СТИХОТВОРЕНИЯ 1840—1892 гг.,
не вошедшие в основное собрание 


***

Щечки рдеют алым жаром,
Соболь инеем покрыт,
И дыханье легким паром
Из ноздрей твоих летит. 

Дерзкий локон в наказанье 
Поседел в шестнадцать лет...
Не пора ли нам с катанья — 
Дома ждет тепло и свет — 

И пуститься в разговоры 
До рассвета про любовь?.. 
А мороз свои узоры
На стекле напишет вновь. 

<1842>

***

Стихом моим незвучным и упорным
Напрасно я высказывать хочу
Порыв души, но, звуком непокорным
Обманутый, душой к тебе лечу.

Мне верится, что пламенную веру
В душе твоей возбудит тайный стих,
Что грустию невольною размеру
Она должна сочувствовать на миг.

Да, ты поймешь, поймешь — я это знаю —
Все, чем душа родная прожила, —
Ведь я ж всегда по чувству угадаю
Твой след везде, где ты хоть раз была.

<1842>

***

Сосна так темна, хоть и месяц
Глядит между длинных ветвей.
То клонит ко сну, то очнешься,
Та мельница, то соловей,

To ветра немое лобзанье,
To запах фиалки ночной,
То блеск замороженной дали
И вихря полночного вой.

И сладко дремать мне — и грустно,
Что сном я надежду гублю.
Мой ангел, мой ангел далекий,
Зачем я так сильно люблю?

<1842>

Звезды

Отчего все звезды стали
Неподвижною чредой
И, любуясь друг на друга,
Не летят одна к другой? 

Искра к искре бороздою 
Пронесется иногда,
Но уж знай, ей жить недолго: 
То — падучая звезда. 

<1842>

К жаворонку

Днем ли, или вечером,
Ранней ли зарей —
Только бы невидимо
Пел ты надо мной.

Нáдолго заслушаюсь
Звуком с высоты,
Будто эту песенку
Мне поешь не ты.

<1842>

Ручка 

Прозрачную канву цветами убирая,
На мягких клавишах, иль с веером резным,
В перчатке крошечной, иль по локоть нагая, —
Понятной грацией, движением родным
Ты говоришь со мной, мой бедный ум волнуя
Невольной страстию и жаждой поцелуя.

<1842>

Моя Ундина

Она резва,
Как рыбка; 
Ее слова 
Так гибко 
Шутить в речи 
Готовы,
И, что ключи,
Всё новы...
Она светлей 
Фонтана,
Она скрытней 
Тумана;
Немного зла, 
Ревнива... 
Зато мила
На диво. 

<1842>

Перчатка 

Перчатку эту
Я подстерег:
Она поэту
Немой залог 
Душистой ночи,
Где при свечах 
Гляделись очи
В моих очах; 
Где вихрь кружений
Качал цветы; 
Где легче тени
Носилась ты; 
Где я, как школьник 
За мотыльком,
Иль как невольник,
Нуждой влеком,
Следил твой сладкой, 
Душистый круг —
И вот украдкой,
Мой нежный друг,
Перчатку эту
Я подстерег:
Она поэту
Немой залог. 

<1842>

Вечерний сад

Не бойся вечернего сада,
На дом оглянися назад, — 
Смотри-ка: все окна фасада 
Зарею вечерней горят. 

Мне жаль и фонтана ночного,
Мне жаль и жуков заревых,
Мне жаль соловья заревого
И ночи цветов распускных. 

Поверь мне: туман не коснется 
Головки-малютки твоей,
Поверь, — ни одна не сомнется
Из этих упругих кудрей. 

Поверь, что природа так гибко 
Твоим покорится очам,
Поверь мне, что эта улыбка 
Царица и дням и ночам. 

Сопутники вечера — что ж вы?
Ответствуйте милой моей! — 
Поверь мне, что узкой подошвы 
Роса не коснется твоей. 

<1842>

***

Как ум к ней идет, как к ней чувство идет,
Как чувство с умом в ней умеет сродниться,
Умеет родное найти — и на нем
Так ярко и тонко всегда отразиться.

Сквозь ставень окна серебристым лучом
Так в спальню прекрасной луна проникает,
На стол упадет — и, нашедши на нем
Алмаз позабытый, с алмазом играет.

<1842>

***

Утром курится поляна,
Вьется волнистый туман,
И на развивы тумана
Весело смотрит Титан.

Шире грудей колыханье,
Локон свивается вновь, —
Слаще младое дыханье
И непорочней любовь...

Утро, как сон новобрачной,
Полно стыда и огня, —
Все, что вечор было мрачно,
Ясно в сиянии дня. 

<1842>

***

Я узнáю тебя и твой белый вуаль,
Где роняет цветы благовонный миндаль,
За решеткою сада, с лихого коня,
И в ночи при луне, и в сиянии дня;
И гитару твою далеко слышу я 
Под журчанье фонтана и песнь соловья… 
Днем и ночью гляжу сквозь решетку я вдаль —
Не мелькнет ли в саду белоснежный вуаль? 

<1842>

***

За красавицу соседку,
За глаза ея —
Виноградную беседку
Не забуду я. 

Помню ветреной смуглянки 
Резкий, долгий взор — 
Помню милой итальянки 
Утренний убор... 

Жаркой груди половину,
Смоль ее кудрей —
И плетеную корзину
На руке у ней. 

И прозрачной тени сетку
На лице ея —
Виноградную беседку
Не забуду я! 

<1842>

***

Безмолвные поля оделись темнотою,
Заря вечерняя сгорела, воздух чист,
В лесу ни ветерка, ни звука над водою,
Лишь по верхам осин лепечет легкий лист, 

Да изредка певец природы благодатной 
За скромной самкою, вспорхнув, перелетит
И под черемухой, на ветке ароматной,
Весенней песнию окрестность огласит. 

И снова тихо все. Уж комары устали 
Жужжа влетать ко мне в открытое окно:
Все сном упоено… 

<1842>

***

Когда кичливый ум, измученный борьбою 
С наукой вечною, забывшись, тихо спит,
И сердце бедное одно с самим собою,
Когда извне его ничто не тяготит, 

Когда, безумное, но чувствами всесильно,
Оно проведает свой собственный позор, 
Бестрепетностию проникнется могильной
И глухо изречет свой страшный приговор: 

Страдать, весь век страдать бесцельно, безвозмездно,
Стараться пустоту наполнить — и взирать,
Как с каждой новою попыткой глубже бездна,
Опять безумствовать, стремиться и страдать, — 

О, как мне хочется склонить тогда колени,
Кáк сына блудного влечет опять к отцу!
Я верю вновь во все, — и с шепотом моленья 
Слеза горячая струится по лицу. 

<1842>

***

Как на черте полночной дали
Тот огонек,
Под дымкой тайною печали
Я одинок.

Я не влеку могучей силой
Очей твоих,
Но приманю я взор твой милый
На краткий миг.

И точка трепетного света
Моих очей —
Тебе печальная примета
Моих страстей.

<1842>

Странная уверенность

Скорей, молись, затягивай кушак!
Нас ждет ямщик и тройка удалая,
Коней ждет корм, а ямщика кабак,
А нас опять дорога столбовая. 

Да кой же черт? хоть путь нам и далек,
Не даром же прогоны в вечность канут!
Не может быть... Есть в мире уголок,
Где и про нас хоть мельком упомянут. 

<1842>

Возвращение

Вот застава — скоро к дому,
Слава богу, налегке! Мой привет
Кремлю родному,
Мой привет Москве-реке! 

Не увижу ли, не встречу ль 
Голубых ее очей? 
Догадаюсь ли, замечу ль 
По сиянью их лучей 

Долгой тайны нетерпенье,
Пламень в девственной крови,
Возрожденье, упоенье
И доверчивость любви? 

<1842>

Ее окно

Как здесь темно,
А там давно 
Ее окно
Озарено...
Колонны в ряд
Между картин 
Блестят, горят
Из-под гардин!
Вон, вон она
Наклонена!
Как хороша! 
Едва дыша,
Любуюсь я…
Она моя,
Моя, моя! 

<1842>

***

Сорвался́ мой конь со стойла,
Полетел, не поскакал... 
Хочет воли, ищет пойла, 
Хвост и гриву раскидал. 

Отпугните, загоните!
Чья головка там видна?
Посмотрите, посмотрите,
Паша смотрит из окна!

<1842>

***

В небесах летают тучи,
На листах сверкают слезы; 
До росы шипки грустили,
А теперь смеются розы. 

После грома воздух чище
И свежее дышат люди; 
Под ресницей орошенной
Както легче жаркой груди. 

На природе с каждой каплей 
Зеленеет вся одежда.
В небе радуга сияет, 
Для души горит надежда. 

<1843>

***

Мы с тобой не просим чуда: 
Только истинное чудно;
Нет для духа больше худа,
Как увлечься безрассудно. 

Нынче, завтра — круг волшебный 
Будет нем и будет тесен;
Оглянись — и мир вседневный
Многоцветен и чудесен. 

Время жизни скоротечно,
Но в одном пределе круга
Наши очи могут вечно 
Пересказывать друг друга. 

<1843>

***

Ночь. Не слышно городского шума.
В небесах звезда — и от нее, 
Будто искра, заронилась дума 
Тайно в сердце грустное мое. 

И светла, прозрачна дума эта, 
Будто милых взоров меткий взгляд; 
Глубь души полна родного света,
И давнишней гостье опыт рад. 

Тихо все, покойно, как и прежде;
Но рукой незримой снят покров 
Темной грусти. Вере и надежде 
Грудь раскрыла, может быть, любовь? 

Что ж такое? Близкая утрата?
Или радость? — Нет, не объяснишь, —
Но оно так пламенно, так свято, 
Что за жизнь творца благодаришь. 

<1843>

Цыганке

Молода и черноока,
С бледной смуглостью ланит,
Прорицательница рока,
Предо мной дитя
Востока,
Улыбаяся, стоит.

Щеголяет хор суровый
Выраженьем страстных лиц;
Только деве чернобровой
Так пристал наряд пунцовый
И склонение ресниц.

Перестань, не пой, довольно!
С каждым звуком яд любви
Льется в душу своевольно
И горит мятежно-больно
В разволнованной крови.

Замолчи: не станет мочи
Мне прогрезить до утра
Про полуденные очи
Под навесом темной ночи
И восточного шатра.

<1844>

***

Рассказывал я много глупых снов,
На мой рассказ так грустно улыбались;
Многозначительно при звуке странных слов
Ее глаза в глаза мои вперялись.

И время шло. Я сердцем был готов
Поверить счастью. Скоро мы расстались, —
И я постиг у дальних берегов,
В чем наши чувства некогда встречались.

Так слышит узник бледный, присмирев,
Родной реки излучистый припев,
Пропетый вовсе чуждыми устами:

Он звука не проронит, хоть не ждет 
Спасения, — но глубоко вздохнет, 
Блеснув во мгле ожившими очами. 

<1844>

***

Я говорил при расставаньи:
«В далеком и чужом краю
Я сохраню в воспоминаньи
Святую молодость твою».

Я отгадал душой небрежной
Мою судьбу — и предо мной
Твой образ юный, образ нежный,
С своей младенческой красой.

И не забыть мне лип старинных
В саду приветливом твоем,
Твоих ресниц, и взоров длинных,
И глаз, играющих огнем.

Август 1844

***

Вижу, снова небо тмится,
Немощь крадется по мне,
И душе моей не снится
Ничего по старине.

Как пятно, темно и хладно,
Не поя огня в крови,
Смотрит грустно, беспощадно
На меня звезда любви. 

И не знаю, расцвету ли
Для порывов юных дней,
Иль навек в груди уснули
Силы гордые страстей?

И чего змея раздора
Ждет от сердца моего:
Униженья, иль отпора,
Или просто ничего?..

<1845>

***

Я вдаль иду моей дорогой
И уведу с собою вдаль 
С моей сердечною тревогой
Мою сердечную печаль. 

Она-то доброй проводницей 
Со мною об руку идет
И перелетной, вольной птицей
Мне песни новые поет. 

Ведет ли путь мой горной цепью 
Под ризой близких облаков,
Иль в дальний край широкой степью,
Иль под гостеприимный кров, — 

Покорна сердца своеволью,
Везде, бродячая, вольна,
И запоет за хлебом-солью,
Как на степи, со мной она. 

Спасибо ж тем, под чьим приютом
Мне было радостней, теплей,
Где время пил я по минутам
Из урны жизненной моей, 

Где новой силой, новым жаром
Опять затрепетала грудь,
Где музе-страннице с гусляром
Нетруден показался путь. 

Апрель 1845

Воздушный город

Вон там по заре растянулся
Причудливый хор облаков:
Всё будто бы кровли, да стены,
Да ряд золотых куполов.

То будто бы белый мой город,
Мой город знакомый, родной,
Высоко на розовом небе
Над темной, уснувшей землей.

И весь этот город воздушный
Тихонько на север плывет...
Там кто-то манит за собою —
Да крыльев лететь не дает!..

<1846>

Художнику

Не слушай их, когда с улыбкой злою
Всю жизнь твою поставят на позор,
И над твоей венчанной головою 
Толпа взмахнет бесславия топор; 

Когда ни сны, ни чистые виденья,
Ни фимиам мольбы твоей святой,
Ни ряд годов наук, трудов и бденья
Не выкупят тебя у черни злой... 

Им весело, когда мольбой презренной
Они чело младое заклеймят...
Но ты прости, художник вдохновенный,
Ты им прости: не ведят, что творят. 

<1846>

Весна на юге

Ночью месяц, полон блеска, 
Ходит, тучи серебря, 
Днем в окно тепло и резко 
Светит солнце января. 

В новых листьях куст сирени
Явно рад веселью дня.
Вешней лени, тонкой лени
Члены полны у меня.

Песня в сердце, песня в поле,
Нега тайная в крови, —
Как-то веришь поневоле
Обаянию любви!

Что ж раздумье? что за слезы?
Иль душой учуял я,
Как сирень убьют морозы
И затихнет песнь моя?

<1847>

***

Между счастием вечным твоим и моим
Бесконечное, друг мой, пространство. 
Не клянись мне — я верю: я, точно, любим —
И похвально твое постоянство; 

Я и сам и люблю и ласкаю тебя. 
Эти локоны чудно-упруги! 
Сколько веры в глазах!.. Я скажу не шутя:
Мне не выбрать милее подруги. 

Но к чему тут обман? Говорим что хотим, —
И к чему осторожное чванство? 
Между счастием вечным твоим и моим 
Бесконечное, друг мой, пространство. 

<1847>

***

Как отрок зарею
Лукавые сны вспоминает,
Я звука душою
Ищу, что в душе обитает. 

Хоть в сердце нет веры
В живое преданий наследство,
Люблю я химеры,
Где рдеет румяное детство. 

Быть может, что сонный
Со сном золотым встрепенется
Иль стих благовонный
Из уст разомкнутых польется.

<1847>

Метель

Ночью буря разозлилась,
Крыша снегом опушилась,
И собаки — по щелям.
Липнет глаз от резкой пыли,
И огни уж потушили
Вдоль села по всем дворам.

Лишь в избушке за дорогой
Одинокий и убогой
Огонек в окне горит.
В той избушке только двое.
Кто их знает — что такое
Брат с сестрою говорит?

«Помнишь то, что, умирая,
Говорили нам родная
И родимый? — отвечай!..
Вот теперь — что день, то гонка,
И крикливого ребенка,
Пóвек девкою, качай! 

И когда же вражья сила
Вас свела? — Ведь нужно ж было 
Завертеться мне в извоз!..
Иль ответить не умеешь? 
Что молчишь и что бледнеешь? 
Право, девка, не до слез!» 

— «Братец милый, ради бога,
Не гляди в глаза мне строго:
Я в ночи тебя боюсь».
— «Хоть ты бойся, хоть не бойся,
А сойдусь — не беспокойся,
С ним по-свойски разочтусь!»

Ветер пуще разыгрался;
Кто-то в и́збу постучался. 
«Кто там?» — брат в окно спросил. 
— «Я прохожий — и от снега
До утра ищу ночлега», —
Чей-то голос говорил.

— «Что ж ты руки-то поджала?
Люльку вдоволь, чай, качала.
Хоть грусти, хоть не грусти;
Нет меня — так нет и лени!
Побеги проворней в сени
Да прохожего впусти».

Чрез порог вступил прохожий;
Помолясь на образ Божий,
Поклонился брату он;
А сестре как поклонился
Да взглянул, — остановился,
Точно громом поражен.

Все молчат. Сестра бледнеет,
Никуда взглянуть не смеет;
Исподлобья брат глядит;
Все молчит, — лучина с треском
Лишь горит багровым блеском,
Да по кровле ветр шумит.

<1847>

***

О, для тебя я сделаюсь поэтом! 
Готов писать и прозой и стихами, 
Распоряжаться мыслью и словами
И рифмы в ряд нанизывать сонетом. 

Да что же мне — какая польза в этом?
Я не решусь быть низким перед вами,
Я не решуся черными словами
Вас выставить, запачкать перед светом. 

Но если вы, поняв мои намеки,
Со страху раз помолитесь невольно
И нáдолго запомните уроки, 

В которых то-то и смешно, что больно, — 
Поверьте мне, и этого довольно,
И одою сменю я эти строки. 

<1847>

Язык цветов

Мой пучок блестит росой,
Как алмазами калиф мой;
Я давно хочу с тобой
Говорить пахучей рифмой.

Каждый цвет уже намек, —
Ты поймешь мои признанья;
Может быть, что весь пучок
Нам откроет путь свиданья.

<1847>

***

Эти думы, эти грезы —
Безначальное кольцо.
И текут ручьями слезы
На горячее лицо.

Сердце хочет, сердце просит,
Слезы льются в два ручья; 
Далеко меня уносит,
А куда — не знаю я. 

Не могу унять стремленье,
Я не в силах не желать:
Эти грезы — наслажденье!
Эти слезы — благодать!

<1847>

***

Друг мой, я сегодня болен, —
Знать, поветрие такое:
Право, я в себе не волен,
Не найдусь никак в покое.

Не ошибся я в надежде:
Ты умна и молчалива,
Ты все та же, что и прежде, —
И добра и горделива.

На дворе у нас ненастье,
На дворе гулять опасно, —
Дай мне руку, дай на счастье...
У тебя тепло и ясно.

Ах, давно ли у тебя я —
Так беспечно, так лениво, —
Все на свете забывая,
Был покорен молчаливо?

А теперь — зачем в углу том,
За широкою гардиной,
Вон, вон тот, что смотрит плутом,
С черной мордою козлиной?

Не могу не ненавидеть
Этих глаз в досадной роже!
Право, — скучно, грустно видеть
Каждый день одно и то же.

Понимаю эти ласки,
Взор печали беспредельной...
Нет ли, друг мой, нет ли сказки,
Нет ли песни колыбельной?

Чтобы песнию смягчалось
То, что в сказке растревожит;
Чтобы сердце хоть пугалось,
Коль любить оно не может.

<1847>

***

Поделись живыми снами,
Говори душе моей; 
Что не выскажешь словами — 
Звуком нá душу навей. 

<1847>

***

Ты говоришь мне: прости!
Я говорю: до свиданья!
Ты говоришь: не грусти!
Я замышляю признанья.

Дивный был вечер вчера!
Долго он будет в помине;
Всем, — только нам не пора;
Пламя бледнеет в камине.

Что же, — к чему этот взгляд? 
Где ж мой язвительный холод? 
Грусти твоей ли я рад? 
Знать, я надменен и молод? 

Что ж ты вздохнула? Цвести — 
Цель вековая созданья; 
Ты говоришь мне: прости!
Я говорю: до свиданья! 

<1847>

***

Сядь у моря — жди погоды.
Отчего ж не ждать?
Будто воды, наши годы
Станут прибывать.

Поразвеет пыл горячий,
Проминет беда,
И под камень под лежачий
Потечет вода.

И отступится кручина,
Чтó свекровь стара;
Накидает мне пучина
Всякого добра.

Будто воды, наши годы
Станут прибывать.
Сядь у моря, жди погоды;
Отчего ж не ждать?

<1847>

***

После раннего ненастья
Чтó за рост и цвет обильный!
Ты даешь мне столько счастья,
Что сносить лишь может сильный.

Ныне чувства стали редки,
Ты же мне милей свободы;
Но боюсь я той беседки,
Где у ног почиют воды.

Сердце чует, что недаром
Нынче счастие такое;
Я в воде горю пожаром,
А в глазах твоих — так вдвое.

<1847>

***

Мудрым нужно слово света,
Дружбе сладок глас участья;
Но влюбленный ждет привета —
Обновительного счастья.

Я ж не знаю: в жизни здешней 
Думы ль правы, чувства ль правы?
Отчего так месяц вешний 
Жемчугом осыпал травы? 

Что они дрожат, как слезы, —
Голубого неба очи?
И зачем в такие грезы
Манит мглу любовник ночи?

Ждет он, что ли? Мне сдается, 
Что напрасно я гадаю. 
Слышу, сердце чаще бьется,
И со мною что? — не знаю! 

<1847>

***

Какая холодная осень!
Надень свою шаль и капот; 
Смотри: из-за дремлющих сосен
Как будто пожар восстает. 

Сияние северной ночи
Я помню всегда близ тебя,
И светят фосфорные очи,
Да только не греют меня.

<1847>

***

Я в моих тебя вижу все снах
С той же яркою искрой в глазах,
С тем же бледно-прозрачным лицом,
С тем же розовым белым венцом,
С той же властью приветливых слов,
С той же тучей младенческих снов;
И во сне так полно я живу,
Как, бывало, живал наяву. 

7 сентября 1847

***

Среди несметных звезд полночи
Как эти две глядят мне в очи,
Не поглядит нигде звезда;
Но неизменна воля рока:
С заката той, а той с востока —
Им не сойтиться никогда. 

Среди людей так часто двое 
Равно постигнули земное,
Затем что стали высоко,
И оба сердца пышут страстью,
И оба сердца рвутся к счастью,
И счастье вечно далеко. 

<1849>

***

Снова слышу голос твой, 
Слышу и бледнею; 
Расставался, как с душой,
С красотой твоею! 

Если б муку эту знал, 
Чуял спозаранку, —
Не любил бы, не ласкал
Смуглую цыганку. 

Не лелеял бы потом 
Этой думы томной
В чистом поле под шатром 
Днем и ночью темной. 

Что ж напрасно горячить
Кровь в усталых жилах?
Не сумела ты любить,
Я — забыть не в силах. 

1840-е годы (?) 

***

Следить твои шаги, молиться и любить — 
He прихоть у меня и не порыв случайный: 
Мой друг, мое дитя, поверь, — тебя хранить
Я в сердце увлечен какой-то силой тайной. 

Постигнув чудную гармонию твою —
И нежной слабости и силы сочетанье,
Я что-то грустное душой предузнаю,
И жалко мне тебя, прекрасное созданье! 

Вот почему порой заглядываюсь я,
Когда над книгою иль пестрою канвою 
Ты наклоняешься пугливой головою,
А черный локон твой сбегает как змея, 

Прозрачность бледную обрезавши ланиты,
И стрелы черные ресниц твоих густых
Сияющего дня отливами покрыты
И око светлое чернеет из-под них. 

<1850>

***

Перекладывают тройки
И выносят чемоданы; 
За столом два сослуживца,
На столе стоят стаканы. 

— Знаю я, зачем так влагой 
Презираешь ты шампанской.
Все в ушах твоих, мой милый, 
Раздается хор цыганской. 

Все мерещится Матрена,
Все мерещится плутовка. 
Черным бархатом и маской
Скрыта светлая головка. 

За красавицей женою 
Муж мерещится ревнивый. 
«Я люблю, люблю, как прежде» —
Нежит слух самолюбивый. 

— Нет, мой друг, не отгадал ты,
Извини, что я не с вами. 
Мысли носятся далеко,
За горами, за долами. 

Все мерещится у стенки 
Фортепьян красивый ящик,
Все мерещится угрюмый 
Про Суворова рассказчик. 

За стаканом даже слышу 
Душный воздух тесной кельи,
И о счастьи молит голос
И в раздумьи и в весельи. 

В степь глядит одно окошко, 
До полуночи открыто,
Перед ним-то, для него-то
Все на свете позабыто. 

Но давно прозябли кони. 
Так пожмем друг другу руки,
Не сердись за нашу встречу 
Да пиши подчас от скуки. 

Начало 1850 (?) 

Вчера и сегодня

Вчера, при блеске свеч, в двенадцатом часу,
Ты слушала меня с улыбкою участья,
И мне казалося: вот-вот перенесу 
Тебя в цветущий мир безумия и счастья. 

Сегодня — боже мой! — я путаюсь в словах,
Ты смотришь на меня и трезво, и обидно, —
И как об этих двух подумаю я днях,
То нынешнего жаль, а за вчерашний стыдно. 

<1854>

Шарманщик

К окну я в потемках приник —
Ну, право, нельзя неуместней:
Опять в переулке старик
С своей неотвязною песней!

Те звуки свистят и поют
Нескладно-тоскливо-неловки...
Встают предо мною, встают
За рамой две светлых головки.

Над ними поверхность стекла
При месяце ярко-кристальна.
Одна так резво-весела,
Другая так томно-печальна.

И — старая песня! — с тоской
Мы прошлое нежно лелеем,
И жаль мне и той и другой,
И рад я сердечно обеим.

Меж них в промежутке видна
Еще голова молодая, —
И все он хорош, как одна,
И все он грустит, как другая.

Он предан навеки одной
И грусти терзаем приманкой...
Уйдешь ли ты, гаер седой,
С твоей неотвязной шарманкой?..

<1854> 

***

Заревая вьюга
Все позамела,
А ревнивый месяц
Смотрит вдоль села. 

Подойти к окошку — 
Долго ль до беды? 
А проснутся завтра — 
Разберут следы. 

В огород — собаки
Изорвут, гляди. 
«Приходи сегодня» —
И нельзя нейти! 

По плетню простенком 
Проберусь как раз, —
Ни свекровь, ни месяц
Не увидят нас! 

Осень или зима 1855

Сонет

Угрюм и празден часто я брожу:
Напрасно веру светлую лелею, —
На славный подвиг силы не имею, 
Для песни сердца слов не нахожу. 

Но за тобой ревниво я слежу,
Тебя понять и оценить умею;
Вот отчего я дружбой горд твоею
И близостью твоею дорожу. 

Спасибо жизни! Пусть по воле рока
Истерзана, обижена глубоко, 
Душа порою в сон погружена, —

Но лишь краса душевная коснется 
Усталых глаз — бессмертная проснется
И звучно затрепещет, как струна. 

<1857>

Шиллеру 

Орел могучих, светлых песен! 
С зарей открыл твой вещий взор, 
Как бледен, как тоскливо тесен 
Земного ока кругозор! 

Впервой ширяясь, мир ты мерил 
Отважным взмахом юных крыл... 
Никто так гордо в свет не верил, 
Никто так страстно не любил. 

И, веселясь над темной бездной, 
Сокрывшей светлый идеал, 
Никто земной в предел надзвездный 
Парить так смело не дерзал. 

Один ты океан эфира 
Крылом надежным облетел 
И в сердце огненное мира 
Очами светлыми глядел. 

С тех пор у моря света вечно 
Твой голос все к себе зовет, 
Что в человеке человечно 
И что в бессмертном не умрет. 

<1857>

***

Весна и ночь покрыли дол, 
Душа бежит во мрак бессонный, 
И внятно слышен ей глагол 
Стихийной жизни, отрешенной. 

И неземное бытиё
Свой разговор ведет с душою
И веет прямо на нее
Своею вечною струею. 

Но вот заря! Бледнеет тень,
Туман волнуется и тает, —
И встретить очевидный день 
Душа с восторгом вылетает. 

1856 или 1857 (?)

Аполлон Бельведерский 

Упрямый лук, с прицела чуть склонен,
Еще дрожит за тетивою шаткой
И не успел закинутый хитон
Пошевелить нетронутою складкой.

Уже, томим язвительной стрелой,
Крылатый враг в крови изнемогает,
И черный хвост, сверкая чешуей,
Свивается и тихо замирает.

Стреле вослед легко наклонено
Омытое в струях кастальских тело.
Оно сквозит и светится — оно
Веселием триумфа просветлело.

Твой юный лик отважен и могуч,
Победою усилено дыханье.
Так солнца диск, прорезав сумрак туч,
Еще бойчей глядит на мирозданье.

1857

***

Какая ночь! Как воздух чист,
Как серебристый дремлет лист,
Как тень черна прибрежных ив,
Как безмятежно спит залив,
Как не вздохнет нигде волна,
Как тишиною грудь полна! 

Полночный свет, ты тот же день: 
Белей лишь блеск, чернее тень,
Лишь тоньше запах сочных трав,
Лишь ум светлей, мирнее нрав, 
Да вместо страсти хочет грудь
Вот этим воздухом вздохнуть. 

1857 (?) 

***

Лесом мы шли по тропинке единственной
В поздний и сумрачный час.
Я посмотрел: запад с дрожью таинственной 
Гас. 

Что-то хотелось сказать на прощание, —
Сердца не понял никто; 
Что же сказать про его обмирание? 
Что?

Думы ли реют тревожно-несвязные,
Плачет ли сердце в груди, —
Скоро повысыплют звезды алмазные, 
Жди!


<1858>

***

Я целый день изнемогаю
В живом огне твоих лучей
И, утомленный, не дерзаю
К ним возводить моих очей; 

Но без тебя, сознавши смутно
Всю безотрадность темноты,
Я жду зари ежеминутно
И все твержу: взойдешь ли ты? 

<1859> 

***

По ветви нижние леса
В зеленой потонули ржи.
Семьею новой в небеса
Ныряют резвые стрижи. 

Сильней и слаще с каждым днем
Несется запах медовой
Вдоль нив, лоснящихся кругом
Светло-зеленою волной. 

И негой истомленных птиц
Смолкают песни по кустам,
И всеобъемлющих зарниц 
Мелькают лики по ночам. 

1859 

***

Как ярко полная луна
Посеребрила эту крышу!
Мы здесь под тенью полотна,
Твое дыхание я слышу.

У неостывшего гнезда
Ночная песнь гремит и тает.
О, погляди, как та звезда
Горит, горит и потухает.

Понятен блеск ее лучей
И полночь с песнию своею,
Но что горит в груди моей —
Тебе сказать я не умею.

Вся эта ночь у ног твоих
Воскреснет в звуках песнопенья,
Но тайну счастья в этот миг
Я унесу без выраженья. 

1859 (?) 

***

Влачась в бездействии ленивом
Навстречу осени своей,
Нам с каждым молодым порывом,
Что день, встречаться веселей.

Так в летний зной, когда в долины
Съезжают бережно снопы
И в зрелых жатвах круговины
Глубоко врезали серпы,

Прорвешь случайно повилику
Нетерпеливою ногой —
И вдруг откроешь землянику,
Красней и слаще, чем весной.

Конец 50-х гг.

***

Ты прав: мы старимся. Зима недалека,
Нам кто-то праздновать мешает,
И кудри темные незримая рука
И серебрит и обрывает. 

В пути приутомясь, покорней мы других
В лицо нам веющим невзгодам;
И не под силу нам безумцев молодых 
Задорным править хороводом. 

Так что ж! ужели нам, покуда мы живем,
Вздыхать, оборотясь к закату,
Как некогда, томясь любви живым огнем,
Любви певали мы утрату? 

Нет, мы не отжили! Мы властны день любой 
Чертою белою отметить,
И музы сирые еще на зов ночной
Нам поторопятся ответить. 

К чему пытать судьбу? Быть может, коротка
В руках у парки нитка наша! 
Еще разымчива, душиста и сладка
Нам Гебы пенистая чаша.

Зажжет, как прежде, нам во глубине сердец
Ее огонь благие чувства, —
Так пей же из нее, любимый наш певец:
В ней есть искусство для искусства.

1860 (?) 

***

Я повторял: «Когда я буду 
Богат, богат!
К твоим серьгам по изумруду —
Какой наряд!» 

Тобой любуясь ежедневно,
Я ждал, — но ты —
Всю зиму ты встречала гневно 
Мои мечты. 

И только этот вечер майский
Я так живу,
Как будто сон овеял райский
Нас наяву. 

В моей руке — какое чудо! — 
Твоя рука,
И на траве два изумруда — 
Два светляка. 

1864 

Тургеневу

Из мачт и паруса — как честно он служил 
Искусному пловцу под вёдром и грозою! — 
Ты хижину себе воздушную сложил 
Под очарованной скалою. 

Тебя пригрел чужой денницы яркий луч, 
И в откликах твоих мы слышим примиренье; 
Где телом страждущий пьет животворный ключ, 
Душе сыскал ты возрожденье. 

Поэт! и я обрел, чего давно алкал,
Скрываясь от толпы бесчинной; 
Среди родных полей и тень я отыскал
И уголок земли пустынной. 

Привольно, широко, куда ни кинешь взор. 
Здесь насажу я сад, здесь, здесь поставлю хату! 
И, плéктрон отложа, я взялся за топор
И за блестящую лопату.

Свершилось! Дом укрыл меня от непогод,
Луна и солнце в окна блещет, 
И, зеленью шумя, деревьев хоровод
Ликует жизнью и трепещет. 

Ни резкий крик глупцов, ни подлый их разгул 
Сюда не досягнут. Я слышу лишь из саду 
Лихого табуна сближающийся гул 
Да крик козы, бегущей к стаду. 

Здесь песни нежных муз душе моей слышней,
Их жадно слушает пустыня, 
И верь! — хоть изредка из сумрака аллей
Ко мне придет моя богиня. 

Вот здесь, не ведая ни бурь, ни грозных туч 
Душой, привычною к утратам, 
Желал бы умереть, как утром лунный луч,
Или как солнечный — с закатом. 

1864 

***

Какой горючий пламень
Зарей в такую пору!
Кусты и острый камень
Сквозят по косогору.

Замолк и засыпает 
Померкший пруд в овраге;
Лишь ласточка взрезает
Нить жемчуга на влаге. 

Ушли за днем послушно
Последних туч волокна.
О, как под кровлей душно,
Хотя раскрыты окна!

О нет, такую пытку
Переносить не буду;
Я знаю, кто в калитку
Теперь подходит к пруду.

26 января 1867 

***

Когда б в полете скоротечном 
Того, что призывает жить,
Я мог, по выборе сердечном,
Любые дни остановить, — 

Порой, когда томит щедрóтой
Нас сила непонятно чья,
На миг пленился б я заботой 
Детей, прудящих бег ручья, 

И, поджидая и ревнуя,
В пору любви, в тиши ночной,
Я б под печатью поцелуя 
Забыл заре воскликнуть: «Стой!» 

Перед зеленым колыханьем 
Безбрежных зреющих полей
Я б истомился ожиданьем 
Тяжелых, неподсильных дней. 

Я б ждал, покуда днем бесшумным 
Замрет тоскливый труд и страх,
Когда вся рожь по тесным гумнам
Столпится в золотых скирдах. 

1870 (?) 

***

Это утро, радость эта,
Эта мощь и дня и света,
Этот синий свод,
Этот крик и вереницы,
Эти стаи, эти птицы,
Этот говор вод, 

Эти ивы и березы,
Эти капли — эти слезы,
Этот пух — не лист,
Эти горы, эти долы,
Эти мошки, эти пчелы,
Этот зык и свист, 

Эти зори без затменья,
Этот вздох ночной селенья,
Эта ночь без сна,
Эта мгла и жар постели,
Эта дробь и эти трели,
Это все — весна.

1881 (?) 

***

Заиграли на рояле,
И под звон чужих напевов 
Завертелись, заплясали
Изумительные куклы. 

Блеск нарядов их чудесен — 
Шелк и звезды золотые. 
Что за чуткость к ритму песен: 
Там играют — здесь трепещут. 

Вид приличен и неробок,
А наряды — загляденье; 
Только жаль, у милых пробок 
Так тела прямолинейны! 

Но красой сияют вящей
Их роскошные одежды... 
Что б такой убор блестящий
Настоящему поэту! 

1882 

***

Так, он безумствует; то бред воображенья.
Я вижу: верный пес у ног твоих лежит, —
Смущают сон его воздушные виденья,
И быстрой птице вслед он лает и визжит; 

Но, гордая, пойми: их бездна разделяет, — 
Твой беспристрастный ум на помощь я зову:
Один томительно настичь свой сон желает, 
Другой блаженствует и бредит наяву. 

Начало 80-х гг. (?) 

Романс

Угадал — и я взволнован,
Ты вошла — и я смущен,
Говоришь — я очарован. 
Ты ли, я ли, или сон? 

Тонкий запах, шелест платья, —
В голове и свет и мгла. 
Глаз не смею приподнять я, 
Чтобы в них ты не прочла. 

Лжет лицо, а речь двояко;
Или мальчик я какой? 
Боже, боже, как, однако,
Мне завиден жребий мой! 

10 января 1885 (?)

В. С. Соловьеву

Ты изумляешься, что я еще пою,
Как будто прежняя во храм вступает жрица,
И, чем-то молодым овеяв песнь мою,
То ласточка мелькнет, то длинная ресница.

Не все же был я стар, и жизненных трудов
Не вечно на плеча ложилася обуза:
В беспечные года, в виду ночных пиров,
Огни потешные изготовляла муза.

Как сожигать тогда отрадно было их
В кругу приятелей, в глазах воздушной феи!
Их было множество, и ярких и цветных, —
Но рабский труд прервал веселые затеи.

И вот, когда теперь, поникнув головой
И исподлобья в даль одну вперяя взгляды,
Раздумье набредет тяжелою ногой
И слышишь выстрел ты, — то старые заряды.

10 апреля 1885

***

Целый мир от красоты,
От велика и до мала,
И напрасно ищешь ты
Отыскать ее начало. 

Что такое день иль век 
Перед тем, что бесконечно? 
Хоть не вечен человек,
То, что вечно, — человечно. 

Между 1874 и 1886

***

О, не вверяйся ты шумному
Блеску толпы неразумному, —
Ты его миру безумному
Брось — и о нем не тужи.

Льни ты хотя б к преходящему,
Трепетной негой манящему, —
Лишь одному настоящему,
Им лишь одним дорожи. 

Между 1874 и 1886

***

Чуждые огласки,
Слышу речи ласки,
Вижу эти глазки, 
Чую сердца дрожь, — 

Томных грез поруки,
Засыпают звуки...
Их немые муки 
Только ты поймешь! 

31 января 1887

***

Озираясь на юность тревожно, 
Будь заветной святыне верна! 
Для надежды граница возможна, —
Невозможна для веры она. 

Не дивись же, что прежнее пламя
Все твою окружает красу: 
Ты уходишь, но верное знамя
На ходу над собой я несу. 

14 сентября 1889

***

Погляди мне в глаза хоть на миг,
Не таись, будь душой откровенней: 
Чем яснее безумство в твоих,
Тем блаженство мое несомненней. 

Не дано мне витийство: не мне
Связных слов преднамеренный лепет! —
А больного безумца вдвойне
Выдают не реченья, а трепет.

Не стыжусь заиканий своих:
Что доступнее, то многоценней.
Погляди ж мне в глаза хоть на миг,
Не таись, будь душой откровенней.

3 апреля 1890

***

Что молчишь? Иль не видишь — горю,
Все равно — отстрани хоть, приветь ли.
Я тебе о любви говорю,
А вязанья считаешь ты петли.

Отчего же сомненье свое
Не гасить мне в неведеньи этом?
Отчего же молчанье твое
Не наполнить мне радужным светом?

Может быть, я при нем рассмотрю,
В нем отрадного, робкого нет ли…
Хоть тебе о любви говорю,
А вязанья считаешь ты петли.

11 ноября 1890
 
1 Раздел представлен избранными стихотворениями.
