
            Золотая рыбка. 

Хоть не видели ее
            Музыканты бала, 
Но от рыбки, от нее,
            Музыка звучала. 

Чуть настанет тишина,
            Золотая рыбка 
Промелькнет, и вновь видна
            Меж гостей улыбка. 

Снова скрипка зазвучит,
            Песня раздается. 
И в сердцах Любовь журчит,
            И Весна смеется. 

Взор ко взору шепчет: «Жду!»
            Так светло и зыбко. 
Оттого, что там в пруду —
            Золотая рыбка. 

Песня араба

Есть странная песня араба, чье имя — ничто.
Мне сладко, что этот поэт меж людей неизвестен.
Не каждый из нас так правдив и спокоен и честен,
Нам хочется жить — ну, хоть тысячу лет, ну, хоть сто.

А он, сладкозвучный, одну только песню пропел,
И, выразив тайно свою одинокую душу,
Как вал Океана, домчался на бледную сушу,
И умер, как пена, в иной удаляясь предел.

Он пел: «Я любил красоту. А любила ль она,
О том никогда я не знал, никогда не узнаю.
За первою встречей к иному умчался я краю,
Так Небо хотело, и так повелела Луна».

«Прекрасная дева на лютне играла, как дух,
Прекрасная дева смотрела глазами газели.
Но слова друг другу мы с нею сказать не успели,
Но слышало сердце, как был зачарован мой слух».

«И взгляд мой унес отраженье блистающих глаз.
Я прожил пять лет близ мечетей Валата-Могита.
Но сердцем владычица дум не была позабыта.
И волей созвездий второй мы увиделись раз».

«Я встретил другую. Я должен спросить был тогда,
Она ли вот эта. Все ж сердце ее разглядело.
И счастлив я был бы, когда бы она захотела.
Но, слова не молвив, она отошла навсегда».

«Мне не в чем ее упрекнуть. Мы не встретимся вновь.
Но мне никогда обещанья она не давала.
Она не лгала мне. Так разве же это так мало?
Я счастлив. Я счастлив. Я знал, что такое любовь!»

Разлученные

Прозвенит ли вдали колокольчик,
Колокольчик, во мгле убегающий, —
Догорает ли месяц за тучкой,
Там за тучкой, бледнеющей, тающей, —

Наклонюсь ли я, полный печали,
О, печали глубоко-мучительной! —
Над водой, над рекой безглагольной,
Безглагольной, безгласной, томительной, —

Предо мною встаешь ты, родная,
Ты, родная и в сердце хранимая, —
Вдруг я вижу, что ты не забыта,
Позабытая, горько-любимая.

* * *

Когда я был мальчиком, маленьким, нежным,
            Был кроток мой взор и глубок. 
Ты знаешь, что утром, пред морем безбрежным,
            Горит золотистый песок? 

Когда я был юношей, робким и странным,
            Я вечной был полон тоской. 
Ты знаешь, что вечером, в свете туманном,
            Русалки поют над рекой? 

Когда я стал страстным, желанным и властным,
            Целую я всех на пути. 
Ты знаешь, что ночью, в тумане неясном,
            Так страшно, так страшно идти? 

* * *

Я ненавижу человечество,
Я от него бегу спеша.
Мое единое отечество —
Моя пустынная душа.

С людьми скучаю до чрезмерности,
Одно и то же вижу в них.
Желаю случая, неверности,
Влюблен в движение и в стих.

О, как люблю, люблю случайности,
Внезапно взятый поцелуй,
И весь восторг — до сладкой крайности,
И стих, в котором пенье струй.

Далеким близким

Мне чужды ваши рассуждения:
«Христос», «Антихрист», «Дьявол», «Бог».
Я нежный иней охлаждения,
Я ветерка чуть слышный вздох.

Мне чужды ваши восклицания:
«Полюбим тьму», «Возлюбим грех».
Я причиняю всем терзания,
Но светел мой свободный смех.

Вы так жестоки — помышлением,
Вы так свирепы — на словах,
Я должен быть стихийным гением,
Я весь в себе — восторг и страх.

Вы разливаете, сливаете,
Не доходя до бытия.
Но никогда вы не узнаете,
Как безраздельно целен я.

Довольно

Я был вам звенящей струной,
Я был вам цветущей весной,
Но вы не хотели цветов,
И вы не расслышали слов.

Я был вам призывом к борьбе,
Для вас я забыл о себе,
Но вы, не увидев огня,
Оставили молча меня.

Когда ж вы порвали струну,
Когда растоптали весну,
Вы мне говорите, что вот
Он звонко, он нежно поет.

Но если еще я пою,
Я помню лишь душу мою,
Для вас же давно я погас,
Довольно, довольно мне вас.

Мои проклятия

Мои проклятия — обратный лик любви,
В них тайно слышится восторг благословенья.
И ненависть моя спешит, чрез утоленье,
Опять, приняв любовь, зажечь пожар в крови.
Я прокляну тебя за низость обмеленья,
Но радостно мне знать, что мелкая река,
Приняв мой снег и лед, вновь будет глубока.
Когда огонь весны создаст лучи и пенье.
Когда душа в цепях, в душе кричит тоска,
И сердцу хочется к безбрежному приволью.
Чтоб разбудить раба, его я раню болью,
Хоть я душой нежней речного тростника.
Чу, песня пронеслась по вольному раздолью,
Безумный блеск волны, исполненной любви,
Как будто слышен зов: «Живи! Живи! Живи!» —
То льды светло звенят, отдавшись водополью.

Безглагольность

Есть в русской природе усталая нежность,
Безмолвная боль затаенной печали,
Безвыходность горя, безгласность, безбрежность,
Холодная высь, уходящие дали.

Приди на рассвете на склон косогора, —
Над зябкой рекою дымится прохлада,
Чернеет громада застывшего бора,
И сердцу так больно, и сердце не радо.

Недвижный камыш. Не трепещет осока.
Глубокая тишь. Безглагольность покоя.
Луга убегают далеко-далеко.
Во всем утоленье, глухое, немое.

Войди на закате, как в свежие волны,
В прохладную глушь деревенского сада, —
Деревья так сумрачно-странно-безмолвны,
И сердцу так грустно, и сердце не радо.

Как будто душа о желанном просила,
И сделала ей незаслуженно-больно.
И сердце простило, но сердце застыло,
И плачет, и плачет, и плачет невольно.

Подневольность

Когда я думаю, что рядом,
Вот здесь, кругом, передо мной,
Безмерным преданы отрадам,
Ликуют духи, мир иной, —

В той комнате, где дни и ночи,
Как каторжник, забыв про сон,
Так бьюсь я, не смыкая очи,
Все бьюсь, к работе присужден, —

Когда я думаю, что годы,
С печальной бледностью лица,
В окно все тот же лик природы
Я буду видеть без конца, —

И сердцем, более не юным,
Я буду, дорогая, тлеть,
Внимать метелям и бурунам,
Слабеть, седеть и холодеть, —

Вдруг сам себе тогда я страшен,
Я содрогаюсь, как в бреду,
Как будто я с высоких башен
Вот-вот на землю упаду.

А между тем так близко, рядом,
Но не слиянные со мной,
Безбрежным преданы усладам,
Сплетают духи мир иной.

Тише, тише

Тише, тише совлекайте с древних идолов одежды,
Слишком долго вы молились, не забудьте прошлый свет,
У развенчанных великих, как и прежде, горды вежды,
И слагатель вещих песен был поэт и есть поэт.

Победитель благородный с побежденным будет ровен,
С ним заносчив только низкий, с ним жесток один дикарь.
Будь в раскате бранных кликов ясновзорен, хладнокровен,
И тогда тебе скажу я, что в тебе мудрец — и царь.

Дети Солнца, не забудьте голос меркнущего брата,
Я люблю в вас ваше утро, вашу смелость и мечты,
Но и к вам придет мгновенье охлажденья и заката, —
В первый миг и в миг последний будьте, будьте как цветы.

Расцветайте, отцветайте, многоцветно, полновластно,
Раскрывайте все богатство ваших скрытых юных сил,
Но в расцвете не забудьте, что и смерть, как жизнь, прекрасна,
И что царственно величье холодеющих могил.

Болото
Прерывистые строки

Miles and miles and miles of desolation,
Leagues on leagues on leagues without a change.
       Suinburne1
На версты и версты протянулось болото,
Проросшее зеленой обманною травой.
Каждый миг в нем шепчет, словно плачет, кто-то,
Как будто безнадежно тоскует над собой.

На версты и версты шелестящая осока,
Незабудки, кувшинки, кувшинки, камыши.
Болото раскинулось властно и широко,
Шепчутся стебли в изумрудной тиши.

На самом зеленом изумрудном месте
Кто-то когда-то погиб навсегда.
Шел жених влюбленный к любящей невесте, —
Болото заманило, в болоте нет следа.

И многих манит к обманным изумрудам,
Каждому хочется над бездонностью побыть.
Каждый, утомившись, ярко грезит чудом,
И только тот живет, кто может все забыть.

О, как грустно шепчут камыши без счета,
Шелестящими, шуршащими стеблями говорят.
Болото, болото, ты мне нравишься, болото,
Я верю, что божественен предсмертный взгляд.

Старый дом
Прерывистые строки

В старинном доме есть высокий зал,
Ночью в нем слышатся тихие шаги,
В полночь оживает в нем глубина зеркал,
И из них выходят друзья и враги.

Бойтесь безмолвных людей,
Бойтесь старых домов,
Страшитесь мучительной власти несказанных слов,
Живите, живите — мне страшно — живите скорей.

Кто в мертвую глубь враждебных зеркал
Когда-то бросил безответный взгляд,
Тот зеркалом скован, — и высокий зал
Населен тенями, и люстры в нем горят.

Канделябры тяжелые свет свой льют,
Безжизненно тянутся отсветы свечей,
И в зал, в этот страшный призрачный приют
Привиденья выходят из зеркальных зыбей.

Есть что-то змеиное в движении том,
И музыкой змеиною вальс поет,
Шорохи, шелесты, шаги... О, старый дом,
Кто в тебя дневной неполночный свет прольет?

Кто в тебе тяжелые двери распахнет?
Кто воскресит нерассказанность мечты?
Кто снимет с нас этот мучительный гнет?
Мы только отражения зеркальной пустоты.

Мы кружимся бешено один лишь час,
Мы носимся с бешенством скорее и скорей,
Дробятся мгновения и гонят нас,
Нет выхода, и нет привидениям дверей.

Мы только сплетаемся в пляске на миг,
Мы кружимся, не чувствуя за окнами Луны,
Пред каждым и с каждым его же двойник,
И вновь мы возвращаемся в зеркальность глубины.

Мы, мертвые, уходим незримо туда,
Где будто бы все ясно и холодно-светло,
Нам нет возрожденья, не будет никогда,
Что сказано — отжито, не сказано — прошло.

Бойтесь старых домов, 
Бойтесь тайных их чар, 
Дом тем более жаден, чем он более стар, 
И чем старше душа, тем в ней больше задавленных слов. 

У Моря ночью

У Моря ночью, у Моря ночью
Темно и страшно. Хрустит песок.
О, как мне больно у Моря ночью.
Есть где-то счастье. Но путь далек.

Я вижу звезды. Одна мне светит
Других светлее и всех нежней.
Но если сердце ее отметит,
Она далеко, не быть мне с ней.

Я умираю у Моря ночью.
Песок затянет, зальет волна.
У Моря ночью, у Моря ночью
Меня полюбит лишь Смерть одна.

* * *

Зимой ли кончается год,
Иль осенью, право, не знаю,
У сердца особенный счет,
Мгновенья я в годы вменяю.

И год я считаю за миг,
Раз только мечта мне прикажет.
Раз только мне тайный родник
Незримое что-то покажет.

Спросила ты, сколько мне лет,
И так усмехнулась мне тонко.
Но ты же ведь знаешь: поэт
Моложе, наивней ребенка.

Но также могла бы ты знать,
Что всю многозыблемость света
Привыкло в себе сохранять
Бездонное сердце поэта.

Я старше взметнувшихся гор, —
Кто вечности ближе, чем дети?
Гляди в ускользающий взор,
Там целое море столетий!

Воздушная дорога

   Памяти
    Владимира Сергеевича
Соловьева

Недалеко воздушная дорога, —
Как нам сказал единый из певцов,
Отшельник скромный, обожатель Бога,
Поэт-монах, Владимир Соловьев.

Везде идут незримые теченья,
Они вкруг нас, они в тебе, во мне.
Все в Мире полно скрытого значенья,
Мы на Земле — как бы в чужой стране.

Мы говорим. Но мы не понимаем
Всех пропастей людского языка.
Морей мечты, дворцов души не знаем,
Но в нас проходит звездная река.

Ты подарил мне свой привет когда-то,
Поэт-отшельник, с кроткою душой.
И ты ушел отсюда без возврата,
Но мир Земли — для Неба не чужой.

Ты шествуешь теперь в долинах Бога,
О, дух приявший светлую печать.
Но так близка воздушная дорога,
Вот вижу взор твой — я с тобой — опять.

* * *

Бог создал мир из ничего.
Учись, художник, у него, —
И если твой талант крупица,
Соделай с нею чудеса,
Взрасти безмерные леса
И сам, как сказочная птица,
Умчись высоко в небеса,
Где светит вольная зарница,
Где вечный облачный прибой
Бежит по бездне голубой.

Похвала уму

Безумие и разум равноценны,
Как равноценны в Мире свет и тьма.
В них — два пути, пока мы в Мире пленны,
Пока замкнуты наши терема.

И потому мне кажется желанной
Различность и причудливость умов.
Ум áнглийский — и светлый и туманный,
Как Море вкруг несчетных островов.

Бесстыдный ум француза, ум немецкий —
Строительный, тяжелый и тупой,
Ум русский — исступленно-молодецкий,
Ум скандинавский — вещий и слепой.

Испанский ум, как будто весь багряный,
Горячий, как роскошный цвет гвоздик,
Ум итальянский — сладкий, как обманы,
Утонченный, как у Мадонны лик.

Как меч, как властный голос — ум латинский,
Ум эллинский — язык полубогов,
Индийский ум, кошмарно-исполинский, —
Свод радуги, богатство всех тонов.

Я вижу: волны мира многопенны,
Я здесь стою на звонком берегу,
И кто б ты ни был, Дух, пред кем мы пленны,
Привет мой всем — и брату и врагу.

К людям

О люди, я к вам обращаюсь, ко всем,
Узнайте, что был я несчастен и нем,
Но раз полюбил я возвышенность гор,
И всё полюбил я и понял с тех пор.

Я понял, но сердцем, — о нет, не умом,
Я знаю, что радостен царственный гром,
Что молния губит людей и зверей,
Но мир наш вдвойне обольстителен с ней.

Мне нравится все, что Земля мне дала,
Все сложные ткани и блага и зла,
Всего я касался, всему я молюсь,
Ручьем я смеялся, но с Морем сольюсь.

И снова под властью горячих лучей
С высот оборвется звенящий ручей.
Есть мудрость, но жизнь не распутал никто,
Всем мудрым, всем мертвым скажу я: «Не то!»

Есть что-то, что выше всех знаний и слов,
И я отвергаю слова мудрецов,
Я знаю и чувствую только одно,
Что пьяно оно, мировое вино.

Когда же упьюсь я вином мировым,
Умру и воскресну и буду живым,
И буду я с юными утренним вновь...
О люди, я чувствую только Любовь!

Бог и Дьявол

Я люблю тебя, Дьявол, я люблю Тебя, Бог,
Одному — мои стоны, и другому — мой вздох.
Одному — мои крики, а другому — мечты,
Но вы оба велики, вы восторг Красоты.

Я как туча блуждаю, много красок вокруг,
То на Север иду я, то откинусь на Юг,
То далеко, с Востока, поплыву на Закат,
И пылают рубины, и чернеет агат.

О, как радостно жить мне, я лелею поля,
Под дождем моим свежим зеленеет Земля,
И змеиностью молний и раскатом громов
Много снов я разрушил, много сжег я домов.

В доме тесно и душно, и минутны все сны,
Но свободно-воздушна эта ширь вышины,
После долгих мучений как пленителен вздох,
О, таинственный Дьявол, о, единственный Бог!


