Василий
Кириллович
ТРЕДИАКОВСКИЙ
1703—1769
      Жизнь и литературная судьба В. К. Тредиаковского во многом трагична и вместе с тем характерна для русского поэта и ученого XVIII века. Тредиаковский родился в 1703 году в Астрахани в семье священника. Первоначальное образование он получил в школе католических монахов-капуцинов, где преподавание велось на латинском языке. В начале 1723 года Тредиаковский, по-видимому не удовлетворенный характером и содержанием обучения в этой школе, бежит из Астрахани в Москву. Здесь он два года учится в Славяно-греко-латинской академии. Но жажда все новых жизненных впечатлений, стремление расширить свой кругозор подвигли пытливого молодого человека на еще более дерзкий и смелый побег — на этот раз за границу, в Гаагу. Скоро волею судьбы Тредиаковский оказывается в Париже, где ему доведется пробыть три незабываемых года (с 1727-го по 1730-й). Здесь Тредиаковский живет и служит в качестве личного секретаря в доме русского посланника князя А. Б. Куракина, одновременно обучаясь в одном из старейших и лучших университетов Европы — Сорбонне.
      В 1730 году Тредиаковский возвращается в Россию высокопросвещенным и эрудированным ученым-филологом. В 1732 году он был представлен императрице Анне Иоанновне и получил должность штатного переводчика при Российской Академии наук. Примерно в это же время Тредиаковский становится официальным придворным поэтом, обязанным запечатлевать своими стихами все значительные (и незначительные) события при дворе императрицы. Лишь в 1745 году («первым из россиян», как подчеркивал впоследствии известный просветитель, писатель и журналист Н. И. Новиков) Тредиаковский удостаивается звания профессора Академии, на что по своим знаниям мог претендовать гораздо раньше. Но трудный и неуживчивый характер Тредиаковского, его постоянные трения и столкновения с немцами-академиками, с одной стороны, и М. В. Ломоносовым — с другой, существенно осложнили его положение в Академии, да и в литературных кругах. В 1759 году Тредиаковский уходит в отставку. Через десять лет — в августе 1769 года — он умирает в Петербурге в глубокой бедности и нищете.
      И хотя Тредиаковский был величайшим тружеником, необычайно работоспособным ученым, плодовитым поэтом и переводчиком, жизнь его была трагична, полна непрестанных унижений и горестей. По существу, со дня возвращения в Россию Тредиаковский был объектом постоянных насмешек, травли и гонений как со стороны вельмож и сановников, так и со стороны литературных противников, современных ему поэтов и писателей. Справедливости ради следует заметить, что в этих своих злоключениях Тредиаковский отчасти был виноват и сам, так как не раз подавал повод к насмешкам из-за тяжеловесного, порою непонятного и запутанного, архаичного языка своих произведений, а главное — из-за откровенно враждебного, неприязненного отношения ко многим ученым и писателям — особенно к М. В. Ломоносову и А. П. Сумарокову.
      Автор-составитель «Словаря русских светских писателей...» (1845) митрополит Евгений (в миру Евфимий Алексеевич Болховитинов) так писал о Тредиаковском и об отношении к нему со стороны придворных кругов: «При императрице Екатерине II в Эрмитаже установлено было шуточное наказание за легкую вину — выпить стакан холодной воды и прочесть из „Тилемахиды“ (один из романов, переведенных Тредиаковским в форме эпической поэмы. — С. Д.) страницу, а за важнейшую — выучить из оной шесть строк». А еще ранее, при императрице Анне Иоанновне, Тредиаковский однажды был жестоко, почти до полусмерти избит кабинет-министром Артемием Волынским и подчиненными ему солдатами.
      В самом неприглядном виде, как ученого-схоласта и педанта, как бездарного и тупого поэта, изобразил Тредиаковского в своем историческом романе «Ледяной дом» (1835) писатель И. И. Лажечников. Но за неправедно гонимого и после смерти поэта и ученого вступился А. С. Пушкин. Прочитав этот роман, величайший русский поэт написал Лажечникову: «За Василия Тредьяковского, признаюсь, я готов с вами поспорить. Вы оскорбляете человека, достойного во многих отношениях уважения и благодарности нашей».
      Каковы же заслуги Тредиаковского перед русской филологической наукой, поэзией и вообще литературой в целом? Они немалы и неоспоримы. Прежде всего Тредиаковский занимает почетное место в истории русской поэзии как реформатор отечественной системы стихосложения. Еще в начале 30-х годов, вскоре после возвращения из-за границы, Тредиаковский задумал реформу русского стиха. С этой целью он написал трактат «Краткий и новый способ к сложению российских стихов...» (1735), где изложил основные принципы новой, «тони́ческой» системы (правильнее ее было бы назвать силлáботони́ческой, так как в ее основу положено как одинаковое количество ударных слогов в стихе, так и их равномерное чередование с безударными слогами, а также примерно одинаковое количество слогов в рифмующихся строчках).
      Однако новой эта тоническая система была только для книжной поэзии, так как русский народный стих был издревле тоническим и применялся довольно устойчиво в былинах, лирических песнях. Эту особенность русского народного стихосложения отмечал в своем трактате и сам Тредиаковский, говоря о причинах, приведших его к мысли о преобразовании силлабической системы стихосложения: «...Поистине, всю я силу взял сего нового стихотворения (т. е. творения стиха — стихосложения. — С. Д.) из самих внутренностей свойства нашему языку приличного; и буде желается знать, но мне надлежит объявить, то поэзия нашего простого народа к сему меня довела».
      Таким образом, Тредиаковский прямо признавал, что так называемый «тонический» стих был им введен в русскую поэзию под воздействием традиций устного народного творчества, фольклора. Правда, он не довел до конца свою реформу, остановился как бы на полпути. Тредиаковский преобразовал только длинный силлабический стих (т. е. состоящий из одиннадцати и тринадцати слогов), а короткие виршевые стихи оставил без изменений, так как единственного обязательного ударения для них вполне хватало, чтобы ритмически организовать стих. Кроме того, Тредиаковский из всех стихотворных размеров предпочитал лишь один — хорéй (двусложную стопу с ударением на первом слоге): «...Тот стих всеми числами совершен и лучше, который состоит токмо из хореев или из большой части оных». Ямб (двусложную стопу с ударением на втором слоге) он решительно отвергал: «А тот (стих. — С. Д.) весьма худ, который весь иáмбы (т. е. я́мбы. — С. Д.) составляют или большая часть оных». А трехсложные размеры — дáктиль, амфибрáхий, анáпест — Тредиаковский в своем трактате даже еще и не предлагал, это сделал впоследствии только Ломоносов.
      Наконец, Тредиаковский остался верен силлабическому стиху и в вопросе о рифме. В своей ранней поэзии он, как правило, использует только так называемую женскую рифму, когда ударение в рифмующихся строчках падает на второй от конца строки слог, как это было и в виршевом, силлабическом стихе. Мужскую же рифму с ударением на последнем слоге строки, а также чередование в стихотворениях мужских и женских рифм он также не признавал.
      Правда, в 1752 году, уже после появления трактата Ломоносова «Письмо о правилах российского стихотворства», Тредиаковский пытался приписать себе все бесспорно новые, глубоко продуманные и впоследствии вошедшие в практику русского стиха предложения Ломоносова, но никого из сведущих людей эта наивная попытка обмануть не могла.
      Зато Тредиаковский оказался дальновиднее Ломоносова и Сумарокова в вопросе о связи между ритмикой и эмоциональным содержанием, настроем стихотворного произведения. Оба эти поэта считали, что высокие, героические стихи, торжественные оды лучше писать ямбом, а для элегического рода стихотворений более подходящ хорей. Тредиаковский же справедливо указывал на то, что ни одна из этих стоп, т. е. ни ямб и ни хорей, «сама собою не имеет как благородства, так и нежности, но что все сие зависит токмо от изображений, которые стихотворец употребляет в свое сочинение...».
      Главные литературные произведения Тредиаковского — это романы «Езда в остров Любви» (1730) и «Тилемахи́да» (1766).
      Первый из этих романов представлял собою перевод книги французского писателя Поля Тальмана. В основе этого галантно-аллегорического романа — история любовных взаимоотношений двух персонажей, Тирсиса и Аминты. Как и подлинник, перевод Тредиаковского выполнен частью прозой, частью стихами. «Книга... сладкия любви» — так охарактеризовал переведенный им роман в предисловии к читателю сам Тредиаковский. Непривычный и новый для российского читателя роман, прославляющий радость и сладость любовных чувств, имел необычайный успех. К тому же Тредиаковский перевел этот роман обычным разговорным языком, хотя и не лишенным порой салонной изысканности и галантности, чрезмерной слащавости и манерности. Но это только добавило роману популярность среди русских читателей и особенно читательниц того времени.
      В качестве приложения к роману Тредиаковский поместил свыше 30 оригинальных своих стихотворений, большей частью любовного характера. Это был по существу первый в России печатный сборник стихов самого разного содержания — от любовной и пейзажной лирики до произведений, где преобладающими были мотивы ностальгии, тоски по родине (перевод романа был сделан Тредиаковским во время пребывания за границей). К числу последних принадлежат включенные в нашу антологию «Стихи похвальные России», которые, по-видимому в силу своей патриотической направленности, особенно часто встречаются в рукописных сборниках XVIII века. Но и многие другие стихотворения из этого сборника были очень популярными в то время, часто переписывались от руки, а некоторые даже стали песнями и исполнялись в быту и после смерти их автора, как, например, «Красот умильна! Паче всех сильна!..», «Ах! невозможно сердцу пробыть без печали...» и другие. Таким образом, даже на основании этого стихотворного сборника Тредиаковского с полным правом можно назвать родоначальником русской любовной, пейзажной и патриотической книжной лирики.
      Еще бóльшую творческую самостоятельность Тредиаковский проявил при переводе знаменитого романа французского писателя Франсуá Фенелóна «Похождения Телемáка», впервые опубликованного в 1699 году и получившего европейскую известность. Роман Фенелона был написан от начала до конца прозой. Тредиаковский же перелагает его в стихи и создает во многом оригинальное произведение, в духе античных эпических поэм. Не случайно поэтому и изменил Тредиаковский название своего перевода романа по образцу «Илиады» Гомéра и «Энеи́ды» Верги́лия, она стала называться «Тилемахида».
      Немаловажной была и просветительская роль Тредиаковского как переводчика романа «Тилемахида». Российскому читателю он открывал много новых и неизвестных ранее сторон античной жизни, быта и нравов. Главной же заслугой Тредиаковского перед русской поэзией было то, что он дал в своей «Тилемахиде» первые и иногда превосходные образцы нового для русского стихосложения размера — нерифмованного гекзаметра. Во многом именно благодаря «Тилемахиде» Тредиаковского в XIX веке стали возможны классические переводы гомеровских поэм русским гекзаметром — «Илиады» Н. И. Гнедичем и «Одиссеи» В. А. Жуковским.
      Размышляя о жизни и литературном наследии Тредиаковского в своей статье «Путешествие из Москвы в Петербург» (1833—1834), Пушкин отмечал: «Тредьяковский был, конечно, почтенный и порядочный человек. Его филологические и грамматические изыскания очень замечательны. Он имел о русском стихосложении обширнейшее понятие, нежели Ломоносов и Сумароков. Любовь его к Фенелонову эпосу делает ему честь, а мысль перевести его стихами и самый выбор стиха доказывают необыкновенное чувство изящного. В „Тилемахиде“ находится много хороших стихов и счастливых оборотов.
      Радищев написал о них целую статью (Пушкин имеет в виду статью А. Н. Радищева «Памятник дактилохореическому витязю...» (1801). — С. Д.)... Дельвиг приводил часто следующий стих в пример прекрасного гекзаметра:
Корабль Одиссеев
Бегом волны деля, из очей ушел и сокрылся.
      Вообще изучение Тредьяковского приносит более пользы, нежели изучение прочих наших старых писателей...».
Стихи похвальные России
Начну на флейте стихи печальны,
Зря на Россию чрез страны дальны:
Ибо все днесь мне ее добрóты
Мыслить умом есть много охоты.

Россия мати! Свет мой безмерный!
Позволь то, чадо прошу твой верный,
Ах, как сидишь ты на троне красно!
Небо российску ты солнце ясно!

Красят иных всех златые скиптры,
И драгоценна порфира, митры;
Ты собой скипетр твой украси́ла;
И лицем светлым венец почтила.

О благородстве твоем высоком
Кто бы не ведал в свете широком?
Прямое сама вся благородство:
Божие ты, ей! светло изводство.

В тебе вся вера благочестивым,
К тебе примесу нет нечестивым;
В тебе не будет веры двойныя,
К тебе не смеют приступить злые.

Твои все люди суть православны
И храбростию повсюду славны;
Чада достойны таковой мати,
Везде готовы за тебя стати.

Чем ты, Россия, не изобильна?
Где ты, Россия, не была сильна?
Сокровище всех добр ты едина,
Всегда богата, славе причина.

Коль в тебе звезды все здравьем блещут!
И россияне коль громко плещут:
Виват Россия! виват драгая!
Виват надежда! виват благая.

Скончу на флейте стихи печальны,
Зря на Россию чрез страны дальны:
Сто мне язы́ков надобно б было
Прославить всё то, что в тебе мило!
1728
Песенка любовна
Красот умильна!
Паче всех сильна!
Уже склонивши,
Уж победивши,
Изволь сотворить
Милость, мя любить:
      Люблю, драгая,
      Тя, сам весь тая.

Ну ж умилися,
Сердцем склонися;
Не будь жестока
Мне паче рока:
Сличью обидно
То твому стыдно.
      Люблю, драгая,
      Тя, сам весь тая.

Так в очах ясных!
Так в словах красных!
В устах сахáрных,
Так в краснозарных!
Милости нету,
Ниже привету?
      Люблю, драгая,
      Тя, сам весь тая.

Ах! я не знаю,
Так умираю,
Что за причина
Тебе едина
Любовь уносит?
А сердце просит:
      Люби, драгая,
      Мя поминая.
1730
Стихи похвальные Парижу
Красное место! Драгой берег Сенски!
Тебя не лучше поля Элисейски:
Всех радостей дом и слáдка покоя,
Где ни зимня нет, ни летнего зноя.

Над тобой солнце по небу катает
Смеясь, а лучше нигде не блистает.
Зефир приятный одевает цвéты
Красны и вóнны чрез многие леты.

Чрез тебя лимфы текут все прохладны,
Нимфы, гуляя, поют песни складны.
Любо играет и Аполлон с музы,
В лиры и в гусли, также и в флейдузы.

Красное место! Драгой берег Сенски!
Где быть не смеет манер деревенски:
Ибо все держишь в себе благородно,
Богам, богиням ты место природно.

Лавр напояют твои сладко воды!
В тебе желают всегда быть все роды:
Точишь млеко, мед и веселье мило,
Какого нигде истинно не было.

Красное место! Драгой берег Сенски!
Кто тя не любит? разве был дух зверски!
А я не могу никогда забыти,
Пока имею здесь на земли быти.
1728
ОДА IV
Похвала Ижерской земле
и царствующему граду Санктпетербургу
Приятный брег! Любезная страна!
Где свой Нева поток стремит к пучине.
О! прежде дебрь, се коль населена!
Мы град в тебе престольный видим ныне.

Немало зрю в округе я доброт:
Реки́ твоей струи легки и чисты;
Студен возду́х, но здрав его есть род:
Осушены́ почти уж блата мшисты.

Где место ты низвергнуть подала
Врагов своих блаженну Александру,
В трофей и лавр там лавра процвела;
Там почернил багряну ток Скамандру.

Отверзла путь, торжественны врата
К полтавским тем полям сия победа;
Великий сам, о! слава, красота,
Сразил на них Петр равного ж соседа.

Преславный град, что Петр наш основал
И на красе построил толь полезно,
Уж древним всем он ныне равен стал,
И обитать в нем всякому любезно.

Не больше лет, как токмо с пятьдесят,
Отнеле ж все хвалу от удивленной
Ему души со славою гласят,
И честь притом достойну во вселенной.

Что ж бы тогда, как прóйдет уж сто лет?
О! вы, по нас идущие потомки,
Вам слышать то, сему коль граду свет,
В восторг пришед, хвалы петь будет громки.

Авзонских стран Венеция, и Рим,
И Амстердам батавский, и столица
Британских мест, тот долгий Лóндон к сим,
Париж градам как верьх, или царица, —

Все сии цель есть шествий наших в них,
Желаний вещь, честнóе наше странство,
Разлука нам от кровнейших своих;
Влечет туда нас слава и убранство.

Сей люб тому, иному — тот из нас:
Как веселил того, другой другого,
Так мы об них беседуем мног час,
И помним, что случилось там драгого.

Но вам узреть, потомки, в граде сем,
Из всех тех стран слетающихся густо,
Смотрящих все, дивящихся о всем,
Гласящих: «Се рай стал, где было пусто!»

Явится им здесь мудрость по всему,
И из всего Петрова не в зерцале:
Санктпетербург не образ есть чему?
Восстенут: «Жаль! Зиждитель сам жил вмале».

О! Боже, твой предел да сотворит,
Да о Петре России всей в отраду,
Светило дня впредь равного не зрит,
Из всех градов, везде Петрову граду.
1752
БАСНИ
БАСЕНКА V
Пес чван
Лихому Псу звонок на шею привязать
Велел хозяин сам, чрез то б всем показать,
Что Пес тот лют добрé; затем бы прочь бежали,
Иль палку б на него в руках своих держали.
Но злой Пес, мня, что то его мзда удальства,
Стал с спеси презирать всех лучшего сродства.
То видя, говорил товарищ стар годами:
«Собака! без ума ты чванишься пред нами:
Тебе ведь не в красу, но дан в признак звонок,
Что нравами ты зол, а разумом щенок».
<1752>
БАСЕНКА VIII
Ворон и лисица
Негде Вóрону унесть сыра часть случилось;
Нá дерево с тем взлетел, кое полюбилось.
Оного Лисице захотелось вот поесть;
Для того, домочься б, вздумала такую лесть:
Воронову красоту, перья цвет почтивши,
И его вещбу еще также похваливши,
«Прямо,— говорила, — птицею почту тебя
Зевсовою впредки, буде глас твой для себя
И услышу песнь, доброт всех твоих достойну».
Ворон похвалой надмен, мня себе пристойну,
Начал, сколько можно громче, кракать и кричать,
Чтоб похвал последню получить себе печать;
Но тем самым из его носа растворенна
Выпал нá землю тот сыр. Лиска, ободренна
Оною корыстью, говорит тому на смех:
«Всем ты добр, мой Вóрон; только ты без сердца мех». 
<1752>
Тилемахида
(Отрывок)
Я спросил у него, состоит в чем царска державность?
Он отвещал: царь властен есть во всем над народом;
Но законы над-ним во всем же властны, конечно.
Мощь его самодержна единственно доброе делать;
Связаны руки имеет он на всякое злое.
Их законы во-власть ему народ поверяют,
Как предрагий залог из всех во свете залогов;
Так чтоб он был отец подчиненным всем и подручным.
Хощет Закон, да один человек, за мудрость и мерность,
Служит многих толь людей благоденствию паче,
Нежели многие люди толь, за бедность и рабство,
Подло гордость и негу льстят одного человека.
Царь не должен иметь ничего сверх в обществе прочих,
Разве что нужно его облегчить от труда многодельна
И впечатлеть во всех почтение благоговейно,
Как к блюстителю всех положéнных мудро законов.
Впрочем, царю быть должно трéзвейшу, мнее роскошну,
Более чужду пышности, нежели простолюдину.
Больше богатства ему и веселий иметь не достоит.
Но премудрости, славы, к тому ж добродетели больше,
Нежели стяжут коль сих прочие все человеки.
Вне он должен быть защитник отечеству милу,
Воинствам всем предводитель, и сим верховный начальник,
Внутрь судия, чтоб подсудным быть добрым, разумным, счастливым,
Боги царем его не ему соделали в пользу;
Он есть царь, чтоб был человек всем людям взаимно:
Людям свое отдавать он должен целое время,
Все свои попечения, всё и усердие людям;
Он потолику достоин царить, поелику не тщится
Памятен быть о себе, да предастся добру всенародну... 
<1766>

 КОММЕНТАРИИ 
      Стихи похвальные России. Впервые напечатаны в качестве приложения к книге «Езда в остров Любви. Переведена с французского на русский чрез студента Василья Тредиаковского и приписана его сиятельству князю Александру Борисовичу Куракину» (СПб., 1730). Печатается, как и все последующие стихотворения Тредиаковского, по изданию: Тредиаковский В. К. Избр. произв. / Вступ. ст. и подгот. текста Л. И. Тимофеева; Примеч. Я. М. Строчкова. — М.; Л., 1963 (Библиотека поэта. Большая серия).
      ...Зря на Россию... — т. е. глядя, смотря на Россию.
      Небо российску... — «небо» здесь употребляется не в значении существительного, а как старославянский союз «небон» или «не бо», т. е. потому что, ибо.
      Порфи́ра — длинная пурпуровая мантия, символ власти монарха.
      Ми́тра — позолоченный головной убор высшего духовенства.
      Божие ты, ей! светло изводство. — Т. е. страна, избранная Богом.
      В тебе не будет веры двойныя... — Т. е. не будет объединения католической и православной веры, как в то время в некоторых областях Западной Украины и Белоруссии.
      Виват — да здравствует! (от лат. vivat — пусть живет).
      Песенка любовна. Впервые напечатана там же (см. выше).
      Мя поминая — т. е. меня вспоминая.
      Стихи похвальные Парижу. Впервые — там же (см. выше).
      Драгой берег Сенски! — т. е. берег реки Сены в Париже.
      Поля Элисейски — в античной мифологии Елисéйские поля, или Эли́зиум — место, где обитают тени (души умерших) избранников богов. В начале XVIII века Елисейскими полями было названо одно из красивейших мест Парижа.
      Ли́мфы — т. е. воды.
      Флейду́зы — флейты.
      Точишь млéко — источаешь молоко.
      Похвала Ижерской земле... Впервые напечатано в книге «Сочинения и переводы как стихами, так и прозою Василья Тредиаковского» (СПб., 1752. — Т. 1—2). Стихотворение написано к 50-летней годовщине основания Санкт-Петербурга.
      Ижерская земля — прежнее название земель по берегам Финского залива и Невы.
      Блáта — т. е. болота.
      Александр — имеется в виду Александр Невский.
      Лавра — укрепленный монастырь. В 1710 г. Петром I в память побед над шведами был заложен Александро-Невский монастырь, впоследствии официально названный Лаврой.
      Там почернил багряну ток Скамáндру. — Т. е. там поток Невы посрамил багряные струи Скамандры. Река Скамáндр на троянской равнине стала во время Троянской войны красной от крови сражающихся и погибших.
      Авзóнских стран — т. е. итальянских стран.
      Батáвский — голландский.
      Честнóе — достойное, уважаемое, почтенное, почитаемое.
      Мног час — многие часы.
      Зижди́тель — создатель, творец, основатель.
      Пес чван. Впервые — там же. Представляет собою стихотворное переложение басни Эзопа «Собаке».
      Пес чван — чванливый, спесивый пес.
      Лют добрé — чрезмерно, очень злой.
      Ворон и Лисица. Впервые там же. Представляет собой стихотворное переложение одноименной басни Эзопа.
      Вещба — прорицание, предсказание.
      ...птицею почту тебя Зевсовою... — т. е. орлом.
      ...мня себе пристойну... — считая, что похвала им вполне заслужена.
      Без сердца мех — т. е. чучело.
      Тилемахида («Я спросил у него...»). Впервые — «Тилемахида, или Странствование Тилемаха, сына Одиссеева...» — СПб., 1766. — Т. 1—2.
      Я спросил у него — т. е. Телемáх спросил у Ментора. Мéнтор — друг Одиссея, принявший попечение над Телемахом. В облике Ментора обычно является Афи́на, когда ей нужно показаться Одиссею и не быть узнанной. Слово «ментор» употреблялось также в значении «воспитатель».
      Он отвещáл... — далее Ментор рассказывает Телемаху о царе острова Крит Миносе, который, согласно греческой мифологии, дал критянам законы и вообще воспринимался как мудрый, идеальный правитель.
