КНИГА  ПЕРВАЯ

ВОРОНА И ЛИСИЦА 

Уж сколько раз твердили миру, 
Что лесть гнусна, вредна; но только все не впрок, 
И в сердце льстец всегда отыщет уголок.
 
Вороне где-то Бог послал кусочек сыру;
На ель Ворона взгромоздясь, 
Позавтракать было совсем уж собралась,
Да позадумалась, а сыр во рту держала. 
На ту беду Лиса близехонько бежала; 
Вдруг сырный дух Лису остановил: 
Лисица видит сыр, Лисицу сыр пленил. 
Плутовка к дереву на цыпочках подходит;
Вертит хвостом, с Вороны глаз не сводит 
И говорит так сладко, чуть дыша: 
«Голубушка, как хороша! 
Ну что за шейка, что за глазки! 
Рассказывать, так, право, сказки! 
Какие перушки! какой носок! 
И, верно, ангельский быть должен голосок! 
Спой, светик, не стыдись! Что, ежели, сестрица, 
При красоте такой и петь ты мастерица, —
Ведь ты б у нас была царь-птица!» 
Вещуньина с похвал вскружилась голова,
От радости в зобу дыханье сперло, — 
И на приветливы Лисицыны слова
Ворона каркнула во все воронье горло:
Сыр выпал — с ним была плутовка такова.

ДУБ И ТРОСТЬ 

С Тростинкой Дуб однажды в речь вошел. 
«Поистине, роптать ты вправе на природу, — 
Сказал он, — воробей, и тот тебе тяжел. 
Чуть легкий ветерок подернет рябью воду,
Ты зашатаешься, начнешь слабеть 
И так нагнешься сиротливо, 
Что жалко на тебя смотреть. 
Меж тем, как, наравне с Кавказом, горделиво, 
Не только солнца я препятствую лучам, 
Но, посмеваяся я вихрям и грозам,
Стою и тверд и прям, 
Как будто б огражден ненарушимым миром:
Тебе все бурей — мне все кажется зефиром.
Хотя б уж ты в окружности росла, 
Густою тению ветвей, моих покрытой, 
От непогод бы я быть мог тебе защитой;
Но вам в удел природа отвела 
Брега бурливого Эолова владенья:
Конечно, нет совсем у ней о вас раденья». — 
«Ты очень жалостлив, — сказала Трость в ответ, — 
Однако не крушись: мне столько худа нет.
Не за себя я вихрей опасаюсь; 
Хоть я и гнусь, но не ломаюсь: 
Так бури мало мне вредят;
Едва ль не более тебе они грозят! 
То правда, что еще доселе их свирепость
Твою не одолела крепость 
И от ударов их ты не склонял лица;
Но — подождем конца!» 
Едва лишь это Трость сказала, 
Вдруг мчится с северных сторон 
И с градом, и с дождем шумящий аквилон. 
Дуб держится, — к земле Тростиночка припала.
Бушует ветр, удвоил силы он, 
Взревел — и вырвал с корнем вон 
Того, кто небесам главой своей касался 
И в области теней пятою упирался.

МУЗЫКАНТЫ 

Сосед соседа звал откушать; 
Но умысел другой тут был: 
Хозяин музыку любил 
И заманил к себе соседа певчих слушать. 
Запели молодцы: кто в лес, кто по дрова
И у кого что силы стало. 
В ушах у гостя затрещало, 
И закружилась голова. 
«Помилуй ты меня, — сказал он с удивленьем, —
Чем любоваться тут? Твой хор 
Горланит вздор!» — 
«То правда, — отвечал хозяин с умиленьем, —
Они немножечко дерут; 
Зато уж в рот хмельного не берут, 
И все с прекрасным поведеньем». 
 
А я скажу: по мне уж лучше пей, 
Да дело разумей. 


ВОРОНА И КУРИЦА 

Когда Смоленский князь, 
Противу дерзости искусством воружась, 
Вандалам новым сеть поставил 
И на погибель им Москву оставил; 
Тогда все жители, и малый, и большой,
Часа не тратя, собралися, 
И вон из стен Московских поднялися, 
Как из улья пчелиный рой. 
Ворона с кровли тут на всю эту тревогу 
Спокойно, чистя нос, глядит. 
«А ты что ж, кумушка, в дорогу? — 
Ей с возу Курица кричит. — 
Ведь говорят, что у порогу 
Наш супостат». 
— «Мне что до этого за дело? — 
Вещунья ей в ответ. — Я здесь останусь смело. 
Вот ваши сестры как хотят; 
А ведь ворон не жарят, ни варят: 
Так мне с гостьми не мудрено ужиться, 
А может быть, еще удастся поживиться
Сырком, иль косточкой, иль чем-нибудь. 
Прощай, хохлаточка, счастливый путь!» 
Ворона подлинно осталась; 
Но, вместо всех поживок ей, 
Как голодом морить Смоленский стал гостей —
Она сама к ним в суп попалась. 
 
Так часто человек в расчетах слеп и глуп. 
За счастьем, кажется, ты по пятам несешься:
А как на деле с ним сочтешься — 
Попался, как ворона в суп! 


ЛАРЧИК 

Случается не редко нам 
И труд и мудрость видеть там, 
Где стоит только догадаться 
За дело просто взяться. 
 
К кому-то принесли от мастера Ларец. 
Отделкой, чистотой Ларец в глаза кидался;
Ну, всякий Ларчиком прекрасным любовался. 
Вот входит в комнату механики мудрец. 
Взглянув на Ларчик, он сказал: «Ларец с секретом, 
Так, он и без замка; 
А я берусь открыть; да, да, уверен в этом;
Не смейтесь так исподтишка! 
Я отыщу секрет и Ларчик вам открою:
В механике и я чего-нибудь да стою». 
Вот за Ларец принялся он: 
Вертит его со всех сторон 
И голову свою ломает; 
То гвоздик, то другой, то скобку пожимает. 
Тут, глядя на него, иной 
Качает головой; 
Те шепчутся, а те смеются меж собой. 
В ушах лишь только отдается: 
«Не тут, не так, не там!» Механик пуще рвется. 
Потел, потел; но, наконец, устал, 
От Ларчика отстал 
И, как открыть его, никак не догадался:
А Ларчик просто открывался. 

ЛЯГУШКА И ВОЛ 

Лягушка, на лугу увидевши Вола, 
Затеяла сама в дородстве с ним сравняться:
Она завистлива была. 
И ну топорщиться, пыхтеть и надуваться. 
«Смотри-ка, квакушка, что́, буду ль я с него?» — 
Подруге говорит. «Нет, кумушка, далеко!» —
«Гляди же, как теперь раздуюсь я широко.
Ну, каково? 
Пополнилась ли я?» — «Почти что ничего». — 
«Ну, как теперь?» — «Все то ж». Пыхтела 
да пыхтела 
И кончила моя затейница на том, 
Что, не сравнявшися с Волом, 
С натуги лопнула и — околела. 
 
Пример такой на свете не один: 
И диво ли, когда жить хочет мещанин,
Как именитый гражданин, 
А сошка мелкая, как знатный дворянин?

РАЗБОРЧИВАЯ НЕВЕСТА 

Невеста-девушка смышляла жениха: 
Тут нет еще греха, 
Да вот что грех: она была спесива. 
Сыщи ей жениха, чтоб был хорош, умен, 
И в лентах, и в чести, и молод был бы он 
(Красавица была немножко прихотлива):
Ну, чтобы все имел — кто ж может все иметь?
Еще и то заметь, 
Чтобы любить ее, а ревновать не сметь. 
Хоть чудно, только так была она счастлива, 
Что женихи, как на отбор, 
Презнатные катили к ней на двор. 
Но в выборе ее и вкус и мысли тонки:
Такие женихи другим невестам клад;
А ей они на взгляд – 
Не женихи, а женишонки! 
Ну, как ей выбирать из этих женихов? 
Тот не в чинах, другой без орденов; 
А тот бы и в чинах, да жаль, карманы пусты;
То нос широк, то брови густы; 
Тут этак, там не так; 
Ну, не прийдет никто по мысли ей никак. 
Посмолкли женихи, годка два перепали;
Другие новых свах заслали: 
Да только женихи середней уж руки.
«Какие простаки! — 
Твердит красавица. — По них ли я невеста? 
Ну, право, их затеи не у места! 
И не таких я женихов 
С двора с поклоном проводила; 
Пойду ль я за кого из этих чудаков? 
Как будто я себя замужством торопила;
Мне жизнь девическа ничуть не тяжела:
День весела, и ночь я, право, сплю спокойно;
Так замуж кинуться ничуть мне не пристойно».
Толпа и эта уплыла. 
Потом, отказы слыша те же, 
Уж стали женихи навертываться реже. 
Проходит год, 
Никто нейдет; 
Еще минул годок, еще уплыл год целой:
К ней свах никто не шлет. 
Вот наша девушка уж стала девой зрелой.
Зачнет считать своих подруг 
(А ей считать большой досуг): 
Та замужем давно, другую сговорили;
Ее как будто позабыли. 
Закралась грусть в красавицыну грудь. 
Посмотришь: зеркало докладывать ей стало,
Что каждый день, а что-нибудь 
Из прелестей ее лихое время крало. 
Сперва румянца нет; там живости в глазах;
Умильны ямочки пропали на щеках;
Веселость, резвости, как будто ускользнули;
Там волоска два-три седые проглянули:
Беда со всех сторон! 
Бывало, без нее собранье не прелестно;
От пленников ее вкруг ней бывало тесно:
А ныне, ах! ее зовут уж на бостон! 
Вот тут спесивица переменяет тон. 
Рассудок ей велит замужством торопиться:
Перестает она гордиться. 
Как косо на мужчин девица ни глядит, 
А сердце ей за нас всегда свое твердит.
Чтоб в одиночестве не кончить веку, 
Красавица, пока совсем не отцвела, 
За первого, кто к ней присватался, пошла:
И рада, рада уж была, 
Что вышла за калеку. 

ПАРНАС 

Как в Греции богам пришли минуты грозны 
И стал их колебаться трон; 
Иль так сказать, простее взявши тон, 
Как боги выходить из моды стали вон, 
То начали богам прижимки делать розны:
Ни храмов не чинить, ни жертв не отпускать;
Что боги ни скажи, всему смеяться;
И даже, где они из дерева случатся, 
Самих их на дрова таскать. 
Богам худые шутки: 
Житье теснее каждый год, 
И наконец им сказан в сутки 
Совсем из Греции поход. 
Как ни были они упрямы, 
Пришло очистить храмы; 
Но это не конец: давай с богов лупить
Все, что они успели накопить. 
Не дай бог из богов разжаловану быть! 
Угодьи божески миряна расхватали.
Когда делить их стали, 
Без дальних выписок и слов 
Кому-то и Парнас тогда отмежевали;
Хозяин новый стал пасти на нем Ослов.
Ослы, не знаю как-то, знали, 
Что прежде Музы тут живали, 
И говорят: «Недаром нас 
Пригнали на Парнас: 
Знать, Музы свету надоели, 
И хочет он, чтоб мы здесь пели». — 
«Смотрите же, — кричит один, — не унывай!
Я затяну, а вы не отставай! 
Друзья, робеть не надо! 
Прославим наше стадо 
И громче девяти сестер 
Подымем музыку и свой составим хор! 
А чтобы нашего не сбили с толку братства, 
То заведем такой порядок мы у нас:
Коль нет в чьем голосе ослиного приятства, 
Не принимать тех на Парнас». 
Одобрили Ослы ослово 
Красно-хитро-сплетенно слово: 
И новый хор певцов такую дичь занес,
Как будто тронулся обоз, 
В котором тысяча немазаных колес. 
Но чем окончилось разно-красиво пенье? 
Хозяин, потеряв терпенье, 
Их всех загнал с Парнаса в хлев. 
 
Мне хочется, невеждам не во гнев, 
Весьма старинное напомнить мненье:
Что если голова пуста, 
То голове ума не придадут места.

ОРАКУЛ 

В каком-то капище был деревянный бог,
И стал он говорить пророчески ответы
И мудрые давать советы. 
За то, от головы до ног 
Обвешан и сребром и златом, 
Стоял в наряде пребогатом, 
Завален жертвами, мольбами заглушен
И фимиамом задушен. 
В Оракула все верят слепо; 
Как вдруг — о чудо, о позор! — 
Заговорил Оракул вздор: 
Стал отвечать нескладно и нелепо; 
И кто к нему за чем ни подойдет, 
Оракул наш что молвит, то соврет;
Ну так, что всякий дивовался, 
Куда пророческий в нем дар девался!
А дело в том, 
Что идол был пустой, и саживались в нем 
Жрецы вещать мирянам. 
И так, 
Пока был умный жрец, кумир не путал врак;
А как засел в него дурак, 
То идол стал болван болваном. 
 
Я слышал — правда ль? — будто встарь
Судей таких видали, 
Которые весьма умны бывали, 
Пока у них был умный секретарь. 

ВАСИЛЕК 

В глуши расцветший Василек 
Вдруг захирел, завял почти до половины 
И, голову склоня на стебелек, 
Уныло ждал своей кончины; 
Зефиру между тем он жалобно шептал:
«Ах, если бы скорее день настал, 
И солнце красное поля здесь осветило, 
Быть может, и меня оно бы оживило?» —
«Уж как ты прост, мой друг! — 
Ему сказал, вблизи копаясь, жук. — 
Неужли солнышку лишь только и заботы, 
Чтобы смотреть, как ты растешь,
И вянешь ты или цветешь? 
Поверь, что у него ни время, ни охоты
На это нет. 
Когда бы ты летал, как я, да знал бы свет;
То видел бы, что здесь луга, поля и нивы 
Им только и живут, им только и счастливы:
Оно своею теплотой 
Огромные дубы и кедры согревает,
И удивительною красотой 
Цветы душистые богато убирает;
Да только те цветы 
Совсем не то, что ты: 
Они такой цены и красоты, 
Что само время, их жалея, косит;
А ты ни пышен, ни пахуч: 
Так солнца ты своей докукою не мучь! 
Поверь, что на тебя оно луча не бросит, 
И добиваться ты пустого перестань,
Молчи и вянь!» 
Но солнышко взошло, природу осветило, 
По царству Флорину рассыпало лучи, 
И бедный Василек, завянувший в ночи,
Небесным взором оживило. 
 
О вы, кому в удел судьбою дан 
Высокий сан! 
Вы с солнца моего пример себе берите! 
Смотрите: 
Куда лишь луч его достанет, там оно
Былинке ль, кедру ли — благотворит равно, 
И радость по себе и счастье оставляет;
За то и вид его горит во всех сердцах —
Как чистый луч в восточных хрусталях, 
И всё его благословляет. 

РОЩА И ОГОНЬ 

С разбором выбирай друзей. 
Когда корысть себя личиной дружбы кроет —
Она тебе лишь яму роет. 
Чтоб эту истину понять еще ясней,
Послушай басенки моей. 
 
Зимою Огонек под Рощей тлился; 
Как видно, тут он был дорожными забыт. 
Час от часу Огонь слабее становился;
Дров новых нет; Огонь мой чуть горит 
И, видя свой конец, так Роще говорит:
«Скажи мне, Роща дорогая! 
За что твоя так участь жестокá,
Что на тебе не видно ни листка, 
И мерзнешь ты совсем нагая?» — 
«Затем, что вся в снегу, 
Зимой ни зеленеть, ни цвесть я не могу», —
Огню так Роща отвечает. 
«Безделица! — Огонь ей продолжает. — 
Лишь подружись со мной; тебе я помогу.
Я солнцев брат, и зимнею порою 
Чудес не меньше солнца строю. 
Спроси в теплицах об Огне: 
Зимой, когда кругом и снег и вьюга веет,
Там все или цветет, иль зреет: 
А все за всё спасибо мне. 
Хвалить себя хоть не пристало 
И хвастовства я не люблю, 
Но солнцу в силе я никак не уступлю,
Как здесь оно спесиво ни блистало, 
Но без вреда снегам спустилось на ночлег;
А около меня, смотри, как тает снег. 
Так если зеленеть желаешь ты зимою,
Как летом и весною, 
Дай у себя мне уголок!» 
Вот дело слажено: уж в Роще Огонек
Становится Огнем; Огонь не дремлет: 
Бежит по ветвям, по сучкам; 
Клубами черный дым несется к облакам, 
И пламя лютое всю Рощу вдруг объемлет. 
Погибло все вконец, — и там, где в знойны дни
Прохожий находил убежище в тени, 
Лишь обгорелые пеньки стоят одни. 
И нечему дивиться: 
Как дереву с огнем дружиться?

ВОЛК И ЯГНЕНОК 

У сильного всегда бессильный виноват: 
Тому в Истории мы тьму примеров слышим, 
Но мы Истории не пишем; 
А вот о том как в Баснях говорят. 
 
Ягненок в жаркий день зашел к ручью напиться;
И надобно ж беде случиться, 
Что около тех мест голодный рыскал Волк. 
Ягненка видит он, на дóбычу стремится;
Но, делу дать хотя законный вид и толк, 
Кричит: «Как смеешь ты, наглец, нечистым рылом
Здесь чистое мутить питье 
Мое 
С песком и с илом? 
За дерзость такову 
Я голову с тебя сорву». — 
«Когда светлейший Волк позволит, 
Осмелюсь я донесть, что ниже по ручью 
От Светлости его шагов я на сто пью; 
И гневаться напрасно он изволит: 
Питья мутить ему никак я не могу». — 
«Поэтому я лгу! 
Негодный! слыхана ль такая дерзость в свете! 
Да помнится, что ты еще в запрошлом лете
Мне здесь же как-то нагрубил: 
Я этого, приятель, не забыл!» — 
«Помилуй, мне еще и от роду нет году», — 
Ягненок говорит. «Так это был твой брат». — 
«Нет братьев у меня». — «Так это кум иль сват, 
И, словом, кто-нибудь из вашего же роду. 
Вы сами, ваши псы и ваши пастухи,
Вы все мне зла хотите, 
И, если можете, то мне всегда вредите, 
Но я с тобой за их разведаюсь грехи». — 
«Ах, я чем виноват?» — «Молчи! устал я слушать, 
Досуг мне разбирать вины твои, щенок! 
Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». 
Сказал — и в темный лес Ягненка поволок.

ОБЕЗЬЯНЫ 

Когда перенимать с умом, тогда не чудо
И пользу от того сыскать; 
А без ума перенимать, 
И Боже сохрани, как худо! 
Я приведу пример тому из дальних стран.
Кто Обезьян видал, те знают, 
Как жадно все они перенимают. 
Так в Африке, где много Обезьян, 
Их стая целая сидела 
По сучьям, по ветвям на дереве густом
И на ловца украдкою глядела. 
Как по траве в сетях катался он кругом. 
Подруга каждая тут тихо толк подругу,
И шепчут все друг другу: 
«Смотрите-ка на удальца; 
Затеям у него так, право, нет конца:
То кувыркнется, 
То развернется, 
То весь в комок 
Он так сберется, 
Что не видать ни рук, ни ног. 
Уж мы ль на всё не мастерицы, 
А этого у нас искусства не видать!
Красавицы-сестрицы! 
Не худо бы нам это перенять. 
Он, кажется, себя довольно позабавил;
Авось уйдет, тогда мы тотчас...» Глядь, 
Он подлинно ушел и сети им оставил. 
«Что ж, — говорят они, — и время нам терять?
Пойдем-ка попытаться!» 
Красавицы сошли. Для дорогих гостей
Разостлано внизу премножество сетей. 
Ну в них они кувы́ркаться, кататься,
И кутаться, и завиваться; 
Кричат, визжат — веселье хоть куда!
Да вот беда, 
Когда пришло из сети выдираться!
Хозяин между тем стерег, 
И видя, что пора, идет к гостям с мешками.
Они, чтоб наутек, 
Да уж никто распутаться не мог,
И всех их побрали руками. 

СИНИЦА 

Синица на море пустилась: 
Она хвалилась, 
Что хочет море сжечь. 
Расславилась тотчас о том по свету речь. 
Страх обнял жителей Нептуновой столицы:
Летят стадами птицы, 
А звери из лесов сбегаются смотреть, 
Как будет Океан и жарко ли гореть. 
И даже, говорят, на слух молвы крылатой,
Охотники таскаться по пирам 
Из первых с ложками явились к берегам,
Чтоб похлебать ухи такой богатой, 
Какой-де откупщик и самый тароватый
Не давывал секретарям. 
Толпятся: чуду всяк заранее дивится, 
Молчит и, на море глаза уставя, ждет;
Лишь изредка иной шепнет: 
«Вот закипит, вот тотчас загорится!»
Не тут-то: море не горит. 
Кипит ли хоть? — и не кипит. 
И чем же кончились затеи величавы? 
Синица со стыдом всвояси уплыла;
Наделала Синица славы, 
А моря не зажгла. 
 
Примолвить к речи здесь годится, 
Но ничьего не трогая лица:
Что делом, не сведя конца, 
Не надобно хвалиться. 

ОСЕЛ 

Когда вселенную Юпитер населял
И заводил различных тварей племя, 
То и Осел тогда на свет попал. 
Но с умыслу ль, или имея дел беремя, 
В такое хлопотливо время 
Тучегонитель оплошал: 
А вылился Осел почти как белка мал.
Осла никто почти не примечал, 
Хоть в спеси никому Осел не уступал.
Ослу хотелось бы повеличаться: 
Но чем? Имея рост такой, 
И в свете стыдно показаться. 
Пристал к Юпитеру Осел спесивый мой 
И росту стал просить большого. 
«Помилуй, — говорит, — как можно это снесть? 
Львам, барсам и слонам везде такая честь;
Притом, с великого и до меньшого, 
Все речь о них лишь да о них; 
За что ж к Ослам ты столько лих, 
Что им честей нет никаких 
И об Ослах никто ни слова? 
А если б ростом я с теленка только был, 
То спеси бы со львов и с барсов я посбил,
И весь бы свет о мне заговорил». 
Что день, то снова 
Осел мой то ж Зевесу пел; 
И до того он надоел, 
Что, наконец, моления Ослова 
Послушался Зевес: 
И стал Осел скотиной превеликой, 
А сверх того ему такой дан голос дикой,
Что мой ушастый Геркулес 
Пораспугал было весь лес. 
«Чтó то за зверь? какого роду? 
Чай, он зубаст? рогов, чай, нет числа?» 
Ну только и речей пошло, что про Осла. 
Но чем все кончилось? Не минуло и году,
Как все узнали, кто Осел: 
Осел мой глупостью в пословицу вошел,
И на Осле уж возят воду. 
 
В породе и в чинах высокость хороша;
Но что в ней прибыли, когда низка душа?

МАРТЫШКА И ОЧКИ 

Мартышка к старости слаба глазами стала;
А у людей она слыхала, 
Что это зло еще не так большой руки: 
Лишь стоит завести Очки. 
Очков с полдюжины себе она достала;
Вертит Очками так и сяк: 
То к темю их прижмет, то их на хвост нанижет, 
То их понюхает, то их полижет; 
Очки не действуют никак. 
«Тьфу пропасть! — говорит она, — и тот дурак,
Кто слушает людских всех врак: 
Всё про Очки лишь мне налгали; 
А проку нá волос нет в них». 
Мартышка тут с досады и с печали
О камень так хватила их, 
Что только брызги засверкали. 
 
К несчастью, то ж бывает у людей: 
Как ни полезна вещь, — цены не зная ей, 
Невежда про нее свой толк все к худу клонит;
А ежели невежда познатней, 
Так он ее еще и гонит. 

ДВА ГОЛУБЯ 

Два Голубя как два родные брата жили, 
Друг бéз друга они не ели и не пили;
Где видишь одного, другой уж, верно, там;
И радость и печаль — все было пополам. 
Не видели они, как время пролетало;
Бывало грустно им, а скучно не бывало.
Ну, кажется, куда б хотеть 
Или от милой, иль от друга? 
Нет, вздумал странствовать один из них — лететь
Увидеть, осмотреть 
Диковинки земного круга, 
Ложь с истиной сличить, поверить быль с молвой. 
«Куда ты? — говорит сквозь слез ему другой. —
Что пользы по свету таскаться? 
Иль с другом хочешь ты расстаться? 
Бессовестный! когда меня тебе не жаль, 
Так вспомни хищных птиц, силки, грозы́ ужасны
И всё, чем странствия опасны! 
Хоть подожди весны лететь в такую даль:
Уж я тебя тогда удерживать не буду. 
Теперь еще и корм и скуден так, и мал,
Да, чу! и ворон прокричал: 
Ведь это, верно, к худу. 
Останься дома, милый мой! 
Ну, нам ведь весело с тобой! 
Куда ж еще тебе лететь, не разумею;
А я так без тебя совсем осиротею. 
Силки, да коршуны, да громы только мне
Казаться будут и во сне; 
Все стану над тобой бояться я несчастья:
Чуть тучка лишь над головой, 
Я буду говорить: ах! где-то братец мой? 
Здоров ли, сыт ли он, укрыт ли от ненастья!»
Растрогала речь эта Голубка; 
Жаль братца, да лететь охота велика:
Она и рассуждать, и чувствовать мешает.
«Не плачь, мой милый, — так он друга утешает, —
Я на три дня с тобой, не больше, разлучусь. 
Всё нáскоро в пути замечу на полете, 
И осмотрев, чтó есть диковинней на свете, 
Под крылышко к дружку назад я ворочусь. 
Тогда-то будет нам о чем повесть словечко! 
Я вспомню каждый час и каждое местечко;
Всё расскажу: дела ль, обычай ли какой
Иль где какое видел диво. 
Ты, слушая меня, представишь всё так живо, 
Как будто б сам летал ты пó свету со мной». 
Тут — делать нечего — друзья поцеловались,
Простились и расстались. 
Вот странник наш летит; вдруг встречу дождь 
и гром; 
Под ним, как океан, синеет степь кругом. 
Где деться? К счастью, дуб сухой в глаза попался;
Кой-как угнездился, прижался 
К нему наш Голубок; 
Но ни от ветру он укрыться тут не мог, 
Ни от дождя спастись: весь вымок и продрог. 
Утих помалу гром. Чуть солнце просияло, 
Желанье позывать бедняжку дале стало. 
Встряхнулся и летит, — летит и видит он:
В заглушьи под леском рассыпана пшеничка. 
Спустился — в сети тут попалась наша птичка!
Беды со всех сторон! 
Трепещется он, рвется, бьется; 
По счастью, сеть стара: кой-как ее прорвал, 
Лишь ножку вывихнул, да крылышко помял! 
Но не до них: он прочь без памяти несется. 
Вот, пуще той беды, беда над головой!
Отколь ни взялся ястреб злой; 
Не взвидел света Голубь мой! 
От ястреба из сил последних машет. 
Ах, силы вкоротке! совсем истощены! 
Уж когти хищные над ним распущены;
Уж холодом в него с широких крыльев пашет. 
Тогда орел, с небес направя свой полет,
Ударил в ястреба всей силой — 
И хищник хищнику достался на обед.
Меж тем наш Голубь милой, 
Вниз камнем ринувшись, прижался под плетнем.
Но тем еще не кончилось на нем: 
Одна беда всегда другую накликает. 
Ребенок, черепком наметя в Голубка, —
Сей возраст жалости не знает — 
Швырнул и раскроил висок у бедняка. 
Тогда-то странник наш, с разбитой головою, 
С попорченным крылом, с повихнутой ногою,
Кляня охоту видеть свет, 
Поплелся кое-как домой без новых бед. 
Счастли́в еще: его там дружба ожидает!
К отраде он своей, 
Услуги, лекаря и помощь видит в ней;
С ней скоро все беды́ и горе забывает.
 
О вы, которые объехать свет вокруг 
Желанием горите! 
Вы эту басенку прочтите, 
И в дальний путь такой пускайтеся не вдруг,
Чтó б ни сулило вам воображенье ваше;
Но, верьте, той земли не сыщете вы краше, 
Где ваша милая, иль где живет ваш друг.

ЧЕРВОНЕЦ 

Полезно ль просвещенье? 
Полезно, слова нет о том. 
Но просвещением зовем 
Мы часто роскоши прельщенье 
И даже нравов развращенье: 
Так надобно гораздо разбирать, 
Как станешь грубости кору с людей сдирать, 
Чтоб с ней и добрых свойств у них не растерять, 
Чтоб не ослабить дух их, не испортить нравы,
Не разлучить их с простотой, 
И, давши только блеск пустой, 
Бесславья не навлечь им вместо славы.
Об этой истине святой 
Преважных бы речей на целу книгу стало;
Да важно говорить не всякому пристало:
Так с шуткой пополам 
Я басней доказать ее намерен вам.
 
Мужик, простак, каких везде не мало,
Нашел Червонец на земли. 
Червонец был запачкан и в пыли;
Однако ж пятаков пригóршни трои 
Червонца на обмен крестьянину дают. 
«Постой же, — думает мужик, — дадут мне вдвое:
Придумал кой-что я такое, 
Что у меня его с руками оторвут».
Тут, взяв песку, дресвы и мелу 
И натолокши кирпича, 
Мужик мой приступает к делу.
И со всего плеча 
Червонец о кирпич он точит,
Дресвой дерет, 
Песком и мелом трет;
Ну, словом, так, как жар, его поставить хочет. 
И подлинно как жар Червонец заиграл,
Да только стало 
В нем весу мало, 
И цену прежнюю Червонец потерял.

ТРОЕЖЕНЕЦ 

Какой-то греховодник 
Женился от живой жены еще на двух. 
Лишь до царя о том донесся слух 
(А царь был строг и не охотник 
Таким соблазнам потакать), 
Он Многоженца вмиг велел под суд отдать, 
И выдумать ему такое наказанье,
Чтоб в страх привесть народ, 
И покуситься бы никто не мог вперед
На столь большое злодеянье: 
«А коль увижу-де, что казнь ему мала, 
Повешу тут же всех судей вокруг стола».
Судьям худые шутки: 
В холодный пот кидает их боязнь.
Судьи толкуют трои сутки, 
Какую б выдумать преступнику им казнь. 
Их есть и тысячи; но опытами знают, 
Что всё они людей от зла не отучают. 
Однако ж, наконец, их надоумил Бог.
Преступник призван в суд, для объявленья 
Судейского решенья, 
Которым, с общего сужденья, 
Приговорили: жен отдать ему всех трёх.
Народ суду такому изумился 
И ждал, что царь велит повесить всех судей;
Но не прошло четырех дней, 
Как Троеженец удавился: 
И этот приговор такой наделал страх,
Что с той поры на трех женах 
Никто в том царстве не женился. 

БЕЗБОЖНИКИ 

Был в древности народ, к стыду земных племен, 
Который до того в сердцах ожесточился,
Что противу богов вооружился. 
Мятежные толпы за тысячью знамен, 
Кто с луком, кто с пращой, шумя, несутся в поле.
Зачинщики, из удалых голов, 
Чтобы поджечь в народе буйства боле, 
Кричат, что суд небес и строг и бестолков;
Что боги или спят, иль правят безрассудно;
Что проучить пора их без чинов; 
Что, впрочем, с ближних гор каменьями не трудно 
На небо дошвырнуть в богов 
И заметать Олимп стрелами. 
Смутяся дерзостью безумцев и хулами,
К Зевесу весь Олимп с мольбою приступил, 
Чтобы беду он отвратил; 
И даже весь совет богов тех мыслей был, 
Что, к убеждению бунтующих, не худо
Явить хоть небольшое чудо: 
Или потоп, иль с трусом гром, 
Или хоть каменным ударить в них дождем.
«Пождём, — 
Юпитер рек, — а если не смирятся, 
И в буйстве прекоснят, бессмертных не боясь,
Они от дел своих казнятся». 
Тут с шумом в воздухе взвилась 
Тьма кáмней, туча стрел от войск богомятежных;
Но с тысячью смертей, и злых, и неизбежных, 
На собственные их обрушилась главы.
 
Плоды неверия ужасны таковы; 
И ведайте, народы, вы, 
Что мнимых мудрецов кощунства только смелы, 
Что против божества вооружают вас,
Погибельный ваш приближают час, 
И обратятся все в громовые вам стрелы.

ОРЕЛ И КУРЫ 

Желая светлым днем вполне налюбоваться,
Орел поднебесью летал, 
И там гулял, 
Где молнии родятся. 
Спустившись наконец из облачных вышин, 
Царь-птица отдыхать садится на овин. 
Хоть это для орла насесток незавидный;
Но у царей свои причуды есть: 
Быть может, он хотел овину сделать честь, 
Иль не было вблизи ему по чину сесть 
Ни дуба, ни скалы гранитной; 
Не знаю, чтó за мысль; но только что Орел
Немного посидел, 
И тут же на другой овин перелетел.
Увидя то, хохлатая наседка 
Толкует так с своей кумой: 
«За чтó Орлы в чести такой? 
Неужли за полет, голубушка соседка?
Ну, право, если захочу, 
С овина на овин и я перелечу. 
Не будем же вперед такие дуры, 
Чтоб почитать Орлов знатнее нас. 
Не больше нашего у них ни ног, ни глаз:
Да ты же видела сейчас, 
Что пóнизу они летают так, как куры». 
Орел ответствует, наскуча вздором тем:
«Ты права, только не совсем: 
Орлам случается и ниже кур спускаться;
Но курам никогда до облак не подняться!»
 
Когда таланты судишь ты, — 
Считать их слабости трудов не трать напрасно;
Но, чувствуя, чтó в них и сильно, и прекрасно, 
Умей различны их постигнуть высоты.
