КНИГА  СЕДЬМАЯ

СОВЕТ МЫШЕЙ 

Когда-то вздумалось Мышам себя прославить
И, несмотря на кошек и котов, 
Свести с ума всех ключниц, поваров 
И славу о своих делах трубить заставить
От погребов до чердаков; 
А для того Совет назначено составить, 
В котором заседать лишь тем, у коих хвост
Длиной во весь их рост: 
Примета у Мышей, что тот, чей хвост длиннее, 
Всегда умнее 
И расторопнее везде. 
Умно ли то, теперь мы спрашивать не будем;
Притом же об уме мы сами часто судим
По платью иль по бороде. 
Лишь нужно знать, что с общего сужденья 
Всё длиннохвостых брать назначено в Совет;
У коих же хвоста, к несчастью, нет, 
Хотя б лишились их они среди сраженья, 
Но так как это знак иль неуменья, 
Иль нераденья, 
Таких в Совет не принимать, 
Чтоб из-за них своих хвостов не растерять. 
Все дело слажено; повещено собранье,
Как ночь настанет на дворе; 
И, наконец, в мучном ларе 
Открыто заседанье. 
Но лишь позаняли места, 
Ан, глядь, сидит тут крыса без хвоста. 
Приметя то, седую Мышь толкает
Мышонок молодой 
И говорит: «Какой судьбой 
Бесхвостая здесь с нами заседает? 
И где же делся наш закон? 
Дай голос, чтоб ее скорее выслать вон. 
Ты знаешь, как народ бесхвостых наш не любит;
И можно ль, чтоб она полезна нам была, 
Когда и своего хвоста не сберегла? 
Она не только нас, подполицу всю сгубит». 
А Мышь в ответ: «Молчи! все знаю я сама;
Да эта крыса мне кума». 

МЕЛЬНИК 

У Мельника вода плотину прососала:
Беда б не велика сначала, 
Когда бы руки приложить; 
Но кстати ль? Мельник мой не думает тужить;
А течь день ото дня сильнее станови́тся:
Вода так бьет, как из ведра. 
«Эй, Мельник, не зевай! Пора, 
Пора тебе за ум хватиться!» 
А Мельник говорит: «Далеко до беды,
Не море надо мне воды, 
И ею мельница по весь мой век богата». 
Он спит, а между тем 
Вода бежит, как из ушата. 
И вот беда пришла совсем: 
Стал жернов, мельница не служит. 
Хватился Мельник мой: и охает, и тужит,
И думает, как воду уберечь. 
Вот у плотины он, осматривая течь, 
Увидел, что к реке пришли напиться куры.
«Негодные! — кричит. — Хохлатки, дуры! 
Я и без вас воды не знаю где достать;
А вы пришли ее здесь вдосталь допивать».
И в них поленом хвать. 
Какое ж сделал тем себе подспорье? 
Без кур и без воды, пошел в свое подворье.
 
Видал я иногда, 
Что есть такие господа 
(И эта басенка им сделана в подарок), 
Которым тысячей не жаль на вздор сорить, 
А думают хозяйству подспорить, 
Коль свечки сберегут огарок, 
И рады за него с людьми поднять содом. 
С такою бережью диковинка ль, что дом
Скорёшенько пойдет вверх дном? 

БУЛЫЖНИК И АЛМАЗ 

Потерянный Алмаз валялся на пути;
Случилось наконец купцу его найти. 
Он от купца 
Царю представлен, 
Им куплен, в золоте оправлен 
И украшением стал царского венца.
Узнав про то, Булыжник развозился, 
Блестящею судьбой Алмаза он прельстился 
И, видя мужика, его он просит так:
«Пожалуйста, земляк, 
Возьми меня в столицу ты с собою! 
За что здесь под дождем и в слякоти я ною?
А наш Алмаз в чести, как говорят. 
Не понимаю я, за что он в знать попался? 
Со мною столько лет здесь рядом он валялся;
Такой же камень он, и мне набитый брат. 
Возьми ж меня. Как знать? Коль там я покажуся, 
То также, может быть, на дело пригожуся». 
Взял камень мужичок на свой тяжелый воз,
И в город он его привез. 
Ввалился камень мой и думает, что разом
Засядет рядом он с Алмазом; 
Но вышел для него случай совсем иной: 
Он точно в дело взят, но взят для мостовой.

МОТ И ЛАСТОЧКА 

Какой-то молодец, 
В наследство получа богатое именье, 
Пустился в мотовство, и при большом раденье 
Спустил все чисто; наконец, 
С одною шубой он остался, 
И то лишь для того, что было то зимой — 
Так он морозов побоялся. 
Но, Ласточку увидя, малой мой 
И шубу промотал. Ведь это все, чай, знают, 
Что ласточки к нам прилетают 
Перед весной: 
Так в шубе, думал он, нет ну́жды никакой: 
К чему в ней кутаться, когда во всей природе 
К весенней клонится приятной всё погоде 
И в северную глушь морозы загнаны? —
Догадки малого умны; 
Да только он забыл пословицу в народе:
Что ласточка одна не делает весны. 
И подлинно: опять отколь взялись морозы,
По снегу хрупкому скрыпят обозы, 
Из труб столбами дым, в оконницах стекло
Узорами заволокло. 
От стужи малого прошибли слезы, 
И Ласточку свою, предтечу теплых дней, 
Он видит на снегу замерзшую. Тут к ней, 
Дрожа, насилу мог он вымолвить сквозь зубы:
— «Проклятая! сгубила ты себя;
А, понадеясь на тебя, 
И я теперь не вóвремя без шубы!»

ПЛОТИЧКА 

Хоть я и не пророк, 
Но, видя мотылька, что он вкруг свечки вьется,
Пророчество почти всегда мне удается: 
Что крылышки сожжет мой мотылек. 
Вот, милый друг, тебе сравненье и урок:
Он и для взрослого хорош, и для ребенка. 
Ужли вся басня тут? ты спросишь; погоди,
Нет, это только побасенка, 
А басня будет впереди, 
И к ней я наперед скажу нравоученье. 
Вот вижу новое в глазах твоих сомненье;
Сначала краткости, теперь уж ты
Боишься длинноты. 
Что ж делать, милый друг: возьми терпенье!
Я сам того ж боюсь. 
Но кáк же быть? Теперь я старе становлюсь:
Погода к осени дождливей, 
А люди к старости болтливей. 
Но чтобы дела мне не выпустить из глаз,
То выслушай: слыхал я много раз, 
Что, легкие проступки ставя в малость, 
В них извинить себя хотят 
И говорят: 
За чтó винить тут? это шалость; 
Но эта шалость нам к паденью первый шаг:
Она становится привычкой, после — страстью, 
И, увлекая нас в порок с гигантской властью,
Нам не дает опомниться никак. 
Чтобы тебе живей представить, 
Как на себя надеянность вредна, 
Позволь мне басенкой себя ты позабавить;
Теперь из-под пера сама идет она, 
И может с пользою тебя наставить.
 
Не помню у какой реки, 
Злодеи царства водяного, 
Приют имели рыбаки. 
В воде, поблизости у берега крутого,
Плотичка резвая жила. 
Проворна и притом лукава, 
Не боязливого была Плотичка нрава:
Вкруг удочек она вертелась, как юла, 
И часто с ней рыбак свой промысл клял с досады. 
Когда за пóжданье он, в чаянье награды, 
Закинет уду, глаз не сводит с поплавка;
Вот, думает, взяла! в нем сердце встрепенется;
Взмахнет он удой: глядь, крючок без червяка;
Плутовка, кажется, над рыбаком смеется,
Сорвет приманку, увернется, 
И, хоть ты чтó, обманет рыбака. 
«Послушай, — говорит другая ей Плотица, —
Не сдобровать тебе, сестрица! 
Иль мало места здесь в воде, 
Что ты всегда вкруг удочек вертишься? 
Боюсь я: скоро ты с рекой у нас простишься. 
Чем ближе к удочкам, тем ближе и к беде. 
Сегодня удалось, а завтра — кто порука?» 
Но глупым, чтó глухим разумные слова.
«Вот, — говорит моя Плотва, — 
Ведь я не близорука! 
Хоть хитры рыбаки, но страх пустой ты брось:
Я вижу хитрость их насквозь. 
Вот видишь уду! Вон закинута другая! 
Ах, вот еще, еще! Смотри же, дорогая,
Как хитрецов я проведу!» 
И к удочкам стрелой пустилась: 
Рванула с той, с другой, на третьей зацепилась,
И, ах, попалася в беду! 
Тут поздно бедная узнала, 
Что лучше бы бежать опасности сначала.

КРЕСТЬЯНИН И ЗМЕЯ 

Когда почтен быть хочешь у людей, — 
С разбором заводи знакомства и друзей!
 
Мужик с Змеею подружился. 
Известно, что Змея умна: 
Так вкралась к Мужику она, 
Что ею только он и клялся и божился. 
С тех пор все прежние приятели, родня,
Никто к нему ногой не побывает. 
«Помилуйте, — Мужик пеняет, — 
За что вы все покинули меня? 
Иль угостить жена вас не умела? 
Или хлеб-соль моя вам надоела?» — 
«Нет, — кум Матвей сказал ему в ответ, —
К тебе бы рады мы, сосед; 
И никогда ты нас (об этом слова нет)
Не огорчил ничем, не опечалил: 
Но что за радость, рассуди, 
Коль, сидя у тебя, того лишь и гляди, 
Чтобы твой друг кого, подползши, не ужалил?»

СВИНЬЯ ПОД ДУБОМ 

Свинья под Дубом вековым 
Наелась желудей досыта, до отвала; 
Наевшись, выспалась под ним; 
Потом, глаза продравши, встала 
И рылом подрывать у Дуба корни стала. 
«Ведь это дереву вредит, — 
Ей с Дубу ворон говорит, — 
Коль корни обнажишь, оно засохнуть может». — 
«Пусть сохнет, — говорит Свинья, — 
Ничуть меня то не тревожит; 
В нем проку мало вижу я; 
Хоть век его не будь, ничуть не пожалею, 
Лишь были б желуди: ведь я от них жирею». —
«Неблагодарная! — промолвил Дуб ей тут, —
Когда бы вверх могла поднять ты рыло, 
Тебе бы видно было, 
Что эти желуди на мне растут». 
 
Невежда также в ослепленье 
Бранит науки и ученье, 
И все ученые труды, 
Не чувствуя, что он вкушает их плоды.

ПАУК И ПЧЕЛА 

По мне таланты те негодны, 
В которых Свету пользы нет, 
Хоть иногда им и дивится Свет. 
 
Купец на ярмарку привез полотны; 
Они такой товар, что надобно для всех. 
Купцу на торг пожаловаться грех: 
Покупщиков отбою нет; у лавки 
Доходит иногда до давки. 
Увидя, что товар так ходко и́дет с рук, 
Завистливый Паук 
На барыши Купца прельстился; 
Задумал на продажу ткать, 
Купца затеял подорвать 
И лавочку открыть в окошке сам решился. 
Основу основал, проткал насквозь всю ночь, 
Поставил свой товар на диво, 
Засел, надувшися спесиво, 
От лавки не отходит прочь 
И думает: лишь только день настанет, 
То всех покупщиков к себе он переманит. 
Вот день настал: но что ж? Проказника метлой
Смели и с лавочкой долой. 
Паук мой бесится с досады. 
«Вот, — говорит, — жди праведной награды! 
На весь я свет пошлюсь, чье тонее тканье:
Купцово иль мое?» — 
«Твое: кто в этом спорить смеет? — 
Пчела ответствует. — Известно то давно;
Да чтó в нем проку, коль оно 
Не одевает и не греет?» 

ЛИСИЦА И ОСЕЛ 

«Отколе, умная, бредешь ты, голова?» — 
Лисица, встретяся с Ослом, его спросила.
«Сейчас лишь ото Льва! 
Ну, кумушка, куда его девалась сила:
Бывало, зарычит, так стонет лес кругом,
И я, без памяти, бегом, 
Куда глаза глядят, от этого урода;
А ныне в старости и дряхл и хил,
Совсем без сил, 
Валяется в пещере, как колода.
Поверишь ли, в зверях 
Пропал к нему весь прежний страх, 
И поплатился он старинными долгами! 
Кто мимо Льва ни шел, всяк вымещал ему 
По-своему: 
Кто зубом, кто рогами...» — 
«Но ты коснуться Льву, конечно, не дерзнул?»
Лиса Осла перерывает. 
«Вот-на! — Осел ей отвечает. — 
А мне чего робеть? и я его лягнул:
Пускай ослиные копыта знает!» 
 
Так души низкие, будь знатен, силен ты, 
Не смеют на тебя поднять они и взгляды;
Но упади лишь с высоты, 
От первых жди от них обиды и досады.

МУХА И ПЧЕЛА 

В саду, весной, при легком ветерке, 
На тонком стебельке 
Качалась Муха, сидя, 
И на цветке Пчелу увидя, 
Спесиво говорит: «Уж как тебе не лень 
С утра до вечера трудиться целый день! 
На месте бы твоем я в сутки захирела. 
Вот, например, мое 
Так, право, райское житье! 
За мною только лишь и дела, 
Летать по балам, по гостям: 
И молвить не хвалясь, мне в городе знакомы
Вельмож и богачей все домы. 
Когда б ты видела, как я пирую там!
Где только свадьба, именины, — 
Из первых я уж верно тут, 
И ем с фарфоровых богатых блюд. 
И пью из хрусталей блестящих сладки вины,
И прежде всех гостей 
Беру чтó вздумаю из лакомых сластей;
Притом же, жалуя пол нежной, 
Вкруг молодых красавиц вьюсь, 
И отдыхать у них сажусь 
На щечке розовой, иль шейке белоснежной». —
«Всё это знаю я, — ответствует Пчела, —
Но и о том дошли мне слухи, 
Что никому ты не мила, 
Что на пирах лишь морщатся от Мухи, 
Что даже часто, где покажешься ты в дом,
Тебя гоняют со стыдом». — 
«Вот, — Муха говорит, —гоняют! Чтó ж такое? 
Коль выгонят в окно, так я влечу в другое».

ПЕСТРЫЕ ОВЦЫ 

Лев Пестрых невзлюбил Овец. 
Их просто бы ему перевести не трудно; 
Но это было бы неправосудно — 
Он не на то в лесах носил венец, 
Чтоб подданных душить, но им давать расправу;
А видеть Пеструю Овцу терпенья нет! 
Как сбыть их и сберечь свою на свете славу? 
И вот к себе зовет 
Медведя он с Лисою на совет — 
И им за тайну открывает, 
Что, видя Пеструю Овцу, он всякий раз
Глазами целый день страдает, 
И что придет ему совсем лишиться глаз, 
И, как такой беде помочь, совсем не знает. 
«Всесильный Лев! — сказал, насупяся Медведь, —
На что тут много разговоров? 
Вели без дальних сборов 
Овец передушить. Кому о них жалеть?»
Лиса, увидевши, что Лев нахмурил брови, 
Смиренно говорит: «О царь! наш добрый царь! 
Ты, верно, запретишь гнать эту бедну тварь —
И не прольешь невинной крови. 
Осмелюсь я совет иной произнести:
Дай повеленье ты луга им отвести,
Где б был обильный корм для маток
И где бы поскакать, побегать для ягняток;
А так как в пастухах у нас здесь недостаток,
То прикажи Овец волкам пасти. 
Не знаю, как-то мне сдается, 
Что род их сам собой переведется. 
А между тем пускай блаженствуют оне;
И чтоб ни сделалось, ты будешь в стороне».
Лисицы мнение в совете силу взяло
И так удачно в ход пошло, что, наконец,
Не только Пестрых там Овец — 
И гладких стало мало. 
Какие ж у зверей пошли на это толки? — 
Что Лев бы и хорош, да всё злодеи волки.

ЗМЕЯ И ОВЦА 

Змея лежала под колодой, 
И злилася на целый свет; 
У ней другого чувства нет, 
Как злиться; создана уж так она природой. 
Ягненок в близости резвился и скакал;
Он о Змее совсем не помышлял. 
Вот, выползши, она в него вонзает жало:
В глазах у бедняка туманно небо стало;
Вся кровь от яду в нем горит. 
«Чтó сделал я тебе?» — Змее он говорит.
«Кто знает? Может быть, ты с тем сюда 
забрался, 
Чтоб раздавить меня, — шипит ему Змея. —
Из осторожности тебя караю я». —
— «Ах, нет! — он отвечал, — и с жизнью тут 
расстался. 
 
В ком сердце так сотворено, 
Что дружбы, ни любви не чувствует оно
И ненависть одну ко всем питает; 
Тот всякого своим злодеем почитает.

КОТЕЛ И ГОРШОК 

Горшок с Котлом большую дружбу свел. 
Хотя и познатней породою Котел, 
Но в дружбе что за счет? Котел горой за свата;
Горшок с Котлом запанибрата; 
Друг бéз друга они не могут быть никак;
С утра до вечера друг с другом неразлучно;
И у огня им порознь скучно; 
И, словом, вместе всякий шаг, 
И с очага и на очаг. 
Вот вздумалось Котлу по свету прокатиться, 
И друга он с собой зовет; 
Горшок наш от Котла никак не отстает 
И вместе на одну телегу с ним садится. 
Пустилися друзья по тряской мостовой, 
Толкаются в телеге меж собой. 
Где горки, рытвины, ухабы — 
Котлу безделица; Горшки натурой слабы:
От каждого толчка Горшку большой наклад. 
Однако ж он не думает назад, 
И глиняный Горшок тому лишь рад, 
Что он с Котлом чугунным так сдружился. 
Кáк странствия их были далеки, 
Не знаю; но о том я точно известился, 
Что цел домой Котел с дороги воротился, 
А от Горшка одни остались черепки.
 
Читатель, басни сей мысль самая простая:
Что равенство в любви и дружбе вещь святая.

ДИКИЕ КОЗЫ 

Пастух нашел зимой в пещере Диких Коз;
Он в радости богов благодарит сквозь слез:
«Прекрасно, — говорит, — ни клада мне не надо,
Теперь мое прибудет вдвое стадо; 
И не доем и не досплю, 
А милых Козочек к себе я прикормлю 
И паном заживу у нас во всем полесье. 
Ведь пастуху стада, что барину поместье:
Он с них оброк волной берет; 
И масла и сыры скопляет. 
Подчас он тож и шкурки с них дерет: 
Лишь только корм он сам им промышляет, 
А корму на зиму у пастуха запас!» 
Вот от своих овец к гостям он корм таскает;
Голубит их, ласкает; 
К ним на день ходит по сту раз; 
Их всячески старается привадить.
Убавил корму у своих, 
Теперь покамест не до них, 
И со своими ж легче сладить: 
Сенца им бросить по клочку, 
А станут приступать, так дать им по толчку,
Чтоб менее в глаза совались. 
Да только вот беда: когда пришла весна, 
То Козы Дикие все в горы разбежались, 
Не по утесам жизнь казалась им грустна;
Свое же стадо захирело 
И все почти переколело: 
И мой пастух пошел с сумой,
Хотя зимой 
На барыши в уме рассчитывал прекрасно.
 
Пастух! тебе теперь я молвлю речь: 
Чем в Диких Коз терять свой корм напрасно, 
Не лучше ли бы коз домашних поберечь?

СОЛОВЬИ 

Какой-то птицелов 
Весною наловил по рощам Соловьев. 
Певцы рассажены по клеткам и запели, 
Хоть лучше б по лесам гулять они хотели:
Когда сидишь в тюрьме, до песен ли уж тут?
Но делать нечего: поют, 
Кто с горя, кто от скуки. 
Из них один бедняжка Соловей 
Терпел всех боле муки: 
Он разлучен с подружкой был своей, 
Ему тошнее всех в неволе. 
Сквозь слез из клетки он посматривает в поле;
Тоскует день и ночь; 
Однако ж думает: «Злу грустью не помочь:
Безумный плачет лишь от бедства, 
А умный ищет средства, 
Как делом горю пособить; 
И, кажется, беду могу я с шеи сбыть:
Ведь нас не с тем поймали, чтобы скушать, 
Хозяин, вижу я, охотник песни слушать. 
Так если голосом ему я угожу, 
Быть может, тем себе награду заслужу,
И он мою неволю окончает». 
Так рассуждал — и начал мой певец:
И песнью он зарю вечерню величает, 
И песнями восход он солнечный встречает.
Но что же вышло наконец? 
Он только отягчил свою тем злую долю.
Кто худо пел, для тех давно 
Хозяин отворил и клетки и окно
И распустил их всех на волю; 
А мой бедняжка Соловей 
Чем пел приятней и нежней, 
Тем стерегли его плотней. 

ГОЛИК 

Запачканный Голик попал в большую честь —
Уж он полов не будет в кухнях месть: 
Ему поручены господские кафтаны
(Как видно, слуги были пьяны). 
Вот развозился мой Голик: 
По платью барскому без устали колотит, 
И на кафтанах он как будто рожь молотит.
И подлинно, что труд его велик. 
Беда лишь в том, что сам он грязен, неопрятен.
Чтó ж пользы от его труда? 
Чем больше чистит он, тем только больше пятен.
 
Бывает столько же вреда, 
Когда 
Невежда не в свои дела вплетется 
И поправлять труды ученого возьмется.

КРЕСТЬЯНИН И ОВЦА 

Крестьянин пóзвал в суд Овцу; 
Он уголовное взвел на бедняжку дело;
Судья — Лиса: оно в минуту закипело. 
Запрос ответчику, запрос истцу. 
Чтоб рассказать по пунктам и без крика: 
Как было дело, в чем улика? 
Крестьянин говорит: «Такого-то числа, 
Поу́тру, у меня двух кур не досчитались;
От них лишь косточки да перышки остались;
А на дворе одна Овца была». 
Овца же говорит: она всю ночь спала, 
И всех соседей в том в свидетели звала, 
Что никогда за ней не знали никакого 
Ни воровства, 
Ни плутовства; 
А сверх того она совсем не ест мясного. 
А приговор Лисы вот, от слова до слова:
«Не принимать никак резонов от Овцы, 
Понеже хоронить концы 
Все плуты, ведомо, искусны; 
По справке ж явствует, что в сказанную ночь — 
Овца от кур не отлучалась прочь,
А куры очень вкусны, 
И случай был удобен ей; 
То я сужу по совести моей: 
Нельзя, чтоб утерпела 
И кур она не съела; 
И вследствие того казнить Овцу, 
И мясо в суд отдать, а шкуру взять истцу».

СКУПОЙ 

Какой-то домовой стерег богатый клад, 
Зарытый под землей; как вдруг ему наряд 
От демонского воеводы 
Лететь за тридевять земель на многи годы. 
А служба такова: хоть рад или не рад, 
Исполнить должно повеленье. 
Мой домовой в большом недоуменье, 
Как без себя сокровище сберечь? 
Кому его стеречь? 
Нанять смотрителя, построить кладовые: 
Расходы надобно большие; 
Оставить так его: так может клад пропасть; 
Нельзя ручаться ни за сутки; 
И вырыть могут и украсть: 
На деньги люди чутки. 
Хлопочет, думает — и вздумал наконец. 
Хозяин у него был скряга и скупец. 
Дух, взяв сокровище, является к Скупому 
И говорит: «Хозяин дорогой! 
Мне в дальние страны́ показан путь из дому; 
А я всегда доволен был тобой: 
Так на прощанье, в знак приязни, 
Мои сокровища принять не откажись! 
Пей, ешь и веселись 
И трать их без боязни! 
Когда же при́дет смерть твоя, 
То твой один наследник я: 
Вот все мое условье; 
А впрочем, да продлит судьба твое здоровье!» 
Сказал — и в путь. Прошел десяток лет, другой.
Исправя службу, домовой 
Летит домой 
В отечески пределы. 
Что ж видит? О восторг! Скупой с ключом в руке
От голоду издох на сундуке — 
И все червонцы целы. 
Тут Дух опять свой клад 
Себе присвоил 
И был сердечно рад, 
Что сторож для него ни денежки не стоил.
 
Когда у золота скупой не ест, не пьет,
Не домовому ль он червонцы бережет?

ВЕЛЬМОЖА И ПОЭТ 

Поэт с Вельможею затеял суд 
И на него просил у Зевса он управы.
Обоих велено представить для расправы. 
Пришли: один и тощ, и худ, 
Едва одет, едва обут; 
Другой весь в золоте и спесью весь раздут. 
«Умилосердися, Олимпа самодержец!
Тучегонитель, громовержец! — 
Кричит Поэт. — Чем я виновен пред тобой, 
Что с юности терплю Фортуны злой гоненье? 
Ни ложки, ни угла: и все мое именье 
В одном воображенье; 
Меж тем, когда соперник мой, 
Без выслуг, без ума, равно с твоим кумиром, 
В палатах окружен поклонников толпой, 
От роскоши и неги заплыл жиром». —
«А это разве ничего, 
Что в поздний век твоей достигнут лиры звуки? —
Юпитер отвечал. — А про него 
Не только правнуки, не будут помнить внуки. 
Не сам ли славу ты в удел себе избрал? 
Ему ж в пожизненность я блага мира дал. 
Но верь, коль вещи бы он боле понимал, 
И если бы с его умом была возможность 
Почувствовать свою перед тобой ничтожность, — 
Он более б тебя на жребий свой роптал».

ВОЛК И МЫШОНОК 

Из стада серый Волк 
В лес óвцу затащил, в укромный уголок,
Уж разумеется, не в гости: 
Овечку бедную обжора ободрал,
И так ее он убирал, 
Что на зубах хрустели кости. 
Но как ни жаден был, а съесть всего не мог;
Оставил к ужину запас и подле лег 
Понежиться, вздохнуть от жирного обеда.
Вот близкого его соседа, 
Мышонка, запахом пирушки привлекло. 
Меж мхов и кочек он тихохонько подкрался, 
Схватил кусок мясца — и с ним скорей убрался
К себе домой, в дупло. 
Увидя похищенье, 
Волк мой 
По лесу поднял вой; 
Кричит он: «Караул! разбой! 
Держите вора! Разоренье: 
Расхитили мое именье!» 
 
Такое ж в городе я видел приключенье:
У Климыча судьи часишки вор стянул, 
И он кричит на вора: караул! 

ДВА МУЖИКА 

«Здорово, кум Фаддей!» — «Здорово, кум Егор!» — 
«Ну, каково, приятель, поживаешь?» — 
«Ох, кум, беды моей, чтó вижу, ты не знаешь! 
Бог посетил меня: я сжег дотла свой двор 
И пó миру пошел с тех пор». — 
«Кáк так? Плохая, кум, игрушка!» — 
«Да так! О Рождестве была у нас пирушка;
Я со свечой пошел дать корму лошадям;
Признаться, в голове шумело; 
Я как-то заронил, насилу спасся сам;
А двор и все добро сгорело. 
Ну, ты как?» — «Ох, Фаддей, худое дело! 
И на меня погневался, знать, Бог: 
Ты видишь, я без ног; 
Как сам остался жив, считаю, право, дивом. 
Я, тож о Рождестве, пошел в ледник за пивом, 
И тоже чересчур, признаться, я хлебнул 
С друзьями полугару; 
А чтоб в хмелю не сделать мне пожару, 
Так я свечу совсем задул: 
Ан бес меня впотьмах так с лестницы толкнул, 
Что сделал из меня совсем нечеловека, 
И вот я с той поры калека». 
«Пеняйте на себя, друзья! — 
Сказал им сват Степан. — Коль молвить правду, я
Совсем не чту за чудо, 
Что ты сожег свой двор, а ты на костылях:
Для пьяного и со свечою худо; 
Да вряд, не хуже ль и впотьмах». 

КОТЕНОК И СКВОРЕЦ 

В каком-то доме был Скворец, 
Плохой певец; 
Зато уж филосóф презнатный, 
И свел с Котенком дружбу он. 
Котенок был уж котик преизрядный, 
Но тих, и вежлив, и смирен. 
Вот как-то был в столе Котенок обделен. 
Бедняжку голод мучит: 
Задумчив бродит он, скучаючи постом; 
Поводит ласково хвостом 
И жалобно мяучит. 
А филосóф Котенка учит 
И говорит ему: «Мой друг, ты очень прост, 
Что терпишь добровольно пост; 
А в клетке над носом твоим висит щегленок:
Я вижу, ты прямой Котенок». — 
«Но совесть...» — «Как ты мало знаешь свет! 
Поверь, что это сущий бред 
И слабых душ одни лишь предрассудки, 
А для больших умов — пустые только шутки!
На свете кто силен, 
Тот делать все волéн. 
Вот доказательства тебе и вот примеры». —
Тут, выведя их на свои манеры, 
Он философию всю вычерпал до дна. 
Котенку натощак понравилась она:
Он вытащил и съел щегленка. 
Разлакомил кусок такой Котенка, 
Хотя им голода он утолить не мог.
Однако же второй урок 
С большим успехом слушал 
И говорит Скворцу: «Спасибо, милый кум!
Наставил ты меня на ум». 
И, клетку разломав, учителя он скушал.

ДВЕ СОБАКИ 

Дворовый, верный пес 
Барбос, 
Который барскую усердно службу нес, 
Увидел старую свою знакомку 
Жужу, кудрявую болонку, 
На мягкой пуховой подушке, на окне, 
К ней ластяся, как будто бы к родне, 
Он, с умиленья, чуть не плачет, 
И под окном 
Визжит, вертит хвостом 
И скачет. 
«Ну, что, Жужутка, как живешь, 
С тех пор, как господа тебя в хоромы взяли? 
Ведь помнишь: на дворе мы часто голодали. 
Какую службу ты несешь?» — 
«На счастье грех роптать, — Жужутка отвечает, — 
Мой господин во мне души не чает; 
Живу в довольстве и добре, 
И ем и пью на серебре; 
Резвлюся с барином; а ежели устану, 
Валяюсь по коврам и мягкому дивану.
Ты как живешь?» — «Я, — отвечал Барбос, 
Хвост плетью опустя и свой повеся нос, —
Живу по-прежнему: терплю и холод, 
И голод, 
И, сберегаючи хозяйский дом, 
Здесь под забором сплю и мокну под дождем;
А если невпопад залаю, 
То и побои принимаю. 
Да чем же ты, Жужу, в случáй попал, 
Бессилен бывши так и мал, 
Меж тем как я из кожи рвусь напрасно? 
Чем служишь ты?» — «Чем служишь!
Вот прекрасно! — 
С насмешкой отвечал Жужу. — 
На задних лапках я хожу». 
 
Как счастье многие находят 
Лишь тем, что хорошо на задних лапках ходят!

КОШКА И СОЛОВЕЙ 

Поймала Кошка Соловья, 
В бедняжку когти запустила 
И, ласково его сжимая, говорила:
«Соловушка, душа моя! 
Я слышу, что тебя везде за песни славят,
И с лучшими певцами рядом ставят. 
Мне говорит лиса-кума, 
Что голос у тебя так звонок и чудесен,
Что от твоих прелестных песен 
Все пастухи, пастушки — без ума.
Хотела б очень я сама 
Тебя послушать. 
Не трепещися так; не будь, мой друг, упрям;
Не бойся: не хочу совсем тебя я кушать. 
Лишь спой мне чтó-нибудь: тебе я волю дам 
И отпущу гулять по рощам и лесам. 
В любви я к музыке тебе не уступаю 
И часто, про себя мурлыча, засыпаю». 
Меж тем мой бедный Соловей 
Едва-едва дышал в когтях у ней. 
«Ну, что же? — продолжает Кошка. — 
Пропой, дружок, хотя немножко». 
Но наш певец не пел, а только что пищал.
«Так этим-то леса ты восхищал? — 
С насмешкою она спросила. — 
Где ж эта чистота и сила, 
О коих все без умолку твердят? 
Мне скучен писк такой и от моих котят. 
Нет, вижу, что в пеньé ты вовсе не искусен.
Всё без начала, без конца! 
Посмотрим, на зубах каков-то будешь вкусен!»
И съела бедного певца — 
До крошки. 
 
Сказать ли на ушко яснее мысль мою? 
Худые песни Соловью 
В когтях у Кошки. 

РЫБЬЯ ПЛЯСКА 

От жалоб на судей, 
На сильных и на богачей 
Лев, вышед из терпенья, 
Пустился сам свои осматривать владенья. 
Он и́дет, а Мужик, расклавши огонек,
Наудя рыб, изжарить их сбирался. 
Бедняжки прыгали от жару кто как мог;
Всяк, видя близкий свой конец, метался. 
На Мужика разинув зев, 
«Кто ты? что делаешь?» — спросил сердито Лев. 
«Всесильный царь! — сказал Мужик, оторопев. — 
Я старостою здесь над водяным народом;
А это старшины, все жители воды; 
Мы собрались сюды 
Поздравить здесь тебя с твоим приходом». —
«Ну, как они живут? Богат ли здешний край?» — 
«Великий государь! Здесь не житье им — рай! 
Богам о том мы только и молились, 
Чтоб дни твои бесценные продлились». 
(А рыбы между тем на сковородке бились.) — 
«Да отчего же, — Лев спросил, — скажи ты мне, 
Они хвостами так и головами машут?» — 
«О, мудрый царь! — Мужик ответствовал, — оне 
От сильной радости, тебя увидя, пляшут». 
Тут, старосту лизнув Лев милостиво в грудь, 
Еще изволя раз на пляску их взглянуть,
Отправился в дальнейший путь. 

РЫБЬИ ПЛЯСКИ 

Имея в области своей 
Не только что леса, но даже воды,
Лев сóбрал на совет зверей: 
Кого б над рыбами поставить в воеводы?
Как водится, пошли на голоса, 
И выбрана была Лиса. 
Вот Лисынька на воеводство села. 
Лиса приметно потолстела. 
У ней был мужичок, приятель, сват и кум;
Они вдвоем взялись за ум: 
Меж тем как с бережку Лисица рядит, судит,
Кум рыбку удит 
И делит с кумушкой ее, как верный друг. 
Но плутни не всегда удачно сходят с рук.
Лев как-то взял по слухам подозренье, 
Что у него в судах скривилися весы,
И, улуча свободные часы, 
Пустился сам свое осматривать владенье. 
Он и́дет берегом; а добрый куманек, 
Наудя рыб, расклал у речки огонек
И с кумушкой попировать сбирался; 
Бедняжки прыгали от жару, кто как мог:
Всяк, видя близкий свой конец, метался. 
На мужика разинув зев, 
«Кто ты? что делаешь?» — спросил сердито Лев. 
«Великий государь! — ответствует плутовка 
(У Лисыньки всегда в запасе есть уловка). — 
Великий государь! 
Он у меня здесь главный секретарь: 
За бескорыстие уважен всем народом;
А это караси, все жители воды;
Мы все пришли сюды 
Поздравить, добрый царь, тебя с твоим приходом». — 
«Ну, как здесь идет суд? Доволен ли ваш край?» — 
«Великий государь, здесь не житье им — рай:
Лишь только б дни твои бесценные продлились». 
(А рыбки между тем на сковородке бились.) — 
«Да отчего же, — Лев спросил, — скажи ты мне, 
Хвостами так они и головами машут?» — 
«О, мудрый Лев! — Лиса ответствует, — оне
На радости, тебя увидя, пляшут». 
Не могши боле тут Лев явной лжи стерпеть,
Чтоб не без музыки плясать народу, 
Секретаря и воеводу 
В своих когтях заставил петь. 

ПРИХОЖАНИН 

Есть люди: будь лишь им приятель, 
То первый ты у них и гений, и писатель, 
Зато уже другой 
Как хочешь сладко пой, 
Не только, чтоб от них похвал себе дождаться, 
В нем красоты они и чувствовать боятся. 
Хоть, может быть, я тем немного досажу, 
Но вместо басни быль на это им скажу.
 
Во храме проповедник 
(Он в красноречии Платона был наследник) 
Прихóжан поучал на добрые дела. 
Речь сладкая, как мед, из уст его текла. 
В ней правда чистая, казалось, без искусства,
Как цепью золотой, 
Возъемля к небесам все помыслы и чувства, 
Сей обличала мир, исполненный тщетой. 
Душ пастырь кончил поученье; 
Но всяк ему еще внимал и, до небес
Восхи́щенный в сердечном умиленье, 
Не чувствовал своих текущих слез. 
Когда ж из Божьего миряне вышли дому,
«Какой приятный дар! — 
Из слушателей тут сказал один другому. —
Какая сладость, жар! 
Как сильно он влечет к добру сердца народа! 
А у тебя, сосед, знать, черствая природа,
Что на тебе слезинки не видать? 
Иль ты не понимал?» — «Ну, как не понимать!
Да плакать мне какая стать: 
Ведь я не здешнего прихода». 

ВОРОНА 

Когда не хочешь быть смешон, 
Держися звания, в котором ты рожден. 
Простолюдин со знатью не роднися;
И если карлой сотворен, 
То в великаны не тянися, 
А помни свой ты чаще рост. 
 
Утыкавши себе павлиным перьем хвост, 
Ворона с Павами пошла гулять спесиво — 
И думает, что на нее 
Родня и прежние приятели ее 
Все заглядятся, как на диво; 
Что Павам всем она сестра 
И что пришла ее пора 
Быть украшением Юнонина двора.
Какой же вышел плод ее высокомерья? 
Что Павами она ощипана кругом 
И что, бежав от них, едва не кувырком,
Не говоря уж о чужом, 
На ней и своего осталось мало перья. 
Она было назад к своим; но те совсем 
Заклеванной Вороны не узнали, 
Ворону вдосталь ощипали, 
И кончились ее затеи тем, 
Что от Ворон она отстала, 
А к Павам не пристала. 
 
Я эту басенку вам былью поясню. 
Матрене, дочери купецкой, мысль припала,
Чтоб в знатную войти родню. 
Приданого за ней полмиллиона. 
Вот выдали Матрену за барона. 
Что ж вышло? Новая родня ей колет глаз 
Попреком, что она мещанкой родилась, 
А старая за то, что к знатным приплелась:
И сделалась моя Матрена 
Ни Пава, ни Ворона.
