Воспоминание о детстве
Однообразно и печально
Шли годы детства моего:
Я помню дом наш деревянный,
Кусты сирени вкруг него,
Подъезд, три комнаты простые
С балконом на широкий двор,
Портретов рамы золотые,
Разнохарактерный узор
Причудливых изображений
На белом фоне потолков —
Счастливый плод воображенья
Оригинальных маляров,
Лампадку перед образами,
Большой диван и круглый стол,
На нем часы, стакан с цветами,
Под ним узорчатый ковер...
С каким восторгом я встречал
Час утра летнею порою,
Когда над сонною землею
Восток безоблачный пылал
И золотистыми волнами,
Под дуновеньем ветерка,
Над полосатыми полями
Паров вставали облака!
С какой-то тайною отрадой
Глядел я на лазурь небес,
На даль туманную и лес
С его приветливой прохладой,
На цепь курганов и холмов,
На блеск и тень волнистой нивы,
На тихо спящие заливы
В зеленых рамах берегов.
Дитя степей, дитя свободы,
В пустыне рос я сиротой,
И для меня язык природы
Одной был радостью святой...
Зато как скучен я бывал,
Когда сырой туман осенний
Поля и дальние деревни,
Как дым свинцовый, одевал,
Когда деревья обнажались
И лился дождь по целым дням,
Когда в наш дом по вечерам
Соседи шумные сбирались,
Бранили вечный свой досуг,
Однообразный и ленивый,
А самовар, как верный друг,
Их споры слушал молчаливо
И пар струистый выпускал
Иль вдруг на их рассказ бессвязный
Какой-то музыкою странной,
Как собеседник, отвечал...
В ту пору, скукою томимый,
От шума их я уходил
И ночь за книгою любимой,
Забытый всеми, проводил,
Иль слушал няни устарелой
О блеске чудных царств и гор
Одушевленный разговор
Во мраке залы опустелой.
Между 1849 и 1853 гг.

Русь
Под большим шатром
Голубых небес —
Вижу — даль степей
Зеленеется.

И на гранях их,
Выше темных туч,
Цепи гор стоят
Великанами.

По степям в моря
Реки катятся,
И лежат пути
Во все стороны.

Посмотрю на юг —
Нивы зрелые,
Что камыш густой,
Тихо движутся;

Мурава лугов
Ковром стелется,
Виноград в садах
Наливается.

Гляну к северу —
Там, в глуши пустынь,
Снег, что белый пух,
Быстро кружится;

Подымает грудь
Море синее,
И горами лед
Ходит но морю;

И пожар небес
Ярким заревом
Освещает мглу
Непроглядную...

Это ты, моя
Русь державная,
Моя родина
Православная!

Широко ты, Русь,
По лицу земли
В красе царственной
Развернулася!

У тебя ли нет
Поля чистого,
Где б разгул нашла
Воля смелая?

У тебя ли нет
Про запас казны,
Для друзей стола,
Меча недругу?

У тебя ли нет
Богатырских сил,
Старины святой,
Громких подвигов?

Перед кем себя
Ты унизила?
Кому в черный день
Низко кланялась?

На полях своих,
Под курганами,
Положила ты
Татар полчища.

Ты на жизнь и смерть
Вела спор с Литвой
И дала урок
Ляху гордому.

И давно ль былó,
Когда с Запада
Облегла тебя
Tуча темная?

Под грозой ее
Леса падали,
Мать сыра-земля
Колебалася,

И зловещий дым
Oт горевших сел
Высоко вставал
Черным облаком!

Но лишь кликнул царь
Свой народ на брань —
Вдруг со всех концов
Поднялася Русь.

Собрала детей,
Стариков и жен,
Приняла гостей
На кровавый пир.

Во глухих степях,
Под сугробами,
Улеглися спать,
Гости навеки.

Хоронили их
Вьюги снежные,
Бури севера
О них плакали!..

И теперь среди
Городов твоих
Муравьем кишит
Православный люд.

По седым морям
Из далеких стран
На поклон к тебе
Корабли идут.

И поля цветут,
И леса шумят,
И лежат в земле
Груды золота.

И во всех концах
Света белого
Про тебя идет
Слава громкая.

Уж и есть за что,
Русь могучая,
Полюбить тебя,
Назвать матерью,

Стать за честь твою
Против недруга,
За тебя в нужде
Сложить голову!
1851

Мщение
Поднялась, шумит
Непогодушка,
Низко бор сырой
Наклоняется.

Ходят, плавают
Тучи пó небу,
Ночь осенняя
Черней ворона.

В зипуне мужик
К дому барскому
Через сад густой
Тихо крáдется.

Он идет, глядит
Во все стороны,
Про себя один
Молча думает:

«Вот теперь с тобой,
Барин-батюшка,
Мужик-лапотник
Посчитается:

Хорошо ты мне
Вчера вечером
Вплоть до плеч спустил
Кожу бедную.

Виноват я был,
Сам ты ведаешь:
Тебе дочь моя
Приглянулася.

Да отец ее —
Несговорчивый,
Не велит он ей
Слушать барина...

Знаю, ты у нас
Сам большой-старшой,
И судить-рядить
Тебя некому.

Так суди ж, Господь,
Меня, грешника:
Не видать тебе
Мое детище!»

Подошел мужик
К дому барскому,
Тихо выломил
Раму старую,

Поднялся, вскочил
В спальню темную, —
Не вставать теперь
Утром барину...

На дворе шумит
Непогодушка,
Низко бор сырой
Наклоняется;

Через сад домой
Мужик крадется,
У него лицо
Словно белый снег.

Он дрожит как лист,
Озирается,
А господский дом
Загорается.
1853

* * *
С суровою долею я рано подружился:
Не знал веселых дней, веселых игр не знал,
Мечтами детскими ни с кем я не делился,
Ни от кого речей разумных не слыхал.

Но все, что грязного есть в жизни самой бедной, —
И горе, и разгул, кровавый пот трудов,
Порок и плач нужды, оборванной и бледной,
Я видел вкруг себя с младенческих годов.

Мучительные дни с бессонными ночами,
Как много вас прошло без света и тепла!
Как вы мне памятны тоскою и слезами,
Потерями надежд, бессильем против зла!..

Но были у меня отрадные мгновенья,
Когда всю скорбь мою я в звуках изливал,
И знал я сердца мир и слезы вдохновенья,
И долю горькую завидной почитал.

За дар свой в этот миг благодарил я Бога,
Казался раем мне приют печальный мой,
Меж тем безумная и пьяная тревога,
Горячий спор и брань кипели за стеной...

Вдруг до толпы дошел напев мой вдохновенный,
Из сердца вырванный, родившийся в глуши, —
И чувства лучшие, вся жизнь моей души
Разоблачилися рукой непосвященной.

Я слышу над собой и приговор и суд...
И стала песнь моя, песнь муки и восторга,
С людьми и жизнию меня миривший труд, —
Предметом злых острот, и клеветы, и торга...
Декабрь 1853 г.

Песня
Зашумела, разгулялась
        В поле непогода;
Принакрылась белым снегом
        Гладкая дорога.

Белым снегом принакрылась,
        Не осталось следу,
Поднялася пыль и вьюга,
        Не видать и свету.

Да удалому детине
        Буря не забота:
Он проложит путь-дорогу,
        Лишь была б охота.

Не страшна глухая полночь,
        Дальний путь и вьюга,
Если молодца в свой терем
        Ждет краса-подруга.

Уж как встретит она гостя
        Утренней зарею,
Обоймет его стыдливо
        Белою рукою,

Опустивши ясны очи,
        Друга приголубит...
Вспыхнет он — и холод ночи,
        И весь свет забудет.
Декабрь 1853 г.

Зимняя ночь в деревне
Весело сияет
Месяц над селом,
Белый снег сверкает
Синим огоньком.

Месяца лучами
Божий храм облит;
Крест под облаками,
Как свеча, горит.

Пусто, одиноко
Сонное село;
Вьюгами глубоко
Избы занесло.

Тишина немая
В улицах пустых,
И не слышно лая
Псов сторожевых.

Помоляся Богу,
Спит крестьянский люд,
Позабыв тревогу
И тяжелый труд.

Лишь в одной избушке
Огонек гopит:
Бедная старушка
Там больна лежит.

Думает-гадает
Про своих сирот:
Кто их приласкает,
Как она умрет.

Горемыки-детки,
Долго ли до бед!
Оба малолетки,
Разуму в них нет;

Как начнут шататься
По дворам чужим —
Мудрено ль связаться
С человеком злым!..

А уж тут дорога
Не к добру лежит:
Позабудут Бога,
Потеряют стыд.

Господи, помилуй
Горемык-сирот!
Дай им разум-силу,
Будь ты им в оплот!..

И в лампадке медной
Теплится огонь,
Освещая бледно
Лик святых икон,

И черты старушки,
Полные забот,
И в углу избушки
Дремлюших сирот.

Вот петух бессонный
Где-то закричал;
Полночи спокойной
Долгий час настал.

И бог весть отколе
Песенник лихой
Вдруг промчался в поле
С тройкой удалой,

И в морозной дали
Тихо потонул
И напев печали,
И тоски разгул.
Декабрь 1853 г. 

Утро на берегу озера
Ясно утро. Тихо веет
        Теплый ветерок;
Луг, как бархат, зеленеет,
        В зареве восток.

Окаймленное кустами
        Молодых ракит,
Разноцветными огнями
        Озеро блестит.

Тишине и солнцу радо,
        По равнине вод
Лебедей ручное стадо
        Медленно плывет;

Вот один взмахнул лениво
        Крыльями — и вдруг
Влага брызнула игриво
        Жемчугом вокруг.

Привязав к ракитам лодку,
        Мужички вдвоем,
Близ осоки втихомолку,
        Тянут сеть с трудом.

По траве, в рубашках белых,
        Скачут босиком
Два мальчишки загорелых
        На прутах верхом.

Крупный пот с них градом льется,
        И лицо горит;
Звучно смех их раздается,
        Голосок звенит.

«Ну, катай наперегóнки!»
        А на шалунов
С тайной завистью девчонка
        Смотрит из кустов.

«Тянут, тянут! — закричали
        Ребятишки вдруг. —
Вдоволь, чай, теперь поймали
        И линей и щук».

Вот на береге отлогом
        Показалась сеть.
«Ну, вытряхивай-ка, с Богом —
        Нечего глядеть!» —

Так сказал старик высокий,
        Весь как лунь седой,
С грудью выпукло-широкой,
        С длинной бородой.

Сеть намокшую подняли
        Дружно рыбаки;
На песке затрепетали
        Окуни, линьки.

Дети весело шумели:
        «Будет на денек!»
И на корточки присели
        Рыбу класть в мешок.

«Ты, подкидыш, к нам откуда?
        Не зови — придет...
Убирайся-ка отсюда! 
        «Не пойдешь — так вот!..»

И подкидыша мальчишка
        Оттолкнул рукой.
«Ну, за что ее ты, Мишка?» —
        Упрекнул другой.

«Экий малый уродился,—
        Говорил старик,—
Все б дрался он да бранился,
        Экий озорник!»

«Ты бы внука-то маленько
        За вихор подрал:
Он взял волю-то раненько!» —
        Свату сват сказал.

«Эх!.. девчонка надоела...
        Сам я, знаешь, голь,
Тут подкидыша, без дела,
        Одевать изволь.

Хлеб, смотри, вот вздорожает, —
        Ты чужих корми;
А ведь мать небось гуляет,
        Прах ее возьми!»

«Потерпи, — чай, не забудет
        За добро Господь!
Ведь она работать будет,
        Бог даст, подрастет».

«Так-то так... вестимо, надо
        К делу приучить;
Да теперь берет досада
        Без толку кормить.

И девчонка-то больная,
        Сохнет, как трава,
Да все плачет... дрянь такая!
        И на грех жива!»

Мужички потолковали
        И в село пошли;
Вслед мальчишки побежали,
        Рыбу понесли.

А девчонка провожала
        Грустным взглядом их,
И слеза у ней дрожала
        В глазках голубых.
17 марта, первая 
половина сентября 1854 г. 

* * *
Село замолчало; безлюдны дороги;
        Недвижно бор темный стоит;
На светлые воды, на берег отлогий
        Задумчиво месяц глядит.

Как яркие звезды, в тумане сверкают
        Вдоль луга огни косарей,
И бледные тени их смутно мелькают
        Вокруг разведенных огней.

И вторит отчетливо чуткое эхо
        Уснувших давно берегов
Разгульные песни и отзывы смеха,
        На говор веселых косцов.

Вот песни умолкли; огни потухают;
        Пустынно и тихо вокруг;
Лишь светлые звезды на небе сияют
        И смотрят на воды и луг.

Как призраки, в зеркале вод отражаясь,
        Зеленые ивы стоят
И, мерно от тихого ветра качаясь,
        Чуть слышно ветвями шумят.

И в сумраке лунном, поднявшись высоко
        Над крепко уснувшим селом,
Белеется церковь от изб недалеко,
        Село осеняя крестом,

Спит люд деревенский, трудом утомленный,
        Лишь где-нибудь бедная мать
Ребенка, при свете лучины зажженной,
        Сквозь сон продолжает качать;

Да с жесткой постели поднятый нуждою,
        Бездетный и слабый старик
Плетет себе обувь дрожащей рукою
        Из свежих размоченных лык.
27 марта 1854 г. 

* * *
Полно, степь моя, спать беспробудно:
Зимы-матушки царство прошло,
Сохнет скатерть дорожки безлюдной,
Снег пропал — и тепло и светло.

Пробудись и умойся росою,
В ненаглядной красе покажись,
Принакрой свою грудь муравою,
Как невеста, в цветы нарядись.

Полюбуйся: весна наступает,
Журавли караваном летят,
В ярком золоте день утопает,
И ручьи по оврагам шумят.

Белоснежные тучки толпами
В синеве на просторе, плывут,
По груди у тебя полосами,
Друг за дружкою тени бегут.

Скоро гости к тебе соберутся,
Сколько гнезд понавьют, — посмотри!
Что за звуки, за песни польются
День-деньской от зари до зари!

Там уж лето... ложись под косою,
Ковыль белый, в угоду косцам!
Подымайся, копна за копною!
Распевайте, косцы, по ночам!

И тогда, при мерцанье румяном
Ясных зорек в прохладные дни,
Отдохни, моя степь, под туманом,
Беззаботно и крепко усни.
<Октябрь> 1854

Буря
Тучи идут разноцветной грядою по синему небу.
Воздух прозрачен и чист. От лучей заходящего солнца
Бора опушка горит за рекой золотыми огнями.
В зеркале вод отразилися небо и берег,
Гибкий, высокий тростник и ракит изумрудная зелень.
Здесь чуть заметная зыбь ослепительно блещет от солнца,

Там вон от тени крутых берегов вороненою сталью
Кажется влага. Вдали полосою широкой, что скатерть,
Тянется луг, поднимаются горы, мелькают в тумане
Села, деревни, леса, а за ними синеется небо.
Тихо кругом. Лишь шумит, не смолкая, вода у плотины,
Словно и просит простора; и ропщет, что мельнику служит,

Да иногда пробежит ветерок по траве невидимкой,
Что-то шепнет ей и, вольный, умчится далеко.
Вот уж и солнце совсем закатилось, но пышет доселе
Алый румянец на небе. Река, берега и деревья
Залиты розовым светом, и свет этот гаснет, темнеет...
Вот еще раз он мелькнул на поверхности дремлющей влаги,

Вот от него пожелтевший листок на прибрежной осине
Вдруг, как червонец, блеснул, засиял — и угас постепенно.

Тени густеют. Деревья вдали принимать начинают
Странные образы. Ивы стоят над водою, как будто
Думают что-то и слушают. Бор как-то смотрит угрюмо.
Тучи, как горы, подъятые к небу невидимой силой,
Грозно плывут и растут, и на них прихотливою грудой
Башен, разрушенных замков и скал громоздятся обломки.
Чу! Пахнул ветер! Пушистый тростник зашептал, закачался,

Утки плывут торопливо к осоке, откуда-то с криком
Чибис несется, сухие листы полетели с ракиты.
Темным столбом закружилася пыль по песчаной дороге,
Быстро, стрелою коленчатой молния тучи рассекла,
Пыль поднялася густее — и частою, крупною дробью
Дождь застучал по зеленым листам; не прошло и минуты —

Он превратился уж в ливень, и бор встрепенулся от бури,
Что исполин, закачал головою своею кудрявой
И зашумел, загудел, словно несколько мельниц огромных 
Начали разом работу, вращая колеса и камни.
Вот все покрылось на миг оглушительным свистом, и снова

Гул непонятный раздался, похожий на шум водопада.
Волны, покрытые белою пеной, то к берегу хлынут,
То побегут от него и гуляют вдали на свободе.
Молния ярко блеснет, вдруг осветит и небо и землю,
Миг — и опять все потонет во мраке, и грома удары
Грянут, как выстрелы страшных орудий. Деревья со скрипом

Гнутся и ветвями машут над мутной водою.
Вот еще раз покатился удар громовой — и береза
На берег с треском упала и вся загорелась, как светоч.
Любо глядеть на грозу! Отчего-то сильней в это время
Кровь обращается в жилах, огнем загораются очи,
Чувствуешь силы избыток и хочешь простора и воли!
Слышится что-то родное в тревоге дремучего бора,
Слышатся песни, и крики, и грозных речей отголоски...
Мнится, что ожили богатыри старой матушки-Руси,
С недругом в битве сошлись и могучие меряют силы...

Вот темно-синяя туча редеет. На влажную землю
Изредка падают капли дождя. Словно свечи, на небе
Кое-где звезды блеснули. Порывистый ветер слабеет,
Шум постепенно в бору замирает. Вот месяц поднялся,
Кротким серебряным светом осыпал он бора вершину,
И после бури, повсюду глубокая тишь воцарилась,
Небо по-прежнему смотрит с любовью на землю.
Октябрь 1854 г.

Утро
Звезды меркнут и гаснут. В огне облака,
       Белый пар по лугам расстилается.
По зеркальной воде, по кудрям лозняка
       От зари алый свет разливается.
Дремлет чуткий камыш. Тишь — безлюдье вокруг,
       Чуть приметна тропинка росистая.
Куст заденешь плечом — на лицо тебе вдруг
       С листьев брызнет роса серебристая.
Потянул ветерок, воду морщит-рябит.
       Пронеслись утки с шумом и скрылися.
Далеко-далеко колокольчик звенит.
       Рыбаки в шалаше пробудилися,
Сняли сети с шестов, весла к лодкам несут...
       А восток все горит-разгорается.
Птички солнышка ждут, птички песни поют,
       И стоит себе лес, улыбается.
Вот и солнце встает, из-за пашен блестит,
       За морями ночлег свой покинуло,
На поля, на луга, на макушки ракит
       Золотыми потоками хлынуло.
Едет пахарь с сохой, едет — песню поет!
       По плечу молодцу все тяжелое...
Не боли ты, душа! отдохни от забот!
       Здравствуй, солнце да утро веселое!
16 ноября 1854 г., январь 1855 г. 

Встреча зимы
Поутpy вчера дождь
В стекла окон стучал,
Над землею туман
Облаками вставал.

Веял холод в лицо
От угрюмых небес,
И, Бог знает о чем,
Плакал сумрачный лес.

В полдень дождь перестал,
И, что белый пушок,
На осеннюю грязь
Начал падать снежок.

Ночь прошла. Рассвело,
Нет нигде облачка.
Воздух легок и чист,
И замерзла река.

На дворах и домах
Снег лежит полотном
И от солнца блестит
Разноцветным огнем.

На безлюдный простор
Побелевших полей
Смотрит весело лес
Из-под черных кудрей,

Словно рад он чему, —
И на ветках берез,
Как алмазы, горят
Капли сдержанных слез.

Здравствуй, гостья-зима!
Просим милости к нам
Песни севера петь
По лесам и степям.

Есть раздолье у нас, —
Где угодно гуляй;
Строй мосты по рекам
И ковры расстилай.

Нам не стать привыкать, —
Пусть мороз твой трещит:
Наша русская кровь
На морозе горит!

Искони уж таков
Православный народ:
Летом, смотришь, жара —
В полушубке идет;

Жгучий холод пахнул —
Все равно для него:
По колени в снегу,
Говорит: «Ничего!»

В чистом поле метель
И крутит и мутит —
Наш степной мужичок
Едет в санках, кряхтит:

«Ну, соколики, ну!
Выносите, дружки!»
Сам сидит и поет:
Не белы-то снежки!..»

Да и нам ли подчас
Смерть не встретить шутя,
Если к бурям у нас
Привыкает дитя?

Когда мать в колыбель
На ночь сына кладет,
Под окном для него
Песни вьюга поет.

И разгул непогод
С ранних лет ему люб,
И растет богатырь,
Что под бурями дуб.

Рассыпай же, зима,
До весны золотой
Серебро по полям
Нашей Руси святой!

И случится ли, к нам
Гость незваный придет
И за наше добро
С нами спор заведет — 

Уж прими ты его
На сторонке чужой,
Хмельный пир приготовь,
Гостю песню пропой;

Для постели ему
Белый пух припаси
И метелью засыпь
Его след на Руси!
20 ноября 1854 г.

Внезапное горе
Вот и осень пришла. Убран хлеб золотой,
Все гумно у соседа завалено...
У меня только смотрит оно сиротой, —
Ничего-то на нем не поставлено!

А уж я ль свою силу для пашни жалел,
Был ленив за любимой работою,
Иль как надо удобрить ее не умел,
Или начал посев не с охотою?

А уж я ли кормилице — теплой весне —
Не был рад и обычая старого
Не держался — для гостьи с людьми наравне
Не затеплил свечу воску ярого!..

День и ночь все я думал: авось, мол, дождусь!
Стану осенью рожь обмолачивать, —
Все глядишь, на одежду детишкам собьюсь
И оброк буду в пору уплачивать.

Не дозрела моя колосистая рожь,
Крупным градом до корня побитая!..
Уж когда же ты, радость, на двор мой войдешь?
Ох, беда ты моя непокрытая!

Посидят, верно, детки без хлеба зимой,
Без одежды натерпятся холоду...
Привыкайте, родимые, к доле худой!
Закаляйтесь в кручинушке смолоду!

Всем не стать пировать... К горьким горе идет,
С ними всюду, как друг, уживается,
С ними сеет и жнет, с ними песни поет,
Когда грудь но частям разрывается!..
16 декабря 1854 г.

Рассказ крестьянки
Ох, много, мои матушки,
И слез я пролила,
И знала горя горького,
И нужд перенесла!

Тут Бог послал безвременье
Овин у нас сгорел,
Тут, эдак через полгода,
Вдруг муж мой заболел.

Пора была рабочая —
И кинуть жаль его,
И в поле-то не убрано,
Как надо, ничего,

А там детишки малые —
Хлопочешь день-деньской,
Разломит все суставчики
Ночною-то порой.

Раз в поле я работаю —
Жара, терпеть невмочь,
Напиться-то мне нечего...
Пока настала ночь,

Уж так я утомилася —
Не подыму руки.
Щемит мое сердечушко
И ноет от тоски.

Ох, ну-ка, мол, проведаю
Больного я пойду;
Пришла, а он, касатик мой,
Уж мечется в бреду.

Теленок был на привязи —
Покромку оборвал
И всю солому кой-куда
В избе поразбрыкал.

Сынишка перепуганный
Сидит, кричит в углу,
А дочь грудная ползает
И плачет на полу.

Я на нее как глянула —
Едва не обмерла!
Взяла бедняжку на руки
Да к мужу подошла.

«Васильевич! Васильевич!
Опомнись, мол, на час.
Уж на кого, родименький,
Ты покидаешь нас?»

Он застонал, голубчик мой,
Рукой вот так махнул,
Сказал: «На волю Божию»,
Да навек и уснул.

Осталася с детишками
Одна я одиной...
Покрылся без хозяина
Широкий двор травой.

Пришла зима с морозами —
А я без дров сижу:
Не знаю себе отдыха,
Горюю и тужу.

Тут дети просят хлебушка,
Покою не дают,
Там лошади голодные
Стоят и корму ждут;

То надо печь соломою
Топить и щи варить;
То за водою на реку
С ведерками сходить;

То снег самой откидывать
Лопатой от ворот, —
Денек-ат как помаешься,
Еда на ум нейдет.

Детишки мои, ягодки,
Сиротками глядят,
Общипаны, оборваны,
Худеют да болят.

Смотрю на них и думаю:
«Уж чем их я вскормлю?»
И думу свою крепкую
И сплю-то не засплю...

Вдруг за меня посватался
Зажиточный мужик;
Такой, Господь с ним, взбалмошный,
Причудливый старик,

Всегда с женою ссорился,
А бабу грех корить —
Она была разумная,
Умела домом жить.

И был он мне не по сердцу,
А вышла за него;
Теперь глаза и колет мне
Семья-то вся его:

«Что вот-де навязалася
Какая-то с детьми,
Сама родила, нянчила,
Сама их и корми!»

Да благо, что сиротки-то
Пригреты у меня,
А о себе-то, матушки,
Уж не забочусь я.
23 декабря 1854 г.

Черемуха
Много листьев красовалося
На черемухе весной
И гостей перебывалося
Вплоть до осени сырой.

Издалека в ночь прохладную
Ветерок к ней прилетал
И о чем-то весть отрадную
Ей, как друг, передавал.

Чуть, бывало, загорается
Алой зорьки полоса —
Разной краской покрывается
На кудрях ее роса.

И она вся зарумянится,
Сон забудет, гостя ждет;
Смотришь — гость любимый явится,
Сядет, свищет и поет...

Но пришла зима сердитая,
И, как уголь, вся черна,
На морозе, беззащитная,
Сиротой стоит она.

И меня весна покинула, —
Милый друг меня забыл;
С ним моя вся радость минула,
Он мою всю жизнь сгубил.

Все к нему сердечко просится,
Все его я жду, одна;
Но ко мне, знать, не воротится,
Как к черемухе, весна...
1854

* * *
За какую ж вину и беду
Я состарился рано без старости,
И терплю с малолетства нужду,
И не вижу отрады и радости?

Только я, бедный, на ноги стал —
Сиротою остался без матушки;
И привета и ласки не знал
Во всю жизнь от родимого батюшки.

Помню, как он, бывало, возьмет
С полки крашеной книгу измятую,
Под хмельком мне приказ отдает —
Прочитать ему заповедь пятую,

И ударит об стол кулаком...
Я стою от испуга шатаюся,
Что скажу — позабуду потом,
Начинаю опять — заикаюся...

Помню, как я не раз убегал
По утрам в лес зеленый украдкою, —
Что родной, меня он принимал,
Утешал речью тихой и сладкою;

И когда по нем буря порой
С грозным шумом, бывало, расходится,
Притаюся я в чаще глухой,
И мне страшно и любо становится.

И не раз я с любовью глядел,
Когда солнце над ним поднималося,
И на листьях румянец горел,
И кругом меня все просыпалося.

Годы шли... Стал я ночи не спать,
Думы думать про степи раздольные,
Чудных звуков игру понимать,
Втихомолку слагать песни вольные.

Но иное судил мне Господь...
Где тут петь, когда жизнь уж наскучила,
И не слезы из глаз — кровь течет,
И всю душу кручина измучила!

У людей хоть и бедность, да мир.
У меня в доме крик, ссора шумная,
При тяжелой нужде — хмельный пир,
При печали — веселость безумная.

Но как доля моя ни горька,
И сквозь слезы петь песни мне хочется,
Лежит на сердце камнем тоска —
На уста звуки чудные просятся.

И придет час — отрада души,
Песню грустную сложишь украдкою,
И забудется горе в тиши,
И на миг жизнь покажется сладкою!..
18 января 1855 г.

* * *
Взгляни: небесный свод безоблачен над нами,
       И безмятежно угасает день,
И листья темных ив, нависших над водами,
       Объяли сон и сладостная лень.

Не тронется трава, камыш не шевелится,
Безлюдны берега, молчит полей простор,
       И солнце на покой торжественно садится,
И в золоте горит недвижный бор.

Повсюду тишина и мир невозмутимый...
Лишь слышен мельницы однообразный шум
Да резвой рыбы плеск... О друг неутомимый!
Зачем же ты один и мрачен и угрюм?

Вот оттого-то так мне тяжело и больно,
Что все покоится в глубокой тишине,
       Тогда как нет отрады только мне,
Тогда как плачу я от горьких дум невольно.
20 января 1855 г.

* * *
Над светлым озером пурпуровой зари
       Вечерний пламень потухает.
На берегу огни разводят косари,
       И беззаботно собирает
Рыбак близ камыша сеть мокрую в челнок.
       Уснули в сумраке равнины,
И только изредка прохладный ветерок
       Пошевелит листы осины.

Люблю я этот час, когда со всex сторон
       Ко мне идут густые тени,
И веет свежестью, и воздух напоен
       Дыханьем дремлющих растений;
Когда становится яснее каждый звук,
       Горит зарница надо мною
И месяц огненный, безмолвный ночи друг
       Встает над ближнею горою.

Что нужды? Этот день печально я прожил
       Под гнетом горьких впечатлений,
Зато теперь кипит во мне избыток сил
       И новых чувств и размышлений.
Я вновь теперь живу! и как отраден мне
       И сон полей в тиши безлюдной,
И этих ярких звезд, горящих в вышине,
       Язык торжественный и чудный!
Январь 1855 г.

Друг
Степь
Пусть снова дни мои мне горе принесут,
       Часы тяжелого томленья,
Я знаю, выкупит восторг иных минут
       Другие чувства и явленья.

Когда поверхность вод при месяце блестит,
       Когда закат огнем пылает,
Иль по дороге вихрь густую пыль кружит,
       Иль в полночь молния блистает,

Когда поля зимой под белым пухом спят,
       Иль гнется лес от вьюги грозной,
Иль на небе столбы, как радуги, горят
       При свете солнца в день морозный, —

За всем отрадно мне и весело следить,
       Все так знакомо мне и ново,
И все я в памяти желал бы сохранить,
       Замкнуть в обдуманное слово!..

Природа, ты одна, наставник мой и друг,
       Мир, полный мысли, мне открыла,
Счастливым сделала печальный мой досуг
       И с бедной долей примирила!

Oт тайной ли тоски болит и ноет грудь,
       Иль мучит сердце нужд тревога, —
В твои объятия спешу я отдохнуть,
       Как в храм невидимого Бога.

И мне ли не любить тебя от всей души,
       Мой друг, не знающий забвенья!
Меня и мертвого ты приютишь в тиши,
       Теперь живого утешенье!
Март 1855 г. 

<П. И. Савостьянову>
Не спится мне. Окно отворено,
Давно горят небесные светила,
Сияет пруд, в густом саду темно,
Ночь ясная безмолвна, как могила...

Но там — в гробах — наверно, есть покой;
Здесь жизни пир; во тьме кипят желанья,
Во тьме порок идет своей тропой,
Во тьме не спят ни страсти, ни страданья!

И больно мне и страшно за людей,
В ночной тиши мне чудятся их стоны,
И вижу я, как в пламени страстей
И мучатся и плачут миллионы...

И плачу я... Мне думать тяжело,
Что день и ночь, минута и мгновенье
Родят на свет невидимое зло
И новое, тяжелое мученье.
24 июня 1855 г. 

* * *
Отвяжися, тоска,
Пылью поразвейся!
Что за грусть, коли жив, —
И сквозь слезы смейся!

Не диковинка — пир
При хорошей доле;
Удаль с горя поет,
Пляшет и в неволе.

Уж ты как ни хвались
Умной головою —
Громовых облаков
Не отвесть рукою.

Грусть-забота не спит,
Без беды крушится;
Беззаботной душе
И на камне спится.

Коли солнышка нет —
Ясный месяц светит;
Изменила любовь —
Песня не изменит!

Сердце просит не слез,
А живет отрадой;
Вот умрешь — ну, тогда
Ничего не надо.
18 октября 1855 г.

19 октября
Что за утро! Серебряный иней
       На зелени луга лежит;
Камыш пожелтевший над речкою синей
       Сквозною оградой стоит.

Над черною далью безлюдной равнины
       Клубится прозрачный туман,
И длинные ноги седой паутины
       Опутали серый бурьян.

А небо так чисто, светло, безмятежно,
       Что вон — далеко в стороне —
Я вижу — мелькнул рыболов белоснежный
       И тонет теперь в вышние.

Веселый, прохладой лугов освеженный,
       Я красного солнышка жду,
Любуюсь на пашни, на лес обнаженный
       И в сонную чащу вхожу.

Листы шелестят у меня под ногами,
       Два дятела где-то стучат...
И солнышко тихо встает над полями,
       Озера румянцем горят.

Вот ярко блеснули лучи золотые
       И крáдутся в чаще берез
Все дальше и дальше, — и ветки сырые
       Покрылися каплями cлез.

У осени поздней, порою печальной,
       Есть чудные краски свои,
Как есть своя прелесть в улыбке прощальной,
       В последнем объятьи любви.
19 октября 1855 г.

* * *
Над полями вечерняя зорька горит,
       Алой краскою рожь покрывает,
Зарумянившись, лес над рекою стоит,
       Тихой музыкой день провожает.

Задымились огни на крутом бережку,
       Вкруг огней косари собралися,
Полилась у них песнь про любовь и тоску,
       Отголоски во мрак понеслися.

Ну, зачем тут один я под ивой сижу
       И ловлю заунывные звуки,
Вспоминаю, как жил, да насильно бужу
       В бедном сердце заснувшие муки?

Эх ты, жизнь, моя жизнь! Ночь, бывало, не спишь,
       Выжидаешь минутку досуга;
Чуть семья улеглась — что на крыльях летишь
       В темный сад ненаглядного друга!

Ключ в кармане давно от калитки готов,
       И к беседке знакома дорожка...
Свистнешь раз соловьем в сонной чаще кустов
       И раскроется настежь окошко.

Стало, спят старики... И стоишь, к голове
       С шумом кровь у тебя приливает.
Вот идет милый друг по росистой траве,
       «Это ты!» — и на грудь припадает.

И не видишь, не знаешь, как время летит...
       Уж давно зорька ранняя светит,
Сад густой золотистым румянцем покрыт, —
       Ничего-то твой взгляд не заметит.

Эх, веселые ночки! что сон вы прошли...
       Волю девицы разом сковали:
Старика жениха ей, бедняжке, нашли,
       Полумертвую с ним обвенчали...

Безотрадной тоске не сломить меня вдруг:
       Много сил у меня и отваги!
Каково-то тебе, ненаглядный мой друг,
       Под замком у ревнивого скряги!
27 октября 1855 г. 

Музыка леса
Без конца поля
Развернулися,
Небеса в воде
Опрокинулись.

За крутой курган
Солнце прячется,
Облаков гряда
Развернулася.

Поднялись, растут
Горы медные,
На горах дворцы
Золоченые.

Между гор мосты
Перекинуты,
В серебро и сталь
Позакованы.

По траве, по ржи
Тени крадутся,
В лес густой бегут,
Собираются.

Лес стоит, покрыт
Краской розовой,
Провожает день
Тихой музыкой.

Разливайтеся,
Звуки чудные!
Сам не знаю я,
Что мне весело...

Все мне кажется,
Что давным-давно
Где-то слышал я
Эту музыку.

Все мне помнится
Сумрак вечера,
Тесной горенки
Стены томные.

Огонек горел
Перед образом,
Как теперь горит
Эта звездочка.

На груди моей
Милой матушки
Я дремал, и мне
Песни слышались.

Были песни те
Звуки райские,
Неземная жизнь
От них веяла!..

И тогда сквозь сон
Все мне виделся
Яркий блеск и свет
В темной горенке.

Не от этого ль
Так мне весело
Слушать в сумерки
Лeca музыку,

Что при ней одной 
Детство помнится,
Безотрадный день
Забывается?
Начало ноября 1855 г.

* * *
Затеплились звезды одна за другою
      Над темною далью лугов;
Куда-то со скрипом, за сонной рекою,
      Проехал обоз чумаков.

Задумав поужинать, подле залива
      Рыбак разложил огонек;
И вдруг осветились: плакучая ива,
      Плечистый старик и челнок,

Развесистый невод, подпертый шестами,
      Шалаш на крутом берегу,
Кусты лозняка и, вдали за кустами,
      Стреноженный конь на лугу.

Вот в сторону, верно, испуганный светом,
      Со свистом кулик пролетел...
Все тихо... лишь в поле, туманом одетом,
      Бог весть кто-то песню запел.

А к полночи, кажется, дождь соберется,
      Уж нáволочь кой-где пошла;
Теперь мужичок его ждет не дождется:
      Ведь рожь наливать начала!

Ложись, горожанин, в постель пуховую
      И спи до утра без забот!
Хлеб будет: крестьянин свечу восковую
      Сегодня ж с молитвой зажжет.

Вот тучки находят; отрада народа,
      Господь даст, и дождик пойдет...
Уж сколько же завтра душистого меда
      Пчела моя в поле найдет!
7 ноября 1855 г.

Песня
Ковыль моя, травушка, ковыль бесприютная,
Росла ты под бурями, от зноя высохла,
Идет зима с вьюгами, а все ты шатаешься;
Прошла почти молодость — отрады нет молодцу.

Жил дома — кручинился, покинул дом нá горе;
Работал без устали — остался без прибыли;
Служил людям правдою — добра я не выслужил;
Нашел друга по сердцу — сгубил свою голову!

О милой вся думушка, и грусть, и заботушка,
Жду, вот с нею встречуся, а встречусь — раскаюся:
Скажу ей что ласково — молчит и не слушает;
Я мукою мучуся — она улыбается...

Легко красной девице чужой тоской тешиться,
С ума сводить молодца, шутить злой изменою;
Полюбит ненадолго — забудет по прихоти,
Без друга соскучится — нарядом утешится...

Уж полно печалиться! — твердят мне товарищи.
Чужое безвременье нетрудно обсуживать!
Узнаешь бессонницу, повесишь головушку,
Прощаяся нáвеки с последнею радостью...

Ковыль моя, травушка, ковыль бесприютная,
Росла ты под бурями, от зноя повысохла...
Когда же мы, бедные, с тобой красовалися?
Зачем с тобой, горькие, на свет показалися?
1855

Николаю Ивановичу Второву
Как другу милому, единственному другу,
      Мой скромный труд тебе я посвятил.
      Ты первый взор участья обратил
      На музу робкую, мою подругу.
      Ты показал мне новый, лучший путь,
            На нем шаги мои направил,
И примирил с людьми, и жизнь любить заставил,
            Развил мой ум, согрел мне грудь...
      Я помню все! Что б ни было со мною, —
      B одном себе по гроб не изменю:
      В день радости, в день горя — под грозою —
      В моей душе твой образ сохраню.
      26 марта 1856 г. 

Пахарь
Солнце за день нагулялося,
За кудрявый лес спускается;
Лес стоит под шапкой темною,
В золотом огне купается.

На бугре трава зеленая
Спит, вся искрами обрызгана,
Пылью розовой осыпана
Да каменьями унизана.

Не слыхать-то в поле голоса,
Молча ворон на меже сидит,
Только слышен голос пахаря, —
За сохой он на коня кричит.

С ранней зорьки пашня черная
Бороздами подымается,
Конь идет — понурил голову,
Мужичок идет — шатается...

Уж когда же ты, кормилец наш,
Возьмешь верх над долей горькою?
Из земли ты роешь золото,
Сам-то сыт сухою коркою!

Зреет рожь — тебе заботушка:
Как бы градом не побилася,
Без дождей в жары не высохла,
От дождей не положилася.

Хлеб поспел — тебе кручинушка:
Убирать ты не управишься,
На корню-то он осыплется,
Без куска-то ты останешься.

Урожай — купцы спесивятся;
Год плохой — в семье все мучатся,
Все твой двор не поправляется,
Детки грамоте не учатся.

Где же клад твой заколдованный,
Где талан твой, пахарь, спрятался?
На труды твои да на горе
Вдоволь вчуже я наплакался!
Лето 1856 г.

В саду
При заре по воде — и румянец и тень,
      В чаще песня да свист раздается;
Притаил сад дыханье, весь нега и лень,
      По кудрям его золото льется.

Долго ль буду я тут одиноко бродить,
      Слушать песню и свист соловьиный,
Надрывать свою грудь, свое сердце крушить,
      Молча сдерживать слезы кручины?

На печаль, милый друг мой, тебя я узнал,
      На тоску я с тобой повстречался,
На беду моим светом и счастьем назвал,
      Всей душою к тебе привязался!

Уж и так мои дни были днями потерь:
      Гибли молодость, сила, здоровье...
Выносил я, терпел... Каково ж мне теперь —
      Знает Бог да мое изголовье!

Нет, не жить мне с тобою под крышей одной;
      Как простимся — и полно встречаться!
Тяжело мне и горько расстаться с тобой,
      Легче б телу с душою расстаться!

И за что ж ты, мой друг, у меня отнята?..
      Ты права. Не тебя обвиняю;
Виноват, видно, я да моя беднота...
      В первый раз я ее проклинаю!
Лето 1856 г.

* * *
Рассыпались звезды, дрожат и горят;
      За пашнями диво творится:
На воздухе синие горы висят,
      И в полыми люд шевелится.

Подвинулось небо назад от земли,
      Воде золотой уступило;
Без ветра плывут по воде корабли,
      Бока их огнем охватило...

А ночь через лес торопливо ползет,
      Ползет — и листа не зацепит;
Насупила брови, глазами сверкнет —
      Широкое поле осветит.

Опять я с тоскою домой ворочусь.
      Молчал бы, да нет моей мочи:
Один я средь поля пятном остаюсь,
      Чернее и пашен и ночи!

Гляжу и любуюсь: простор и краса...
      В себя заглянуть только стыдно:
Закиданы грязью мои небеса,
      Звезды ни единой не видно!..
1856

* * *
Полночь. Темно в горенке,
Тишина кругом,
Вот идет под окнами
Дворник с фонарем.

Яркий свет полоскою
Проскользнул в окно,
Глянул на печь белую,
И — опять темно.

Экая бессонница
Скука и тоска!
Диво! вce мне чудятся
Речи мужичка!

Точно, как и вечером,
Он сидит со мной,
С жидкою бородкою,
Желтый, испитой,

Зипунишка старенький,
От спины кряхтит...
Вот бедняк откашлялся,
Глухо говорит:

«Смолоду, касатик мой,
Силку потерял,
У купца на мельнице
Всё кули таскал.

Жил-то, знаешь, в бедности,
Кони — плохота,
А в избушке курево,
Грязь и теснота.

И сынишка ползает,
И теленок тут...
Ну да что уж! Ведомо,
Как у нас живут!

Дай, мол, я поправлюся,
Взял и нанялся,
Плата, знаешь, добрая,
Из того взялся.

Думок много думалось:
И коня купить,
Мало-мальски грамоте
Сына обучить.

Что ж, мол, он без разума
Скоротает век?
Соху знай и борону —
Будь и человек.

Вздумано — не сделано:
Год поработáл,
Угодил хозяину,
А живот сорвал.

Зажил хуже прежнего...
Все бы не беда,
Сын-ат... сын-ат, батюшка...
От холеры... да!

Тяжело на старости,
Божья власть... ништо!
А трудиться надобно:
Человек на то».

Чем мне заплатить тебе,
Бедный мужичок,
За святую истину,
За благой урок?
1856 (?) 

Староста
Что не туча темная
По небу плывет —
На гумно по улице
Староста идет.

Борода-то черная,
Красное лицо,
Волоса-то жесткие
Завились в кольцо.

Пузо перевязано
Красным кушаком,
Плечи позатянуты
Синим кафтаном.

Палкой подпирается,
Бровью нe ведет;
В сапоги-то новые
Мера ржи войдет.

Oн идет по улице —
Без метлы метет;
Курица покажется —
В ворота шмыгнет.

Одаль да с поклонами
Мужички идут,
Ребятишки малые
Ко дворам ползут.

Утомился староста:
На гумне стоит,
Гладит ус и бороду
Да на люд глядит.

На небе ни облачка,
Ветерок-ат спит,
Солнце землю-матушку
Как огнем палит.

От цепов-то стук и дробь, —
Стонет все гумно;
Баб и девок жар печет,
Мужичков равно.

Староста надумался:
«Молоти дружней!»
Баб и девок пот прошиб,
Мужичков сильней.

Бабу чернобровую
Староста позвал,
Речь-то вел разумную,
Дело толковал.

Дура-баба плюнула,
Молотить пошла.
То-то, значит, молодость,
В нужде не была!

Умная головушка,
Рубит не сплеча
Староста не выпустил
Слова сгоряча.

На скирды посматривал,
Поглядел на рожь —
Поглядел и вымолвил:
«Умолот хорош!»

Улыбнулся ласково,
Девок похвалил,
Бабе с бровью черною
Черта посулил.

«Вечером, голубушка,
Чистить хлев пошлю...»
«Не грешно ли, батюшка?»
«Нет, коли велю!»

Баба призадумалась...
Староста пошел,
Он прошел по улице,
Без метлы подмел.

На гумне-то стон стоит,
Весело гумно:
Потом обливается
Каждое зерно.
Между 1856 и 1858 гг.

* * *
Первый гром прогремел. Яркий блеск в синеве,
      В теплом воздухе песни и нега;
Голубые цветки в прошлогодней траве
      Показались на свет из-под снега.

Пригреваются стекла лучом золотым;
      Вербы почки свои распустили;
И с надворья гнездо над окошком моим
      Сизокрылые голуби свили!

Что за робкие гости! Чуть мимо идешь —
      Торопливо головки поднимут,
Смотрят долго и зорко... Того только ждешь,
      Что бедняжки приют свой покинут.

Как я рад им! Боюсь и окно отворять:
      Все мне кажется, их испугаю;
Беззащитным созданьям легко помешать,
      А легко ль им живется — я знаю.

Чуть окрасится небо полоской огня
      И сквозь стекла рассвет забелеет —
Воркотнёю своей они будят меня:
      Посмотри, мол как зорька алеет.

Стал уютней, светлей уголок мой теперь:
      Этой кроткой семьи новоселье,
Может быть, после смут, и борьбы, и потерь
      Предвещает мне мир и веселье!
Весна 1857 г.

* * *
Смеркает день. В бору темнеет.
Пожар зари над ним краснеет.
Во влажной почве лист сухой
Без звука тонет под ногой.
Недвижны сосны. Сон их чудный
Так полон грез. Едва-едва
Приметна неба синева
Сквозь ветви. Сетью изумрудной
Покрыла цепкая трава
Сухое дерево. Грозою
Оно на землю свалено
И до корней обожжено.
Тропинка черной полосою
Лежит в траве. По сторонам
Грибы белеют тут и там.
Порою ветер шаловливый
Разбудит листья, слышен шум,
И вдруг все стихнет — и на ум
Приходят сказочные дивы.
Слух раздражен. Вот в чаще треск —
И, мнится, видишь яркий блеск
Двух ярких глаз... Одно мгновенье —
И все пропало. Вот река;
В зеленой раме лозняка
Ее спокойное теченье
Так полно силы. В челноки
Собрали сети рыбаки,
Плывут; струи бегут от весел;
Угрюмый берег тень отбросил;
Мост под телегами дрожит;
И скрип колес, и стук копыт
Тревожат цаплю, и пугливо
Она летит из-под куста.
Веселый шум и суета
На мельнице. Нетерпеливо
Вода сердитая ревет,
Мелькает жернов торопливо...

Пора домой. Уж ночь идет,
Огни по небу рассыпает.
Пора домой: семья забот
Меня давно там поджидает;
Приду — и встретит у ворот,
И крепко, крепко обоймет...
1857

* * *
Светит месяц в окна...
Петухи пропели;
Погасил я свечку
И лежу в постели.

Спать бы — да не спится.
Весь я как разбитый;
Голову и сердце
Мучит день прожитый.

Пусть бы мне на долю
Выпал труд тяжелый, —
Да хоть сон спокойный,
Да хоть час веселый!

Что ж ты, жизнь-веселье,
Пропадаешь даром,
Улетаешь прахом,
Исчезаешь паром?

Есть же ведь у птички,
Что поет в лазури,
Воля да раздолье.
И приют от бури...

Запоет зарею —
Кто-нибудь услышит;
Веселее смотрит,
Легче грудью дышит.

Ты же, как ни бейся,
Все не в честь, не в радость:
И другим не нужен,
И себе-то в тягость.
1857

Удаль и забота
Тает забота, как свечка,
Век от тоски пропадает;
Удали горе — не горе,
В цепи закуй — распевает.

Ляжет забота — не спится,
Спит ли, пройди — встрепенется;
Спит молодецкая удаль,
Громом ударь — не проснется.

Клонится колос от ветра,
Ветер заботу наклонит;
Встретится удаль с грозою —
На ухо шапку заломит.

Всех-то забота боится,
Топнут ногой — побледнеет;
Топнут ногою на удаль —
Лезет на нож, не робеет.

По смерть забота скупится,
Поздно и рано хлопочет;
Удаль, не думав, добудет,
Кинет на ветер — хохочет.

Песня заботы — не песня;
Слушать — тоска одолеет;
Удаль присвистнет, притопнет —
Горе и думу развеет.

Явится в гости забота —
В доме и скука и холод;
Удаль влетит да обнимет —
Станешь и весел и молод.
1857

* * *
Незаменимая, бесценная утрата!
И вера в будущность, и радости труда,
      Чем жизнь была средь горести богата, —
      Все сгублено без цели и плода!
Как хрупкое стекло, все вдребезги разбито
          Железным молотом судьбы!
      Так вот зачем так много лет прожито
В тяжелом воздухе, средь горя и борьбы!
      Осталась боль... Незримо и несмело,
          Но враг подходит в тишине,
      До времени изношенное тело
          Горит на медленном огне...
      Жизнь обманула горько и обидно!
А все не верится... всё хочешь на пути,
          В глухой степи, где зги не видно,
          Хоть точку светлую найти.
      Но где ж она? Где отдохнуть возможно?
Где путеводные, небесные огни?
Неужто кончатся так пошло и ничтожно
      Слезами памятные дни?..

      Так, полная тревожного волненья,
Не смея тишины дыханьем нарушать,
Младенца милого последние мгновенья
Тоскливо сторожит трепещущая мать.
Неужто он умрет? И, чуду верить рада,
В слезах пред образом ниц падает она;
Но час пробил. Едва зажженная лампада
      Таинственной рукой погашена...
1857 

Нищий
И вечерней и ранней порою,
Много старцев, и вдов, и сирот
Под окошками ходит с сумою,
Христа ради на помощь зовет.

Надевает ли сумку неволя,
Неохота ли взяться за труд, —
Тяжела и горька твоя доля,
Бесприютный, оборванный люд!

Не откажут тебе в подаянье,
Не умрешь ты без крова зимой, —
Жаль разумное Божье созданье,
Человека в грязи и с сумой!

Но беднее и хуже есть нищий.
Не пойдет он просить под окном,
Целый век, из одежды да пищи,
Он работает ночью и днем.

Спит в лачужке, на грязной соломе,
Богатырь в безысходной беде,
Крепче камня в несносной истоме,
Крепче меди в кровавой нужде.

Пó смерть зерна он в землю бросает,
Пó смерть жнет, а нужда продает;
О нем облако слезы роняет,
Про тоску его буря поет.
1857

Деревенский бедняк
Мужичка-бедняка
Господь Бог наградил:
Душу теплую дал
И умом наделил.

Да злодейка нужда
И глупа и сильна,
Закидала его
Сором, грязью она.

Едким дымом в избе,
И курной и сырой,
Выедает глаза,
Душит зимней порой.

То работа невмочь,
То расправа и суд
Молодца-силача
В три погибели гнут.

Присмирел он, притих,
Речи скупо ведет,
Исподлобья глядит,
Силу в землю кладет.

Захирей его конь —
Бедный черт виноват,
Плаксу бабу бранит
И голодных ребят.

Пропадай, дескать, все!..
На печь ляжет ничком, —
Вихорь крышу развей,
С горя все нипочем!

А как крикнут: «Пожар!» —
Не зови и не тронь:
За чужое добро
Рад и в дым и в огонь.

Крди хмель в голове —
Загуляет душа:
Тут и горе прошло,
Тут и жизнь хороша.

На дворе под дождем
Он зипун распахнет,
Про леса и про степь
Да про Волгу поет.

Проспался, где упал, —
И притих он опять:
Перед всеми готов
Шапку рваную снять.

Схватит немочь — молчит,
Только зубы сожмет;
Скажут: смерть подошла —
Он рукою махнет.
1857 

Тоска
Как у нас по селу
Путь-дорога лежит,
По степной по глухой
Колокольчик звенит.

На мосту прозвенит,
За горой запоет,
Молодца-удальца
За собою зовет.

Ах, у нас-то житье —
От сохи к бороне,
Наяву — сухота,
Нужда-горе во сне.

В синеву да в туман
Наше поле ушло,
Любо ясным очам,
Да плечам тяжело...

По траве ль, по росе
Алый вечер идет —
По буграм, по межам
Хищных птиц перелет.

Стон кукушки в лесу,
Чей-то плач за рекой...
Дать бы волю тоске —
Пролилась бы слезой.

А вдали облака
Охватило огнем:
Высоко поднялась
Колокольня с крестом.

Золотой городок
Вдоль по взморью стоит,
Из серебряных труб
Дым янтарный валит.

Пролетит на ночлег
Белый голубь в село.
В синеве — по заре
Загорится крыло.

Уж и где ж ты, трава,
Без покосу растешь —
Молодецкая жизнь,
Без печали идешь?

Ах ты, глушь-тишина,
Все ковыль, камыши —
На всю степь закричи,
Не ответит души.
1857

Ночлег в деревне
Душный воздух, дым лучины,
      Под ногами сор,
Сор на лавках, паутины
      По углам узор;
Закоптелые полати,
      Черствый хлеб, вода,
Кашель пряхи, плач дитяти...
      О, нужда, нужда!
Мыкать горе, век трудиться,
      Нищим умереть...
Вот где нужно бы учиться
      Верить и терпеть!
1857 или 1858 

Дачная жизнь
Дождь и холод — нет погоды!
Выйти некуда — хоть брось!
Виды — сальные заводы...
Выздоравливай небось!
Наслаждайся в этом рае!
Слушай, музыка пошла:
Свинки хрюкают в сарае,
Лай собака подняла,
На дворе кричат вороны,
Ветер свищет и поет;
В поле слякоть, рожь поклоны
Поминутно отдает.
Вот так дача! Вот так радость!
Тут от скуки пропадешь!
Тут не жизнь, а просто — гадость,
Тут от холоду умрешь!
Правда, книги — утешенье,
Но весь день читать, читать,
В голове пойдет круженье,
Можно зренье потерять!
Не пойти ль к соседу с горя?
Там хоть люди, говор, смех,
Отдохнешь, шутя иль споря...
Как тут быть? Идти не грех.
Жаль, сосед с утра до ночи
Занят делом... Боже мой!
Как ему хватает мочи?
Это мученик святой!
Он умен — в глаза не скажет:
«Эх, брат, шут тебя принес!..»
Он и виду не покажет,
А подумать... гм!.. вопрос!
Что ж! повеситься мне, что ли?
Нет, на даче не рука!
Стало дурно, хорошо ли —
Марш с двора! Ей-ей, тоска!
7 июня 1858 г.

* * *
В синем небе плывут над полями
Облака с золотыми краями;
Чуть заметен над лесом туман,
Теплый вечер прозрачно-румян.

Вот уж веет прохладой ночною;
Грезит колос над узкой межою;
Месяц огненным шаром встает,
Красным заревом лес обдает.

Кротко звезд золотое сиянье,
В чистом поле покой и молчанье;
Точно в храме, стою я в тиши
И в восторге молюсь от души.
Июль 1858 г.

* * *
Ярко звезд мерцанье
В синеве небес;
Месяца сиянье
Падает на лес.

В зеркало залива
Сонный лес глядит;
В чаще молчаливой
Темнота лежит.

Слышен меж кустами
Смех и разговор;
Жарко косарями
Разведен костер.

По траве высокой,
С цепью на ногах,
Бродит одиноко
Белый конь впотьмах.

Вот уж песнь заводит
Песенник лихой,
Из кружка выходит
Парень молодой.

Шапку вверх кидает,
Ловит — не глядит,
Пляшет-приседает,
Соловьем свистит.

Песне отвечает
Коростель в лугах,
Песня замирает
Далеко в полях...

Золотые нивы,
Гладь да блеск озер,
Светлые заливы,
Без конца простор,

Звезды над полями,
Глушь да камыши...
Так и льются сами
Звуки из души!
Июль 1858 г.

* * *
В чистом поле тень шагает,
Песня из лесу несется,
Лес зеленый задевает,
Желтый колос окликает,
За курганом отдается.

За курганом, за холмами,
Дым-туман стоит над нивой,
Свет мигает полосами,
Зорька тучек рукавами
Закрывается стыдливо.

Рожь да лес, зари сиянье, —
Дума бог весть где летает...
Смутно листьев очертанье,
Ветерок сдержал дыханье,
Только молния сверкает.
Июль 1858 г.

* * *
Детство веселое, детские грезы...
Только вас вспомнишь — улыбка и слезы...
Голову няня в дремоте склонила,
На пол с лежанки чулок уронила,
Прыгает кот, шевелит его лапкой,
Свечка уж меркнет под огненной шапкой,
Движется сумрак, в глаза мне глядит...
      Зимняя вьюга шумит и гудит.

Прогнали сон мой рассказы старушки.
Вот я в лесу у порога избушки;
Ждет к себе гостя колдунья седая —
Змей подлетает, огонь рассыпая.
Замер лес темный, ни свиста, ни шума,
Смотрят деревья угрюмо, угрюмо!
Сердце мое замирает-дрожит...
      Зимняя вьюга шумит и гудит.

Няня встает и лениво зевает,
На ночь постелю мою оправляет.
«Ляг, мой соколик, с молитвой святою,
Божия сила да будет с тобою...»
Нянина шубка мне ноги пригрела,
Вот уж в глазах у меня запестрело,
Сплю и не сплю я... Лампадка горит.
      Зимняя вьюга шумит и гудит.

Вечная память, веселое время!
Грудь мою давит тяжелое бремя,
Жизнь пропадает в заботах о хлебе,
Детство сияет, как радуга в небе...
Где вы — веселье, и сон, и здоровье?
Взмокло от слез у меня изголовье,
Темная даль мне бедою грозит...
      Зимняя вьюга шумит и гудит.
7 ноября 1858 г.

* * *
Ехал из ярмарки ухарь-купец,
Ухарь-купец, удалой молодец.
Стал он на двор лошадей покормить,
Вздумал деревню гульбой удивить.
В красной рубашке, кудряв и румян,
Вышел на улицу весел и пьян.
Сóбрал он девок-красавиц в кружок,
Выхватил с звонкой казной кошелек.
Потчует старых и малых вином:
«Пей-пропивай! Поживем — наживем!..»
Морщатся девки, до донышка пьют,
Шутят и пляшут, песни поют.
Ухарь-купец подпевает-свистит,
Оземь ногой молодецки стучит.

Синее небо, и сумрак, и тишь.
Смотрится в воду зеленый камыш,
Полосы света на речке лежат.
В золоте тучки над лесом горят.
Девичья пляска при зорьке видна,
Девичья песня за речкой слышна,
По лугу вьется, по чаще лесной...
Там услыхал ее сторож седой;
Белый как лунь, он под дубом стоит,
Дуб не шелохнется, сторож молчит.

К девке стыдливой купец пристает,
Обнял, целует и руки ей жмет.
Рвется красотка за девичий круг:
Совестно ей от родных и подруг.
Смотрят подруги — их зависть берет.
Вот, мол, упрямице счастье идет.
Девкин отец свое дело смекнул,
Локтем жену торопливо толкнул.
Сед он, и рваная шапка на нем,
Глазом мигнул — и пропал за углом.
Девкина мать расторопна-смела,
С вкрадчивой речью к купцу подошла:
«Полно, касатик, отстань — не балуй!
Девки моей не позорь — не целуй!»
Ухарь-купец позвенел серебром:
«Нет так не надо... другую найдем!..»
Вырвалась девка, хотела бежать.
Мать ей велела на месте стоять.

Звездная ночь и ясна и тепла.
Девичья песня давно замерла.
Шепчет нахмуренный лес над водой,
Ветром шатает камыш молодой.
Синяя туча над лесом плывет,
Темную зелень огнем обдает.
В крайней избушке не гаснет ночник,
Спит на печи подгулявший старик,
Спит в зипунишке и в старых лаптях,
Рваная шапка комком в головах,
Молится богу старуха жена,
Плакать бы надо — не плачет она.
Дочь их красавица поздно пришла,
Девичью совесть вином залила.
Что тут за диво! и замуж пойдет...
То-то, чай, деток на путь наведет!
Кем ты, люд бедный, на свет порожден?
Кем ты на гибель и срам осужден?
1858

* * *
В небе радуга сияет,
Розы дождиком омыты,
Солнце в зелени играет,
Темный сад благоухает,
Кудри золотом покрыты.

Свет и тень под деревами
Переходят, как живые;
Мох унизан огоньками;
Над душистыми цветами
Вьются пчелы золотые.

В чаще свиста переливы,
Стрекотня и песен звуки.
Подле ты, мой друг стыдливый...
Слава Богу! миг счастливый
Уловил я в час разлуки!
1858 

* * *
В темной чаще замолк соловей,
Прокатилась звезда в синеве;
Месяц смотрит сквозь сетку ветвей,
Зажигает росу на траве.

Дремлют розы. Прохлада плывет,
Кто-то свистнул... вот замер и свист.
Ухо слышит, едва упадет
Насекомым подточенный лист.

Как при месяце кроток и тих
У тебя милый очерк лица!
Эту ночь, полный грез золотых,
Я б продлил без конца, без конца!
1858 

* * *
Помнишь? — с алыми краями
Тучки в озере играли;
Шапки на ухо, верхами
Ребятишки в лес скакали.

Табуном своим покинут,
Конь в воде остановился
И, как будто опрокинут,
Недвижим в ней отразился.

При заре румяный колос
Сквозь дремоту улыбался;
Лес синел. Кукушкин голос
В сонной чаще раздавался.

По поляне перед нами,
Что ни шаг, цветы пестрели,
Тень бродила за кустами,
Краски вечера бледнели...

Трепет сердца, упоенье, —
Вам в слова не воплотиться!
Помнишь?.. Чудные мгновенья!
Суждено ль им повториться?
1858 

* * *
Мне, видно, нет другой дороги —
Одна лежит... иди вперед,
Тащись, покуда служат ноги,
А впереди — что Бог пошлет.

Все грязь да грязь... Господь помилуй!
Устанешь, дух переведешь,
Опять вперед! Хоть не под силу,
Хоть плакать впору, — все идешь!

Нужда, печаль, тоска и скука,
Нет воли сердцу и уму...
Из-за чего вся эта мука —
Известно Богу одному.

Уж пусть бы радость пропадала
Для блага хоть чьего-нибудь,
Была бы цель — душа б молчала,
Имел бы смысл тяжелый путь;

Так нет! Какой-то враг незримый
Из жизни пытку создает
И, как палач неумолимый,
Над жертвой хохот издает...
1858 

* * *
Ах, у радости быстрые крылья,
Золотые да яркие перья!
Прилетит — вся душа встрепенется,
Перед смертью больной улыбнется!

Уж зазвать бы мне радость обманом,
Задержать и мольбою и лаской,
От тумана глаза б прояснились,
На веселый лад песни б сложились.

Ты, кручинушка, ночь без рассвета,
Без рассвета да с холодом-ветром:
При тебе — вся краса иссушится,
При тебе — в голове помутится.

Уж и будь ты, кручинушка, пеплом —
Весь бы по полю в бурю развеял,
Пусть бы травушка в поле горела
Да на сердце смола не кипела!
1858 

Песня бобыля
Ни кола, ни двора,
Зипун — весь пожиток...
Эх, живи — не тужи,
Умрешь — не убыток!

Богачу-дураку
И с казной не спится;
Бобыль гол как сокол,
Поет-веселится.

Он идет да поет,
Ветер подпевает;
Сторонись, богачи!
Беднота гуляет!

Рожь стоит по бокам,
Отдает поклоны...
Эх, присвистни, бобыль!
Слушай, лес зеленый!

Уж ты плачь ли, не плачь —
Слез никто не видит,
Оробей, загорюй —
Курица обидит.

Уж ты сыт ли, не сыт, —
В печаль не вдавайся;
Причешись, распахнись,
Шути-улыбайся!

Поживем да умрем, —
Будет голь пригрета...
Разумей, кто умен, —
Песенка допета!
1858 

* * *
И дождь и ветер. Ночь темна.
В уснувшем доме тишина.
Никто мне думать не мешает.
Сижу один в моем угле.
При свечке весело играет
Полоска света на окне.

Я рад осенней непогоде:
Мне шум толпы невыносим.
Я, как дикарь, привык к свободе,
Привык к стенам моим родным.
Здесь все мне дорого и мило,
Хоть радости здесь мало было...

Святая ночь! Теперь я чужд
Дневных тревог, насущных нужд.
Они забыты. Жизни полны,
Виденья светлые встают,
Из глубины души, как волны,
Слова послушные текут.

И грустно мне мой труд отрадный,
Когда в окно рассвет блеснет,
Менять на холод беспощадный,
На бремя мелочных забот...
И снова жажду я досуга
И темной ночи жду, как друга.
1859 

* * *
Вырыта заступом яма глубокая.
Жизнь невеселая, жизнь одинокая,
Жизнь бесприютная, жизнь терпеливая,
Жизнь, как осенняя ночь, молчаливая, —
Горько она, моя бедная, шла
И, как степной огонек, замерла.

Что же? усни, моя доля суровая!
Крепко закроется крышка сосновая,
Плотно сырою землею придавится,
Только одним человеком убавится...
Убыль его никому не больна,
Память о нем никому не нужна!..

Вот она — слышится песнь беззаботная,
Гостья погоста, певунья залетная,
В воздухе синем на воле купается;
Звонкая песнь серебром рассыпается...
Тише!.. О жизни покончен вопрос.
Больше не нужно ни песен, ни слез!
Декабрь 1860 г. 

Погост
Глубина небес синеет,
Светит яркая луна.
Церковь в сумраке белеет,
На погосте тишина.

Тишина — не слышно звука.
Не горит огня в селе.
Беспробудно скорбь и мука
Спят в кормилице-земле.

Спит в земле нужда-неволя,
Спит кручина бедняков,
Спит безвыходная доля.
Мир вам, кости мужичков!

Догорели ваши силы
Тише свечки восковой.
Донесли вы до могилы
Крест свой, кровью облитой...

Мир вам, старые невзгоды!
Память вечная слезам!
Веет воздухом свободы
По трущобам и лесам.

Золотые искры света
Проникают в глушь и дичь,
Слышен в поле клич привета,
По степям веселый клич.
1860

Жизнь
Жизнь раскинулась вольною степью...
Поезжай, да гляди — не плошай!
За холмов зеленеющих цепью
Ты покоя найти не желай.

Хорошо под грозою-метелью,
Хорошо под дождем проливным
По степям, в бесконечном веселье,
Тройкой бешеной мчаться по ним!

Ну ж, ямщик! Пристегни коренную.
Что насупился? Вдаль погляди!
Что за ширь! Ну-ка песню родную,
Чтобы сердце заныло в груди,

Чтобы вышли проклятые слезы,
Те, что гнетом легли над душой,
Чтобы вдаль, под небесные грозы,
Нам лететь бесконечно с тобой.
1860 (?) 
