Ольга Дмитриевна Форш

1873—1961
 

ДУХОВИК

I
      Кухаркин сын Ганя, хотя не умел ни читать, ни писать, был все-таки очень умный. Он все выдумывал из одной своей головы, которая сидела у него на узких плечах большая-пребольшая.
      — Котел-голова! — говорила о ней кухарка Плакида, мать Гани.
      Игрушек у Гани не было, в «чистые комнаты» пускали его неохотно, и поневоле принялся он высматривать да выведывать все, что в кухне находится. 
      Вот принесет утром кухарка Плакида корзинку с базара, поставит на стол, а сама пойдет с нянюшкой тары-бары-растабары — позабудет и думать о своей корзине.
      Тут Ганя подкрадется и выхватит все самое интересное: морковку большую с наростами по бокам, будто с детками, или с пальцем-мизинцем; хрен жилистый, у которого два глазка, да не рядком они, а глазок над глазком, и мало ли еще что!
      Но удивительней всего было то, что в громадных венках толстого рыжего лука, развешанных по стене в кладовой, Ганя знал, как ему выискать луковку Двоехвостку.
      Эта Двоехвостка была луковка не простая, а волшебная.
      По виду ничего не скажешь: все самое обыкновенное, луковое, только два ровных зеленых росточка торчат, отсюда и прозвание ее — Двоехвостка.
      Если на эти ростки насадить по сырой макаронине, чтобы походило, будто луковка стоит на ногах, и положить ее на ночь в духовой шкаф, то в полночь дверцы сами собою расхлопнутся, и в Двоехвостке окажется Духовик.
      Переходя вместе с матерью из одной кухни в другую, Ганя узнал наверно, что в каждом духовом шкафу живет Духовик.
      Днем в этом шкафу пекут пироги с капустой, с вязигой и с рисом, а по воскресеньям — воздушный пирог, тот самый, за который часто бранят кухарку, будто она дала ему убежать.
      И это знал Ганя: пироги убегать не умеют, они безногие. А если сидит пирог в печке пышный да рыхлый, а как вынут его — одна черная корка на сковородке, это значит, все вкусное выел сам Духовик.
      Ганя думал сначала, что Духовик в каждой кухне разный: где часто делают сладкие пироги — толстый, где редко — худой. Но потом он узнал, что Духовик никакой. У него самого нет ни рук, ни лица — один дым печной, оттого-то и следует класть ему Двоехвостку.
      Он войдет густым дымом в луковку, из макарон, будто черные сапоги, выставит комки сажи, дверцы раскроет, прутиком хлопнет: раз, два!
      А в прутике колдовство. Прутиком делает Духовик превращения: кого хочешь с кем хочешь обменит.
      Если с мышкой, вползешь в мышиную норку, если с блошкой, вздохнуть не поспеешь — запрыгаешь! А с клопом поменяешься, клопомора не бойся — не помрешь.
      Если и брызнет, случится, — вскочит прыщик, вот и все.
      Одно условие в кухне: быть всем без обмана.
      Сколько договорились сидеть в чужой шкурке, столько времени ты и сиди, отдыхай! В кухне все честно разменивались.
       У котика Ромки, случалось, животик заболит, на улицу ему бегать холодно, он и ластится к Гане:
      — Я в постельку хочу, компресс теплый, микстуру... А на небе ракеты пускают!
      Знает хитрец, чем мальчишку поддеть! Чтобы ракеты смотреть, Ганя ночевать готов где угодно.
      Вот и сменятся, превращенками станут: мальчик — котиком, котик — мальчиком, и довольны.
      Обо всем кухонном, что знал мальчик Ганя, знал и Петрик, хозяйкин племянник. Петрику очень хотелось с кем-нибудь обменяться, но с прусаками, клопами и блошками ему было противно, котик Ромка ни на один день не желал превращаться в хозяйского мальчика: боялся зубной щетки и французского языка.

II

      
      Барыня, которую Петрик звал попросту «тетя Саша», куда-то съездила по железной дороге и привезла вместе с грибами, вареньями и соленьями настоящего ручного зайца.
      Заяц сидел на полу в кухне не двигаясь, длинноухий, будто бы не живой, а сшитый из мохнатой материи, из какой делают медвежат.
      Тетя Саша, добрая старая дама, звеня на ходу длинными серьгами, поставила зайцу блюдечко с молоком и прошла дальше в комнаты. Заяц дернул раз, два плоским носом, задрал кверху уши и стал очень похож на осла.
      Петрик с Ганькою засмеялись, а заяц как хлопнет на них изо всей силы задними лапами и марш к молоку.
      Но вот увидал кота Ромку, попятился.
      Кот Ромка, задрав кверху ногу, искал в хвосте блох, а со стороны похоже было, будто он играет на виолончели.
      «Как тут зверей перекручивает, уж не от этого ль молока!» — подумал с опаскою заяц.
      А кот словил блоху, раскрутился и сердито сказал:
      — Пей, дурак, а не то выпью я.
      Кот сказал не по-кошачьи, а по-звериному вообще, так что заяц его сразу понял. Он пригнул опять уши к спине и окунул поскорей в молоко всю морду с седыми усами.
      Ганя и Петрик молча гладили зайца, щупали ему хвост и холодные ушки. Когда заяц втянул последнее молоко в свое пушистое горло, кот Ромка вытер его блюдце шершавым своим языком и сел в сторонку.
      Кот вытер блюдце из вежливости, потому что считал себя в кухне хозяином, а зайца гостем.
      Но все же, чтобы заяц не зазнавался, кот ему сквозь зубы смурлыкал:
      — Будешь съеден в сметане!
      — Брысь, негодный! — закричал коту Ганя, который отлично понимал по-звериному. Он швырнул в кота старой катушкой, зайца взял на руки.
      — У меня мама вдова, — сказал грустно заяц, — она с перешибленной лапкой, а папеньку съел мужик. Зимой маме с голоду пропадать!
      Ганя задумался и спросил:
      — А далеко к маме сбегать?
      — Куда далеко! — обрадовался зайчик. — Сейчас за городом лес, за лесом поле, за полем речка, за речкою хутор, за хутором ляды, вокруг пенышек земляника, под земляникой нора, в норе моя мама.
      — Землянику поди-ка теперь посвисти! — насмехался Ганька. — Клюкву — и ту поморозило. Поститься, брат зайчик, всю зиму твоей матери Серохвостихе!
      Заплакал зайчик, просит:
      — Отпусти меня!
      — Отпустим его, — догадался и Петрик, — что мучить!
      — Пропадет с голоду, припасу у них никакого, а зима на носу, — раздумывал Ганька. — Вот обменяйся с ним, Петрик, да снеси-ка маме его, Серохвостихе, всякой штуки: капусты, моркови, кореньев, — тогда и его домой пустим.
      Петрик даже пискнул от радости:
      —  Наконец поживу в чужой шкурке, своя так надоела!
      — Нынешней ночью и вызовем Духовика, четверо нас, — сказал Ганька с важностью, — двое людей, двое зверей. Эй, кот Ромка, слышишь ты, не смей удирать!
      — Мурлы-курлы! — неохотно согласился кот, которому смерть как хотелось нынче бегать по крышам.
      Ганя взял на руки длинноухого, и пошли мальчики с ним по углам и закуткам: вещи трогают, называют, суют зайцу под самую морду, чтобы он назавтра, когда станет мальчиком-превращенкою, ничего не напутал.
      Когда позвали обедать, Петрик посадил зверя рядом с собой.
      — Брось, Петринька, зайца, — сказала тетя Саша, — животному за обедом не место.
      А няня прибавила:
      — Грех оно, Петринька, грех: заяц нечистым считается.
      Петрик спустил зайца, а тот, рассердясь на больших, как хлопнет под дядиным стулом ногами, дядюшку испугал.
      — Загнать в чулан его! — кричит дядя.
      Петрик отлично сидел за обедом, ничего не ел руками, попросил супа вторую тарелку. Как только тетя Саша его похвалила, он к ней заласкался и сказал тоненьким голосом:
      — Позвольте завтра совсем не учиться, у меня что-то головка болит.
      Это Петрик заботился, чтобы зайчика-превращенку завтра не очень мучили.
      — А когда болит — не шали, — сказал строго дядя, — когда болит — ложись спать, боль заспишь.
      Только лампы зажгли — уложили Петрика в кроватку, а он как раз этого и хотел. До ночи выспался, а как стала няня свою перину взбивать, так уже притворно пустился храпеть зараз и носом и горлом, совсем так, как выучил его котик Ромка.
      Нянюшка, обрадованная его крепким сном, повздыхала, поохала, сколько ей было нужно, и ушла с головой в свою перину.
      Тетя Саша пощупала у Петрика лоб, обрадовалась, что нету жара, и, как всегда, побрякивая серьгами и браслетами, пошла к себе.
      Часы пробили одиннадцать. Щипал себя Петрик то за одно ухо, то за другое, чтобы как-нибудь не заснуть, пятнадцать раз сказал: «Турка курит трубку, курка клюет крупку», и всякий раз неверно: все выходило, что курка курит, а турка турит, — а Ганька и не думал ему сигнал подавать, как уговорились.
      «И что такое может делать кухарка Плакида? — с досадою думал Петрик, видя на кухне свет. — Быть может, она лицо меняет: днем оно у нее кухаркино, а ночью принцессино, и она куда-нибудь улетает на гусиных перьях? Всегда ведь просит, когда жарит гуся: „Разрешите, барыня, перо взять себе!” А на что ей оно?»
      Туп-ту, туп-ту... — побил Ганька пестиком в ступку.
      Петрик вылез в одной рубашонке из кровати, обошел вокруг няни на цыпочках и пробрался на кухню к Гане.

III

      На кухне, как раз над духовым шкафом, был прикапан стеарином огарок.
      Ганя вытащил из кармана волшебную луковку, насадил ей на ростки макаронки, а повыше провертел шилом дырки, чтобы Духовику было куда продеть руки.
      Когда Ганя стал облупливать с Двоехвостки ее желтые юбочки, те самые, что зовут «луковые перья» и прячут к Пасхе для окраски яиц, Петрик заметил, что луковка пахнет прескверно, а значит, ничего в ней и нету волшебного. Но Петрик сейчас же испугался такой мысли: а ну как Духовик угадает, что он подумал, и не захочет явиться! И, схватив скорей Ганю за руку, он с ним трижды сказал:
      В печке, за заслонкой,
      Духовик живет.
      Ноги — макаронки,
      Луковка — живот.
      С дымовой 
      Головой,
      Чародей,
      Покажись нам скорей!

      Петрик так крепко зажмурил глаза, что перед ним стали плавать разноцветные пятна и голова закружилась: вот-вот подломятся ноги, и он упадет.
      Вдруг за заслонкой будто горошинка набухла и лопнула, одна, другая. Дверцы духового шкафа распахнулись — выскочил Духовик.
      Луковка в середине, над луковкой длинная дымовая головка с курчавою бородой. Из проткнутых дырок крученым дымом вылезают пять пальцев — мышиные лапки. А ноги — крепкие толстые макароны, в коленях без сгиба.
      Как выскочил Духовик, сейчас в лапку взял прутик из веника, а в прутике — колдовство.
      Сидит Духовик на плите, макаронками в изразцы постукивает, сам себе такт отбивает, свою песню поет:
      Тук, тук, тук!
      Мой животик — лук,
      Макаронки — ноги,
      Ходят без дороги;
      Дымовая голова
      Знает тайные слова.
      Тук, тук, тук!
      Я не зря стучу:
      Становитесь в круг,
      Превращу, превращу...

      Нянюшке старой чудится, будто это дождик идет, кап да кап; а звери и насекомые вмиг догадались, что стучит Духовик.
      Вот полезли из щелок тараканы, клопы, уховертки, все домашнее побросали. С потолка мухи попадали: так заспешили, что из ума у них вон, что летать умеют, крылышки свои посложили, лапки поджали, и бац — прямо на пол, к Духовиковым ногам.
      Из подполья пришли мыши, крысы. На квартирах одни только мамки с грудными остались.
      — Строй-ся! — махнул прутиком Духовик, а в прутике, знают все, колдовство.
      Ганька с Петриком поклонились, а за ними и заяц и кот.
      А кругом сидят мыши, кота не боятся, на прусаков блохи прыгают, чтобы им лучше видать: блохи ростом ведь крошечки. Духовику все поклонились, все кричат ему:
      — Ваше кухенство! Ваше кухенство!
      Скомандовал Духовик:
      — Строй-ся!
      — Кочергу! — заорал из немытой кастрюли Кастрюльник.
      — Кочергу! — сказал с важностью Духовик. — Беритесь, кто с кем меняется.
      Седые крысы подали в зубах кочергу и, приседая, как хорошие дамы, отступили назад.
      — Эй, вы, держитесь, сейчас превращение! — заорал снова из немытой кастрюли Кастрюльник. Перегнулся на тоненьких ручках, хихикает. Шишковатый лоб, нос крючком, вместо волос голова кашей измазана, каша на брови сползает.
      — Эй, вы, — хихикает, — кто от кочерги руку пустит, рука ногой станет, нога — рукой.
      Петрик зажал кочергу в обоих своих кулаках, правый ухватил над левым, а зайчик сверху лапочки положил.
      Духовик стукнул макаронками в изразцы и сказал:
      — Повторяйте:
      Я зайчик, я мальчик.
      Мы меняемся:
      Мальчик в зайчика,
      Зайчик в мальчика
      Превращаемся.

      Кастрюльник выскочил до половины из своей немытой кастрюли, как гаркнет:
      — Ушко к ушку — меняйте душки!
      Петрик пригнул свое ухо к уху длинному заячьему и в ту же минуту почувствовал, что оно уже его собственное, что шевелится и дрожит его плоский нос, на губу выбежали седые усы, а задние ноги вот-вот подскочат и хлопнут об пол.
      И Петрик-заинька хлопнул что было силы ногами, будто стрельнул пистолетом. Вдруг из няниной комнаты послышались охи-вздохи, и, завидя свет, няня, шаркая туфлями, направилась прямо в кухню.
      Духовик побросал на пол свои макаронные ноги и волшебную луковку, а сам черным дымом ушел живо в дырку для самоварной трубы.
      Кастрюльник прикрыл себя крышкой. Ганя шмыгнул в свой чулан, мыши, крысы ударились врассыпную.
      Одни тараканы, показавшиеся Петрику вдруг огромными, как щенята, бесстрашно заползали по стенам.
      — Петринька, прости господи, что ты здесь делаешь?! — вскрикнула няня и, схватив на руки что-то громадное, понесла его с причитаниями в детскую, а проходя мимо настоящего Петрика, толкнула его туфлей в нос и проворчала:
      — Из-за тебя, зверь проклятый, дите заболело.
      Петрик собрался было крикнуть, что ему это очень обидно, но из горла вылетел только писк, а когда он поднял руку, чтобы почесать свой зашибленный нос, оказалось, что вместо человечьей руки у него просто-напросто заячья лапка, пушистая, с коготками.
      Понял наконец Петрик, что вправду обменялся с зайчиком, и, хотя сам этого очень хотел, теперь вдруг обиделся и заплакал.

IV

      Итак, мальчик Петрик стал зайчиком, а настоящего зайчика, вошедшего в тело Петрика, няня снесла в постельку, побрызгала с уголька и, подождав, пока он сделал вид, будто спит, пошла обо всем доложить тете Саше.
      А зайка, ставший мальчиком, вскочил по привычке на четвереньки, при помощи Гани надел на себя костюм Петрика, перекинул за спину большой мешок со всякой всячиной и ну драла, в лес, к Серохвостихе, своей маме.
      Уже светало, когда он наконец доискался следа. Солнце выплыло из лесу румяное от холода, будто большой красный мячик; первый мороз отполировал землю, и зайчику-превращенке идти с непривычки всего только на двух человечьих ногах было очень трудно. Скользил и хлопался носом.
      Одно хорошо было — холода не боялся: под одеждою мальчика все еще будто чувствовал свою прежнюю заячью шубку.
      — Тетя белочка, как здоровье моей старой мамы? — спросил он пушистую белку, которая кувыркалась через голову ради собственного своего удовольствия.
      Белка, увидя подходящего к ней человека, махнула стрелой с одного дерева на другое и уселась на самой верхушке.
      — А я твой секрет воробьям расскажу! — крикнул ей вдогонку превращенный зайчик.
      — Кто в прошлом году крал орехи из соседнего склада? Воробьи белкам скажут, белки хвост тебе выдерут.
      Тетя белочка засмеялась. Она поняла, что это зайчик из Серохвостиной норки, колдовством ставший мальчиком, вскочила ему на плечо и сказала:
      — Про себя знай да помалкивай, а твоей мамы нора вот тут, как раз под корявыми пнями.
      Превращенка-зайчик лег на землю и просунул кудрявую голову в черную нору, где его мать Серохвостиха лежала грустная, вдовая, со впалыми боками и прижатыми ушками.
      — Маменька, — сказал зайчик-мальчик по-заячьи, — я ведь старшенький ваш Серохвост, сменил только с мальчиком шкурку, нате, маменька, вам гостинец. А если вы мне не верите, хотите, скажу, где у вас тайная родинка... Под переднею левою лапкою.
      Серохвостиха подняла свою лапку, проверила родинку и сказала:
      — Дай я тебя оближу.
      Превращенка-заяц вставил в нору свою голову, и зайчиха поласкала его лапками и языком столько, сколько хотела, потом отодвинулась и сказала:
      — Подавай гостинец!
      Зайчик вытащил из мешка все, что было: орешки, морковки и сахар. Мама его подгребла все это под себя и пустилась зубами точить.
      Тупа-та, тупа-ту... сбежались со всех сторон зайцы, зайчихи, ежи и ежихи, даже приплелся один крот седой.
      Воробьи-любопытники далеко разнесли: пришел с виду мальчик, на самом-то деле он зайчик.
      Звери все превращенку обнюхали, потолкали, потрогали, своего в нем признали. От смеха за животики ухватились, катаются: мальчик, а зайчик!
      И опять его трогают, опять нюхают, с сапог гуталин весь слизали, потом стали лестничкой друг дружке на плечи, слепой крот последний, и башлык лапкой тронули: все, все как у человека.
      Вдруг на пенышек выскочил старый заяц Ушан Бесхвостый, от которого все здешние зайцы пошли. И сказал превращенке:
      — Серохвостин сын и внук Серохвоста, колдовством ставший мальчиком, слушай: не разменивай своей шкуры, будь до самой смерти твоей превращенкой, таскай нам от человека припасы.
      Превращенка-зайчик сложил вместе руки и стал изо всей силы звать на помощь Духовика. Он очень ведь мучился, не зная, что делать: своих жалко, но и Петрика обмануть неохота, добрый он. Да и на двух-то ногах всю свою жизнь проходить невеликая радость.
      — Выручай, Духовик! — просит заинька превращенный. — На двух ногах пяткам больно ходить.
      Духовик хоть спал еще, но сейчас встрепенулся и послал честному превращенке наговорную муху Шептуху.
      Муха Шептуха почистила крылья и, не прожевав даже завтрака, полетела на поиски Петрикова дяди, который давно уже взял извозчика и ездил по городу, ища всюду пропавшего мальчика.
      Наговорная муха Шептуха села дядюшке на ухо и сказала:
      — За городом лес, за лесом поле, за полем речка, за речкою хутор, за хутором ляды, вокруг пенышек была земляника, под бывшею земляникою нора, у норы стоит мальчик.
      Дядюшка похвалил сам себя за догадливость, отмахнул муху прочь и поехал скорее за город.
      — Го-го, — закричал он, увидав издали превращенку-зайчика, которого, конечно, принял за своего племянника Петрика.
      Звери кинулись кто куда, а заяц-мальчик сейчас догадался, что Петрикова дядю прислал ему на помощь сам Духовик, и побежал дяде навстречу.

V

      Дядя по дороге не говорил ни слова, только, сдав дома мальчика-зайчика нянюшке на руки, сердито буркнул:
      — Уложить в постель!
      Тетя Саша и няня от радости так мальчика целовали, что даже побранить позабыли, а что он — превращенный зайчик, им совсем невдомек. Это только в лесу разнюхали звери правду, а люди разнюхивать не умеют, они глазам одним верят. А для глаз зайчик кажется мальчиком, мальчик кажется зайчиком.
      Но куда приятней было бы превращение, если бы люди его побранили, да не сделали б таких неприятностей: холодной водой вымыли и лицо и руки, а потом дали горькую хину, которая жила в хинном домике, похожем на белую толстую пуговицу.
      Кухонный мальчик Ганя лежал тоже в постели, только вместо хины ему влили ложку тягучей касторки — «оттянуть глупость от головы», — сказал седой дядюшка.
      Дело в том, что наутро, едва няня хватилась, что Петрика нет ни в шкафах, ни под стульями, и поднялся в доме плач, Ганя не выдержал, схватил на руки зайчика — превращенного Петрика и, дивясь про себя, что нести его так легко, рассказал старшим, в чем дело: и про Духовика, и про превращения, и куда и зачем ушел мальчик-зайчик.
      Плакал Ганя, просил подождать всех до полуночи.
      В полночь как раз превращенки между собою разменяются...
      Но большие ничего не поняли, большие ничему не поверили. А мать, кухарка Плакида, еще за вихор отодрала и, пихнув ногой зайца-Петрика, проворчала:
      — Все из-за этого, из-за ухастого, обдеру ему завтра шкуру.
      Ганя так испугался, что слова у него в горле застряли, и до самой до полуночи неподвижно лежал он в постели, нащупав под тюфяком волшебную луковку Двоехвостку: «Духовика ночью вызову. Духовик все распутает...»
      А под Ганиной постелью присел, ни живой ни мертвый, превращенный Петрик в трусливом заячьем теле. Он дрожал, дергал носом и проклинал все, что знал на свете: Ганьку за то, что подбил обменяться, зайца за то, что лежит в чистой кровати, а он тут в грязи, в паутине, и чихнуть не смеет; услышит Плакида, возьмет да в сметане зажарит.
      Сердится Петрик и на тетю, и на дядю, и на няню: «Значит, они меня никогда не любили: сменил шкурку — узнать не умеют».
      И превращенный заяц тоже метался в тоске по чистой Петриковой кроватке: «Ужель всегда буду мальчиком! Есть горячее, умываться холодной водой, чистить зубы — все страшно!»
      — Дай, Петринька, ноготки остригу, — идет няня с ножницами, а превращенка ушами задвигал, нос сморщил и шасть под кроватку!
      Душа ведь осталась вся заячья: чуть что, сейчас задрожит, будто студень.
      — Ай, ай, ой, ой, как он вдруг изменился, — заплакала тетя Саша.
      — Розог ему, розог, пусть только будет здоровым! — сказал строго дядя.
       Одна только нянюшка ничему не дивилась: дитя растет, всё это к росту.

VI

      Ночью сполз Ганя кое-как с постели и вместе с зайцем-Петриком прокрался к духовке Духовика вызвать. Вот уже на луковку Двоехвостку насадил макароны, проткнул дырки для рук и положил в духовой шкаф. Еще карамельку Ганя прибавил, не пожалел, только бы Духовик объявился.
      Вдруг бежит котик Ромка, мяучит:
      — В детскую дверь на ключ заперта, нету выхода, не разменяться теперь превращенкам!
      Всхлипнул Ганя, а зайчик-Петрик подумал: «Съедят меня в жирной сметане!» — и упал с горя обморок. Лапки вытянул, рот разинул, лежит неживой под скамейкою.
      Котик с Ганькою, оба в слезах, взялись перед печкою за руки и сделали вызов.
      Злой выскочил Духовик, хмурый; вместо обычной команды «Стройся!» как чихнет черным дымом!
      — Знаю, знаю, — ворчит, — мальчик с зайчиком разменяться  не  могут из-за умных старших людей. Двери заперли, ключ в карман положили. Один раз убежал — думают, всегда будет бегать.
      Разворчался Духовик.
      Ганька с котиком стали на коленки и взмолились ему:
      — Дяденька, миленький, разменяйте у превращенок душки!
      Духовик чихнул опять дымом и, конфузливо озираясь, забормотал:
      — Я за глаза разменять не могу, надо вызвать начальника...
      Духовику было очень неприятно признаться, что не он самый главный на кухне. Вот почему вместо команды «Стройся!» он чихнул только дымом. «Пусть, — думает, — один только кухонный мальчик узнает, а прочая мелочь — крысы, мыши, прусаки и клопы — так и считают, что я самый главный на свете».
      Духовик, качаясь на своих макаронных ногах, прошел к большому котлу с горячей водой, который был вмазан рядом с плитой.
      — Ваш высококухенство, Евмей Фуфаней, — поклонился он низко-пренизко.
      — Их громкобульканье! — взвизгнул в немытой кастрюле Кастрюльник.
      В котле с горячей водой вдруг из множества мелких вспух один громадный пузырь. Дулся, дулся и вздулся — куда толще всякого мыльного. Лопнул — а из него выбулькнул сам главный кухонный житель — Евмей Фуфаней.
      Пузо круглое и прозрачное, сквозь него сковородки виднеются. Голова тоже пузырь, но поменьше, и руки пузырные. На руках пальцы-пузырьки. Глаза, нос и уши — все, все надутое, вот не выдержит — лопнет или вверх улетит.
      — Пуф, пуф! — сказал Евмей Фуфаней и с каждым словом пускал в воздух переливчатый крепкий пузырь. Так эти пузыри и летали, не лопаясь, над плитой.
      Духовик высоко поднял колдовской прутик, ударил им изо всей силы по своей макаронной ноге, нога сломалась, и он встал будто бы на колено, стегнул по другой — встал на оба и пискнул:
      — Помогите, ваше высококухенство, разменять зайца с мальчиком!
      — Пуф, пуф! — опять выпустил пузырьки Евмей Фуфаней, всплеснул руками и пошел лопаться. Сначала пропали пузырьки-крошки, потом пузыри, потом толстое пузо-пузырище. Громадное пузо-пузырище так громко лопнуло, что кухарка Плакида ахнула и увидала страшный сон.
      А на кухне вот что случилось: едва лопнули Фуфанеевы пузыри, как взвилась над котлом преогромная муха Шептуха с мешочком за крыльями.
      Муха села зайчику-Петрику на нос и хоботком втянула в себя его душку, пропихнула ее в мешок лапками, задернула крепко нитку, взвалила себе мешок на спину и сквозь щелку влетела в детскую.
      Петрикова душа от большого страха такая вдруг сделалась маленькая, что без труда поместилась в мешок мухи Шептухи — еще даже место осталось.
      Когда наговорная муха влетела в детскую, там чуть видно ночник горел. Превращенка-заяц спал крепко с открытым ртом.
      Муха Шептуха живо стрясла ему в рот душу Петрика, которую он и проглотил, а заячья душка давай бог ноги, прыг-прыг прямо мухе Шептухе в пустой мешок.
      А муха Шептуха опять затянула мешок крепко-накрепко нитками, перекинула его за спину и мах-махом в кухню под стол. Зайцу нос лапочкой щекотнула, чихнул заячий нос, заяц вобрал в себя свою собственную душу, да к выходу.
      — Проваливай, ну тебя! — заорал радостно Ганька и открыл настежь двери. — Проваливай!
      Мелькнул белый заячий хвост, и поминай как звали, удрал заяц.
      К плите вернулся Ганя, сердитый, ворчит:
      — Если не ты, Духовик, самый главный, зачем же ты важничал?
      Смотрит: ан Духовика вовсе нет никакого. Валяется луковка, валяются макаронки.
      — Тьфу! — сказал Ганя. Взял корку хлеба, посолил ее, посолил луковку Двоехвостку и съел.
      Утром Петрик встал прежний, веселый, ничего не боялся. Какао выпил три чашки, все хвалил да похваливал. Тетю Сашу целовал, чуть серьгу из уха не вырвал, рассмешил старого дядю, нянюшку с ног сбил.
      — Ну, слава богу, теперь пойдет рост хороший! — сияла нянюшка.
      А Ганька так разоспался, что его мать к обеду едва добудилась:
      — Ты, пострел, двери ночью открыл, настудил?
      Молчит Ганя, хохочет.
      О пропавшем зайце никто не жалел. Большие так даже радовались: ну его! Из-за зайца все хлопоты приключились. А Ганя с Петриком веселятся:  по-нашему,  дескать,  вышло — у зайцевой мамы хорошее продовольствие, а сам он домой убежал, целый, не жареный.
      Одно только мальчикам жалко: Евмея Фуфанея не пришлось больше видеть. Пришли печники, котел вынули, дыру заложили кирпичом и замазали. А для воды тетя Саша купила огромнейший жбан белой жести, который Плакида переворачивала на ночь вверх дном для просушки, а потому в этом жбане ничего не смогло завестись, даже ржавчины.

ХИТРЫЕ ЗВЕРИ

I
      У кадета Васи папа с мамой умерли, и он должен был слушаться только бабушку с дедушкой. Зимой Вася учился в корпусе, а летом ездил в деревню. В деревне дом был большой, с стеклянным балконом, а за домом и сад и огород.
      Дедушка, толстый и ласковый генерал в отставке, чинил все, что было поломано: будильники, кофейные мельницы, или снимал с фруктовых деревьев червей. Бабушка, небольшая и тоже толстенькая, целый день варила варенья на стеклянном балконе, перебирала грибы, сушила малину и то и дело кричала: «Лукерьюшка, банку! Лукерьюшка, уксус, перец, лавровый лист!»
      Старуха Лукерьюшка жила на кухне, пекла пироги, чистила клетку зеленому попугаю, а когда господа уезжали в город, ей одной отдавали ключи. Зубов у Лукерьюшки было всего-навсего два — один наверху и один внизу. Слышала старая плохо, а видела и того плоше; зачастую с пустым барыниным капотом говорила, как будто с самой барыней.
      — Сожжет дом старуха, недослышит, недосмотрит, воров в окно пустит! — охала бабушка всякий раз, как ездила в город.
      — Ничего, обойдется! — успокаивал дедушка. — Зато меня старая вынянчила!
      Вася-кадет был ужасный шалун: кроме удочек и ружья привозил на лето еще и переэкзаменовку; но вместо того, чтоб за книжкой сидеть, он — на дереве, он — в конюшне, в курятнике...
      У кур Вася яйца таскал и себе бил из них гоголь-моголь. Вот из-за этого гоголя-моголя и вышла в доме большая история.
      Дело в том, что в тот же курятник, но не за яйцами, а за цыплятами, кроме Васи бегала еще и лисичка. Она подползала неслышно, как умеют ползти одни только змеи, и хвать одного цыпленка за горло, и другого, и третьего.
      Кричит петух на лисицу: «Го-го, го-го!», кричит курица: «Куда ты, куда ты!» «Го-го» и «куда ты» слышится только по-русски, а по-звериному это очень бранные слова, да лисе все равно. Наестся до отвала, а убьет еще больше, чем съест.
      Вот однажды под вечер и встреться лисичка с Васей-кадетом в курятнике. Лиса живо зарылась в рогожи, с которыми была в один почти цвет, чуть дышит, не шелохнется, а сама глазом сквозь дырку все видит и ушки наставила. Торк... Торк... крутит Вася ложечкой гоголь-моголь. Побьет, побьет и полижет: по лицу видать — очень вкусно.
      «Вот попробовать!» — глотает слюнки лиса.
      И только Вася вскочил на минутку за бабочкой, лиса скок к гоголю-моголю и слизнула.
      — Эге! — говорит. — Надо б и мне этак кушать.
      Еще посмотрела лиса, что спит Вася на белых подушках, под беленьким одеялом.
      — Эге! — говорит. — Вот и мне этак-то спать.
      И задумала.

II

      В густом лесу жил смешной зверь барсук. Он чуть больше лисы, неуклюжий, а по морде и по голове у него идут белые полосы. Барсук не очень-то умный, но жизни порядочной, аккуратной: нору роет на солнечной стороне, обложит ее мохом и листьями, а вверх трубы проделает, для чистого воздуха, — не любит, чтобы пахло дурно. А лисьего духа барсуки совсем не выносят.
      Лисица все это знала отлично, и так как барсук ей был нужен для ее затеи, она выждала, когда он темной ночью пошел за припасами, и прыг в его чистую норку; кругом себя хост распустила.
      Уже светало, когда барсук, нагруженный кореньями, возвращался к норе. Устал он, вспотел, язык высунул, — отдохнуть бы! Споткнулся об острую лисью морду, как рассердится:
      — Пошла вон, пошла!
      — Хоть сама я уйду, да мой запах останется, — сказала лисица, — а на завтра своих лисенят приведу, на послезавтра племянников — после нас не продышишь!
      Заплакал бедный барсук, сложил на землю припасы, а глаза утер лапками. Хвостом ему нельзя вытираться, у него хвост короткий.
      — Утри, барсук, слезы, утри, — смеется лиса, — я тебе лучшую норку нашла: будешь спать на белой подушечке, под беленьким одеялом, будешь грызть сахар, и яблоки, и изюм. А изюм — это спрятанный на зиму виноград.
      Барсук потер лапкой лапку, он очень любил виноград; но, вспомнив, что лисица зверь хитрый, с опаской сказал:
      — А что вы с меня взамен спросите?
      — Хвост мне расчесывать — это первое, — сказала важно лиса, — а еще ты научишься быть на двух только лапах, потому что в моей новой норке ты будешь зваться уже не барсук, а Вася-кадет. Если хочешь узнать все подробности, беги за мной следом.
      Лиса побежала в лес, даже не оборачиваясь на барсука: она знала, что в испорченной норе он все равно не останется. И правда, понюхал барсук хорошенько берлогу, с досады плюнул и побрел за лисицей.
      Шли звери, шли, занозились, измазались, пробираясь сквозь чащу, наконец, когда рассвело, увидали медведя.
      Разлегся медведь на лужайке, задрал кверху лапы, лежит себе, греется. Над ним солнышко, под ним мох зеленый.
      — Эй, медведь! — кричит лиса еще издали. — Хочешь стать генералом?
      — А чем я дешевле? — ухмыляется мишка.
      — Дурень, дурень, нашел что сказать, — смеется лиса. — Ходишь грязный, косматый, без галстука; жрешь что встретится — хорош генерал!
      Мишка-беспутный, так звали его все в лесу, был медвежонок, только что выросший в пестуны, очень сильный, громадного роста, но такой ленивый, такой обжора, что родители даже о нем не жалели, когда он своих братцев маленьких побросал и пошел где попало таскаться.
      — Теперь, пестун, зима скоро, — сказала лиса, — а зимой хорошо в норе теплой. Ты как: сам нору сделаешь или обратно в родительскую?..
      Лиса отлично знала, что родители мишку выгонят, если он к ним вернется, а самому ему нору сделать лень, да и поздно — вот-вот землю изморозь хватит.
      Опечалился толстый пестун, взял прутик, прутиком когти чистит, чтобы скрыть слезы.
      Лиса выждала минутку-другую, села рядом с мишенькой на бугор и погладила его мягкой лапкой.
      — Не кручинься, — ласкается, — я все пятки отбегала, а тебе зимнюю норку нашла, да какую! Будешь есть каждый день что угодно, будешь спать на перине под беленьким одеялом, будешь спрятанный на зиму виноград есть, который люди называют изюм. И меду, мишенька, какой выберешь: и липовый есть, и гречишный.
      Медведь обрадовался и сказал:
      — Даже очень хочу.
      — Вот это, мишенька, дело, ай, умник! — похвалила лисичка. — Через неделю господа уезжают: генерал, генеральша и кадет ихний Вася. Старушка останется старая, чуть видит, чуть слышит, да попугай зеленый.
      — Попугай — кто такой? — спросил с опаской мишка. — Он по морде меня не побьет, как мамаша?
      — Что ты! — хохочет лиса. — Попугай сидит всегда в клетке, он птица, хоть и ругается, как человек. А старушка, чуть увидит тебя в генеральской одежде, наверно сочтет генералом!
      — Гы... гы! — с удовольствием крякнул пестун. — А откуда одежду возьму?
      — Об этом сама позабочусь, — сказала лиса. — Ты одно мне скажи: согласен идти в генералы? Подумай только, пестун: мед кушать, сахар, наливку хоть ведрами!
      — Гы... гы... — кряхтит мишка, — даже очень согласен.
      — И отлично, значит, все господа налицо, — ухмыльнулась лисичка, — медведь — генерал, барсук — Вася-кадет, а я — сама барыня, сама генеральша.
      И лиса побежала к усадьбе налаживать дальше свое хитрое дело.

III

      Было еще совсем темно, когда лиса прокралась через густой барский сад к стеклянной террасе и против самых ступенек шмыгнула в кусты. На террасе блестела при полной луне попугаева медная клетка. Попугай, зацепившись за железные прутья лапами, перевернулся вниз головой и думал о своей милой родине.
      К опрокинутой голове кровь приливает, а попугаю чудится — это греет его индейское жаркое солнце, вокруг на пальмах качаются обезьяны, под обезьянами тяжелые носороги идут медленно к водопою, а вверху и внизу порхают чудесные птицы, такие же, как он, попугаи.
      И слышится вдруг сладкий шепот в кустах:
      — Славный попочка, умный попочка, хочешь быть над зверями царем?
      Живо перевернулся попугай, голова верх, хвост книзу стал, как у всех попугаев, и скривил набок голову, слушает. Ничего. Кругом же одно огорчение: вместо пальмы береза, сам сидит в крепкой клетке, а птиц всего-навсего курица да петух. Опечалился попугай, закрыл глаза белыми веками. Опять голос идет от кустов, еще вкрадчивей прежнего:
      — Хочешь, попочка, быть над зверями царем?
      — Что такое! — закричал попугай недовольным бабушкиным голосом. — Пыль вытирать чисто, чисто.
      Однако раскрыл оба глаза и с удивлением разглядел в кустах острую лисью морду.
      — Меня к тебе, попа, звери прислали поcлом, — заюлила лиса, — хотят тебя вместо льва звать в цари. Ты по разговору почти человек, а человек даже льва держит в клетке.
      — А-а! — сказал важно попка и поднял вверх лапку, а лиса знай свое тараторит:
      — Как только люди уедут, принимай, попа, посольство.
      — Клетку открой, клетку открой! — заорал попугай.
      — Ах, попа, хотела бы, да не смею. Надо мной есть старше послы, барсук да медведь. Они и то мне не верят, что ты говоришь по-людски. Ты сперва должен при них по крайней мере дня два покомандовать над Лукерьюшкой, чтобы звери видели: человек попу слушает.
      Попугай вычистил клюв, повел кругом глазом да как начнет нараспев:
      — Ме-еду, Лукерьюшка, а масло, а сыр?
      И вдруг взвизгнул:
      — Дура, дура, дура... хлеб позабыла.
      — Ох ты, попочка, царь лесной! — залилась лиса тихоньким смехом. — Ты нам два дня покомандуй, а на третий мы выпустим тебя на свободу, посадим на львиный престол. А сейчас до свидания!
      И она убежала.
      — Пыль вытирать чисто, чисто! — сказал гордо попка и уже не перевернулся вниз головой. Ему казалось это неподходящим при его большом сане. Попка чувствовал на спине своей львиную гриву и топорщил зеленые крылья, чтобы казаться побольше.

IV

      Была глубокая осень. Хлеб давно сжали, смолотили, а зерно увезли на соседнюю мельницу. Лен тоже повыдергали и сложили его мокнуть в речку. И так долго лежал в речке лен, что уже перестал бояться простуды и совсем позабыл, что когда-то цвел нежным голубеньким цветком.
      Подвалы в усадьбе битком набили огородным добром: бураками, картофелем и морковью. Яблоки с грушами, как батальоны солдат, лежали рядками на полках. Всех девушек, работавших в огороде, барыня уже отпустила домой, наградив на прощание алой и синей лентой.
      Вася-кадет, зажав крепко уши, готовился с утра до вечера к обеим своим переэкзаменовкам. Дедушка делал бесконечный список того, что ему надо было купить в городе, а бабушка, хоть и охала, хлопотала с Лукерьюшкой над коржами, индюшками и пирожками.
      Попугай, думая о предстоящем посольстве, что есть силы учился командовать, передразнивал барыню: «Лукерья, кур не забудь, Лукерья, одно тесто сдобное, другое крохкое, третье тесто так себе, на дрожжах!»
      У дедушки разболелись ноги, ехать ему неохота, ходит себе да вздыхает:
      — Ой, быть беде! Ой, лошади понесут, ой, ось пополам, не доедем до города.
      А попугай подхватил, надрывается: «Ось пополам, ось пополам!»
      Однако ничего себе, все обошлось. Лукерьюшка вовремя подала всю провизию, кучер смазал на славу колеса, тройку козырем подкатил к крыльцу.
      Бабушка нанизала ключи на большое железное кольцо и заперла его в саквояж. Кадет Вася со слезами прощался со своим попугаем, в последний раз набил пазуху и карманы морковками и, взяв в руки сумочку с переэкзаменовками, уселся грустный на передней скамье.
      Прозвенел раз-другой колокольчик и стих. Лукерьюшка старая долго стояла еще на крыльце, крестя рукой воздух, чтобы господам путь был легкий, дорожка скатертью.
      Вот уже смеркалось, вот уже Лукерьюшка дом обошла с длинною палкою, в кустах ближних пошарила, нет ли где вора. Никого не нашла, успокоилась. Вот уже обеденных щей похлебала, сейчас будет ставни захлопывать.
      И невдомек старой, что почти под носом у ней диво дивное. На стеклянной террасе стоит столб мохнатый, от пола до верхней форточки, в нее конец столба лапами лезет.
      Со стороны ничего не понять, а попугай в медной клетке все знает: столб мохнатый — посольство, его пришло звать на царство. Внизу, первый, медведь; упер свои лапы в колени, стоит сам на задних, морда веселая ухмыляется. Мишке на спину влез барсук, барсуку стала на спину лисичка. Вот она почти вся уже и в форточке. Прыгнула лиса в комнату, ключ в дверях повернула, двери настежь: пожалуйте, господа. Облизнулся барсук: войти хочется, а дрожит, очень страшно. Медведь как поддаст ему сзади лапой, оба вместе влетели.
      А лисичка, совсем одетая, уже кружится перед зеркалом: на ней капот барыни, ушки спрятаны под кружевную наколку.
      Видят куры с насеста, смеются: ай, барыня!
      Медведь еле-еле надел человечью одежду, кряхтит. Всюду тесно ему, неудобно. Зато барсук с удовольствием пролез лапами и головой в белую Васину рубашку, подтянул себя ремнем с бляхой, совсем Вася-кадет. А лисичка хватила утюг и обоим зверям хвосты поутюжила.
      Потом лиса звонок взяла в лапу и сначала чуть-чуть, а там громче и громче позванивает: динь, динь, ди-динь!
      Старая Лукерьюшка приставила заборами руки к ушам тугоухим: «Никак колокольчик! Назад господа возвращаются, не беда ль, прости господи!»
      А беда ль не беда, одно знает Лукерьюшка: раз возвращаются, самовар чтоб сейчас на столе, потому час чаепитный.
      Только Лукерьюшка в комнаты, а ей уж навстречу барин и барыня и кадет.
      — Гы... гы!.. — как рявкнет вдруг барин медведем.
      — Прости, господи! — шепчет Лукерьюшка, пятится.
      А лиса не глупа, схватила в лапы попугаеву клетку, сует когти меж прутьев. Забыл попугай про почет, про посольство, дух дикий близко почуя, как заорет вдруг последнее, что запомнил: «Ось пополам, ось пополам!»
      — Сами-то живы остались, слава Богу, — радуется Лукерьюшка и торопится ставить на стол все, что надо: и булки, и коржики, и оставшиеся пирожки.
      — Варр... ренье! — кричит оправившийся попугай голосом Васи-кадета, гордо хорохорится в клетке.
      Он уже не боится, что лиса его может съесть, как съедает обыкновенную птицу, он отлично знает: лиса, и барсук, и медведь — посольство из лесу его звать на царство. Для того и господское платье надели, чтобы в доме пожить, посмотреть, как командует он человеком.
      — Лукерья, наливку! — говорит попугай барином-генералом. И спешит, спотыкается старая, ставит перед медведем бутылочку:
      — Выкушай, батюшка, ваше превосходительство.
      Наставила Лукерьюшка полный стол всякой всячины и ушла. Звери сейчас цап руками и в рот. Медведь банку с вареньем как опрокинул над пастью, так и не отнял, пока дна не увидел. Барсук густой пенкой морду измазал — не видать черной шерсти, весь белый, как мельник, ищет, чего бы еще ему съесть. В минуту все пусто.
      — Попочка, покомандуй! — шепчет лисица. — Посольство в тебе сомневается.
      Склонит попугай набок голову и заведет:
      — Ме-еду, Лукерьюшка, масло и сыр...
       Носит Лукерьюшка, носит, других мыслей нет в голове: «Натерпелись господа страху, свой страх заедают. На здоровьечко!» Носит Лукерьюшка, носит, все чисто едят господа, пустые блюда назад подают.
      Одно она не удержала да на пол, нагнулась осколки поднять, завизжала не своим голосом и на кухню. Медведь не успел сапог надеть, позабылся и мохнатую лапу выставил, старуха в медвежью-то лапу руками и въехала.
      Хорошо, лиса дернула попугая за хвост; он разозлился да как зачастит: «Дура, дура, дура...»
      Услышала «дуру» Лукерьюшка, опомнилась, посветлела. «Что это, — думает, — мне бог знает что померещилось, должно быть, заморские туфли барин надел».
      Убрала все тарелки Лукерьюшка и спать полегла, а звери ее испуга сами так испугались, все за ширмой столпились, дрожат: а ну как старуха сейчас закричит караул. Прибегут мужики, кто с ружьем, кто с дубьем, снимут шкуры.
      Медведь и барсук ни за что лисе не позволили огонь зажигать, хоть урезонивала их она, что за ставнями ничего со двора не видать; чуть стемнело, одежду с себя поснимали и положили для чистки на стулья за дверь: лиса сказала, так люди делают.
      Вспотел медведь, пока толстыми лапами складывал, двадцать раз в мыслях и лисицу ругнул, и себя самого за то, что из леса удрал.
      Когда звери разделись, ширмы плотно к кровати приставили, заперли двери входные на ключ, чтобы Лукерьюшка не вошла ненароком, и закрыли себя с головой одеялами.
      Утром прыгнула лиса первая из кровати, капот со шлейфом надела, ушки спрятала под наколку и скорее в столовую. Занавески спустила, чтобы Лукерьюшке в слабом свете звериных морд не видать. А напрасно трудилась: если б Лукерьюшка и заметила, что неладно под чепчиком барыни, сама бы первая себе не поверила.
      Опять звери много съели и выпили, а еще больше в узлы навязали: «Понемножку все в лес перетащим», — учила лисица. 
      Осмелели звери, костюмами занялись: медведь галстуки все перерыл, что ни станет завязывать — в лапах порвет. Наконец выволок чистое полотенце и обернул себе шею.
      Лисица все баночки, все пузырьки перетрогала, напомадила хвост себе так, что капает, а барсук часы нацепил. Не ест больше барсук, не пьет, лапы расставил и слушает: тик-так, тик-так, часы тикают.
      Медведь нашел очки барина, надел себе за уши, взял в руки старую кофейную мельницу, уселся удобненько в кресло и знай себе... крутит.
      Крутит мельницу медведь, крутит, и кажется ему, что он делает самое важное генералово дело. И такой сделался у него важный вид, что как стал барсук у пестуна сзади кресла на цыпочках, так и остался стоять.
      А лисица задумала до конца все господское перепробовать, через попугая заказала Лукерьюшке ванну. «Вот, — думает, — буду-то после ванны пушистая».
      Пока Лукерьюшка напускала горячую и холодную воду, лиса торопилась набрать всякой всячины из комодов. Себе кружевные наколки и бантики, барсуку красный Васин пояс, а медведь сам принес свою мельницу и очки.
      — На сегодня, — говорит, — я накрутился, а завтра крутить буду в лесу, надоело мне здесь: ни крякнуть, ни пикнуть, всего-то боишься.
      — Ладно, мишенька, ладно, — кивает лисица, — сегодня вечером и уйдем, дай только ванну возьму. Ты мне, миша, спинку намылишь, а барсук хвост расчешет.
      Лисица отлично знала, что настоящие господа не сегодня-завтра должны возвратиться, из осторожности приказала барсуку узлы стащить в ванную комнату: «Чуть что, мы с узлами в окошко махнем».
      Лежит лиса в ванне, распарилась, разморилась, ко сну ее клонит. Под мордочкой у нее подушечка-думка: медведь приспособил генераловы галстуки — все связал, поперек протянул, а на них подушку.
      Вот уж и хвост лисий от помады отмылился, сам собой вылез наружу, барсук его высушил, теперь гребнем расчесывает. Вот уж медведь взял мохнатую простыню, расставил лапы, держит: выходи, лисонька.
      — Ах, всем косточкам весело! — хвалит ванну лисичка. — Будто под летним солнышком; еще, миша, минуточку... и еще... и еще.
      И заснула лиса. Сладко спит, снов не видит. Жалко медведю ее разбудить, стоит с простыней, позевывает, охота ему снова мельницу помолоть.
      «Вот, — думает, — скоро как я сделался генералом».
      А барсук не думает ничего, сидит себе на скамеечке, хвост лисий чешет. И не чуют звери, что тройка в ворота влетает. Едут без звону, с подвязанным колокольчиком. Надоел в пути барыне, приказала убрать. Обочлась днем лисица, скорее в городе управились господа и обратно.
      Вот подъехали. Что такое? Лукерьюшка пьяная или помешалась, спрашивает: «Как прикажете доложить?»
      — Дура старая! — крикнула барыня.
      — Дура старая! — откликнулся попугай.
      Вошли в комнаты — все перерыто, в граммофонной трубе торчат старые кости, ковры залиты; воздух такой, что без зажатого носа и шагу не сделаешь. Открыла генеральша дверь в ванную, да назад хлоп! — и в обморок. Заглянул за генеральшею генерал.
      — Эй, жандармы, — кричит, — полицейские!
      А медведь на него как оскалится. Генерал себя хвать за голову и упал с генеральшею рядом.
      Лисичка очнулась, как была, мокрая, прямо из ванны командует:
      — В лапы узлы, айда!
      Стал пестун под окошком, барсук пестуну прыгнул на плечи, лисица — сверху. Раскрыла окошко и раз — сама, два — барсук, три — пестун. Узлы за плечо перекинули — и лови, кому бегать охота!
      Очнулись генерал с генеральшей, глядят: в ванной пусто.
      — Слышишь ты, — говорит генеральша, — не смей никому говорить, что вместо нас жили звери: это еще ни с кем не случалось, а потому оно неприлично, и над нами будут смеяться.

РУСАЛОЧКА РОТОЗЕЕЧКА

      Морской царь был вдовый, только всего и родни у него, что наследник-царевич Бульбук да дочка, русалочка Ротозеечка. Ротозеечкой прозвали царевну за то, что она как задумается, так сейчас ротик и откроет.
      А задумывалась она часто и все об одном и том же: как бы ей сделать для всех хорошее дело.
      На морском дне ведь дел не то что хороших, а и самых обыкновенных не было никаких. Всем места много, всем пищи много — знай себе плавай! Правда, по утрам морской царь охаживал дозором морское дно: щупал, крепко ль сидят на скалах губки, учил рака-отшельника прятать мягкий хвост в домик, сыпал перламутровой раковине между створок песок, чтобы она не ленилась плакать, крупней жемчуг делать. Все же прочее время морской царь спал себе сладко на цветных водорослях.
      Ротозеечку, как ни просилась она, царь ни за что не хотел брать с собой по морскому дозору — потому, говорил он, не женское это дело!
      — Ах, няня, мне ску-учно... — плакала царевна усатой Дельфинше.
      — Посчитай-ка свои жемчуга, посмотри, как актинии оплетают серебряных рыбок, — наставляла Дельфинша, старая няня.
      — Мне все надоело, все ску-учно...
      — Выдадут замуж, сейчас станет весело...
      — А что делать-то замужем?
      — В новом море считать новый жемчуг.
      — Опять то же самое! А как попасть в новое море?
      — Дай срок, прилетит аист-сват, царевичу нашему притащит невесту, а взамен тебя снесет куда надо.
      — А скоро ли прилететь аисту-свату? — не унималась Ротозеечка.
      — А вот как волосики твои вырастут до хвоста, тогда уж прости-прощай! — сказала ласковая Дельфинша-няня и, сделав русалочке своим твердым носом пробор на головке, заплела ей две длинных зеленых косы, а концы их украсила красными бантами, которые царевич Бульбук утащил для сестры из человечьей купальни. Ротозеечка смерила глазами, долго ль расти зеленым косицам до хвостового плавника, и весело засмеялась: оказалось, не больше вершочка.
      Наступила весна, потемнело море, и совсем по-другому, чем зимой, принялся купаться в нем месяц. Побежали, пыхтя, по зеленым волнам пароходы, а за ними по шипучему белому следу во все плавники закувыркались дельфины.
      Кряхтит старая Дельфинша-няня, а туда же, за ними кувыркается.
      И вот узнала Ротозеечка, что в первую темную ночь, когда безопасней лететь, принесет аист-сват Бульбукову невесту, а ее снесет в новое море.
      Отец, морской царь, стал теперь особенно ласков:
      — Чем могу угодить тебе, доченька?
      — Ах, возьми меня, батюшка, хоть один только раз, дозором по твоим по морским делам.
      Уступил Ротозеечке отец-царь, ну и наплавалась она так, что хвостик у нее заболел, а все-таки ничего интересного в мужском морском деле для себя не нашла.
      Все там, по правде сказать, само собой происходит, хоть и вовсе дозором не плавать: рак-отшельник не сегодня-завтра сам научится свой хвостик прятать, губки и кораллы растут, как им надо расти, а перламутровую раковину уж лучше бы вовсе не мучить: жемчуг, конечно, красивый, да ведь и без него прожить можно.
      И Ротозеечка приняла крепко-накрепко одно решение.
      Вот настал вечер той безлунной ночи, когда свату-аисту прилететь. Расчесала Дельфинша-няня в последний раз длинные зеленые волосы, и покрыли они Ротозеечку густым шелковым покрывалом с руками и с плавниками. Заплакала старая Дельфинша-няня:
      — На кого меня, дитятко, покидаешь?
      Отдала Ротозеечка обратно царевичу два красных банта, чтобы он ими украсил свою невесту, обняла няню, и рыбок, и рака-отшельника и села, тихая, к отцу на колени. Едва вышла первая звездочка на безлунное небо, морской царь вывел дочку на большую скалу, торчавшую башней из моря, а сам, чтобы не очень расстроиться, поскорее уплыл. Однако на дне царь не выдержал и как был, в короне и мантии, сел на свой морской пол и заплакал.
      — Папенька, пересядьте, прошу вас, на трон, — сказал царевич Бульбук, — ведь сейчас моя невеста прибудет.
      Царь опомнился, вытряхнул из бороды мягких рачков-креветок, взял в руку коралловый скипетр и сел на свой трон.
      Недолго оставалась на камне Ротозеечка одна. Вот послышался шум сильных крыльев, и аист, держа что-то большое клювом и лапами, опустился на камни.
      Из черного плаща выскользнула чужая морская царевна, тоже с зелеными волосами, только не скучная, а, напротив того, очень веселая, и с громким смехом, даже не взглянув на Ротозеечку, прыгнула в воду.
      — Из чего сделана эта неприятная материя? — спросила Ротозеечка аиста, трогая пальчиком черный плащ. — У нас на дне нет таких водорослей.
      — Это резиновый плащ одного мальчика-растеряхи, — сказал аист, — я его подобрал для свадебных путешествий морских принцесс; если пойдет дождь, они под этим плащом не вымокнут в пресной воде, столь неприятной для морских обитателей.
      — Милый аист, — попросила Ротозеечка, — вы все знаете: снесите меня туда, где я могу сделать хорошее дело!
      — Эге, — проклектал аист, — от хорошего дела вам не очень-то поздоровится! Хорошее дело вы можете сделать только в пресной воде. Поступайте-ка лучше в морские царицы...
      — Ах, это скучно мне, аист: ведь я никому на дне моря не могу быть полезной, все там навеки устроено, все там по правилам.
      — Ну, а чем же вы, собственно, могли бы стать полезной? — спросил аист.
      — Я умею плескать моим хвостиком так, что при месяце кажется, будто в воде купается драгоценное серебро.
      — Очень похвально... А еще что умеете? — качнул аист носом.
      Заплакала Ротозеечка и сказала: 
      — Больше ничего не умею.
      — Если вы уверены, что плескать хвостиком очень красиво, я могу снести вас поближе к земле: никого нет хитрей человека. Человек из всего извлечь может пользу.
      Ротозеечка легла на резиновый плащ и сложила ручки.
      — Ах, умный аист, несите меня поскорей...
      — Сейчас понесу. Только я должен вас предупредить: от пресной воды сокращаются дни жизни морских обитателей, а для вашего дела мне надо снести вас не иначе как в Мертвую лужу.
      — Несите, несите!
      Аист завернул Ротозеечку в черный плащ мальчика-растеряхи и взвился с нею над морем.
      Долго летел он, спускаясь отдыхать на болотные кочки и снова вздымаясь над ними; наконец, когда небо уж стало алеть, он бережно вытряхнул русалочку над небольшим озером.
      — Плавайте себе на здоровье! — крикнул аист, улетая.
      Ротозеечка очень обрадовалась воде и нырнула. Но, глотнув вместо привычной горько-соленой противную сладковатую, сделала гримаску и всплыла на поверхность.
      Невысокие холмы по берегу покрыты были кустарником, у самой воды росли широкие листья мать-мачехи, колокольчики и ползучие травы; впрочем, около одного, самого отлогого берега все это было вытоптано до самой черной земли.
      Озеро было круглое и такое тихое, будто уснувшее. «Мертвая лужа», — вспомнила Ротозеечка, как назвал его аист, и, грустная, скрылась на дно, но жгучий глаз солнца нашел ее и на дне, и после зеленого сумрака моря светлая пресная вода не дала Ротозеечке ни отдыха, при прохлады, и только сильная усталость заставила ее на минуту закрыть глазки.
      Ее разбудил топот, чей-то дикий рев и сопенье. Стадо рыжих коров, чавкая копытами, входило в озеро; все жадно вытягивали рогатые морды и ревели во весь голос.
      За коровами шел пастушок, грустный мальчик в лохмотьях. Пастушок лениво, будто с трудом, подымал над стадом свой бич с длинной веревкой и хлопал им, как стрелял из ружья, так громко, что у Ротозеечки заныли от непривычки уши.
      Когда мальчик сел на камень, Ротозеечка увидала близко его драные лапти и бледные щеки. Она захотела, чтобы он улыбнулся, и сделала единственное, что умела делать, — заплескала хвостиком. Спокойная гладь озера, взбаламученная только у самых берегов пьющим стадом, вдруг взялась светлой рябью и весело понесла эту рябь до самых песков побережья. Казалось, солнце упало в воду и разбилось на золотые чешуйки.
      От ожившего озера кусты сделались зеленей, молодые листочки мать-мачехи развернулись, коровы подняли мокрые морды, а невеселый пастушок повеселел; забыл все свои горести и смотрел не отрываясь на ожившую воду, пока ему не закричал кто-то сверху: «Эй, гони стадо доиться!»
      Пастушок встал с камня, но, щелкая бичом над коровами, он все оглядывался назад, и Ротозеечка заметила, что походка у мальчика теперь бодрая, как у хорошо отдохнувшего человека. Когда короткие сумерки сменила синяя многоглазая ночь, пастушок пришел снова. Теперь он был еще грустнее, чем днем, и, обхватив руками нечесаную, лохматую голову, горько плакал о том, как трудно быть маленьким сиротой.
      Ротозеечка разрывалась от жалости и опять, не зная, чем утешить мальчика, не умея ничего сказать, только с новой силой ударяла плавниками об воду.
      Вот прорезала луна синий бархат неба, и, вдруг побледнев, ушли к Богу жаркие звезды. Луна одна, как царица в зеркало, смотрелась в воду, а волны-барашки, поднятые Ротозеечкой, будто молодые пажи, передавали друг другу драгоценные блестки с серебристого шлейфа царицы.
      Мальчик смеялся, звал озеро ласковым именем, и казалось ему — это покойная мама выпросила для него у ангелов серебряные игрушки...
      А насмотревшись вволю, он тут же и заснул, в сухом нагретом песке.
      Скоро Ротозеечка заметила, что теперь все время, пока коровы стояли в воде, мальчик, вынув из кармана уголь, царапал им что-то по камню, и при этом у него было такое же счастливое лицо, как у морского царевича Бульбука, когда отец украсил его в первый раз морскою звездой.
      Однажды в полдень, едва стадо затопталось воде, а мальчик по обыкновению пачкал углем раздобытую где-то тетрадь белой бумаги, к нему подошел чужой человек в широкополой шляпе, с ящиком красок в руках. 
      Чужой человек взял в руки тетрадку мальчика, похлопал его по плечу и, ласково разговаривая, пошел с ним вместе за стадом.
      С этого дня Ротозеечка больше не видела пастушка. Вместо него на водопой водил стадо совсем другой мальчик, который на озеро не смотрел и только и делал, что бранил коров плохими словами.
      От тоски по родному соленому морю и от разлуки с мальчиком, которого полюбила, Ротозеечка начала тосковать. Потускнела ее переливчатая чешуя, поредели зеленые косы, хвостик без прежней силы плескался в воде.
      Наступили осенние холода, и сердитый ветер засыпал озеро желтыми и красными листьями. Русалочке очень хотелось уснуть на мягком илистом дне, но она из последних сил выплывала ночью к белому камню, где сидел, бывало, пастушок, и смотрела в черное небо, не летит ли сват-аист в свои теплые страны.
      И аист наконец полетел, а на пути спустился к белому камню, стал на длинную ногу и качнул красным носом:
      — Не хотите ль на родину?
      Ротозеечка грустно сказала:
      — Я здесь останусь и буду ждать мальчика-пастушка: его увел человек с длинными волосами, в широкополой шляпе.
      — Обыкновенно такой человек у людей зовется художником, — прервал Ротозеечку аист. — Но зачем же художнику ваш пастушок? Или он срисовал, как вы плескали хвостиком по воде? Я ведь вам говорил: человек из всего извлечь себе может пользу...
      Но теперь уже Ротозеечка не дала кончить аисту, она захлопала в ладошки:
      — Ну конечно, мальчик только и делал, что рисовал, как я била хвостиком по воде! Но мне казалось, что у него выходили одни черные пятна; кроме того, он так ужасно пачкал себе лицо и руки, что едва ли это могло понравиться художнику.
      — Ну, разумеется, все черные пятна, кроме тех, которые мальчик сделал себе на носу, пришлись как раз на своем месте, — сказал аист несколько свысока, — потому что иначе знаменитый художник не взял бы мальчика себе в ученики. А что он взял именно его, теперь я знаю наверное.
      — Ах, милый аист, опять вы все знаете, расскажите же мне поскорей!
      Аист продул ноздри свого красного клюва и начал:
      — На зеленой горе есть сосна с опаленной верхушкой; на эту сосну крестьянские дети насадили деревянное колесо, чтобы жене моей было удобней устроиться с аистятами; туда же и я, само собой разумеется, прилетаю с лягушками в клюве.
      Как раз против нас, в белом доме с высокою башней, живет художник. Обыкновенно он жил один со своими картинами. Но этой весной он привез с собой мальчика. Мальчик мне сразу понравился тем, что не дразнил моих аистят, день-деньской бегал на речку и рисовал ее быструю воду и в дождь, и в вёдро.
      И я даже обеспокоился, когда мальчик просидел раз безвыходно в своей башне. Пролетая утром за кормом для жены и для маленьких аистят, я заглянул к нему в открытое окошко и — представьте! — не мог удержаться от клекота, а уж, кажется, видал виды и умею держать себя в обществе.
      Но разве мог я предположить хоть минуту, что встречу там вас, Ротозеечка, с вашим хвостом, плавниками и зелеными косами, и притом не в воде, а на белой стене круглой башни? Должно быть, вы очень понравились учителю мальчика, потому что, взглянув на стену, он обнял своего питомца и подарил ему такой большой ящик красок, что я бы в нем мог поместить все мое семейство.
      Ротозеечка слушала, открыв ротик.
      — Как мог мальчик меня срисовать? Ведь я била хвостиком под водой, и ему это не было видно.
      — Этот мальчик оказался художником, — сказал аист с знанием дела, — а художники видят то, чего не видят другие, и даже то, чего совсем нет на свете. Один из приезжих гостей написал вместо меня какую-то грязную лиловую птицу и подписал: «Злая совесть». Каково? Это после того, как я выкормил лягушатами аистят, а для чистоты брал болотную ванну!..
      Аист еще долго бранил художников и толковал об искусстве, но Ротозеечка его больше не слушала.
      Она опустилась на мягкий ил, сложила крест-накрест ручки и стала ждать мальчика. Теперь он знала наверное: если он сумел увидеть ее на дне озера, она узнает и то, как она его ждет и как любит.
      — Эй вы, — закричал Ротозеечке аист, — ведь поплескали хвостиком сколько надо, возвращайтесь в соленую воду!
      Ротозеечка ничего не ответила, аист обиделся и улетел.
      Отошла осень, прикатила на санках зима, соскочил у нее с запяток мороз да как дунет на озеро!
      Льдом схватило воду, а вместе с водой и опавшие осенью листья; и стало озеро зеркалом в оправе из желтых и красных каменьев.
      Ротозеечка слабела с каждым часом, все глубже и глубже уходила в мягкое дно и наконец скрылась в нем с головой. Зато весной, когда берега оделись новой мать-мачехой и ползучими травами, из глазок русалочки Ротозеечки появились чудесные незабудки, из зеленых волос вырос аир — душистая трава, а к середине лета из самого сердца потянулся вверх белоснежный цветок водяной лилии.
      Случилось так, что как раз в это время бывший мальчик-пастушок, теперь любимый ученик известного художника, проезжал с учителем мимо родной деревни.
      Мальчик сейчас же побежал к озеру и, махая шапкой, сказал:
      — Здравствуй, мой милый учитель, здравствуй, дорогая русалочка! Ты мне часто снилась, когда я пастушком спал у белого камня, и, поверь, я тебя никогда не забуду!
      В ответ на его слова цветок водяной лилии, выросший прямо из сердца доброй Ротозеечки, дрогнул белыми лепестками и раскрыл, как огонек в белой лампаде, свою яркую сердцевину.
      Мальчик прыгнул в воду, поплыл к лилии и сорвал, насколько мог длиннее, ее коричневый гибкий стебель.

ПУМПИН САД

      Пумпа! Так звали девочку папа, мама и все знакомые. Девочка была толстая, белая, игрушками не очень любила играть, зато как встретит больного жука или улитку с раздавленным домиком, сейчас отдаст им свою котлетку, манной кашей перед носом покапает и конфетку откусит в прибавку.
      Добрая была девочка!
      У Пумпы в саду лежал серый камень, обвитый плющом. Под ним жила многоножка-сколопендра, а к ней в гости прилетал жук-носорог.
      Сам будто сделан из лучшего шоколада, на носу рог, назад загнут и крепкий-прекрепкий.
      Этого жука Пумпа спасла от смерти. Соседний мальчик накрыл его стаканом, а сам убежал за эфиром. Пумпа стакан отвернула, а жука подержала на ладошке, пока он, сделав зум-зум, не улетел.
      Под вечер жук-носорог вызвал на совет сколопендру и лягушку-тетеньку из бассейна. Лягушка-тетенька, чувствуя ночью себя в безопасности от мальчишек, хлопала лапой озорных головастиков, убеждая их, чтобы ложились спать в тину.
      — Тетенька! — позвал жук-носорог.
      Тетенька отпустила лапку, и головастики немедленно заегозили в воде.
      — Сегодня девочка Пумпа спасла меня от эфировой смерти, и за это я ей хочу показать, как мы веселимся в бассейне. Я скажу над девочкой заговор, она станет крошкой и обтанцует себе все ножки на нашем балу. Но вот беда: девочка родилась бескрылой, и ей надо два крылышка, чтобы она не была между нас неприличной.
      — Перепонки на лапках, я полагаю, красивей...
      — Я не спорю, — шаркнул вежливо жук-носорог, — но для Пумпы годятся и крылья. А вот не знаете ль, где их достать? Вы давно тут живете, а я ведь залетный.
      — Ка-ак вырастет, та-ак и растопчет и вас, и нас! — сердито квакнула зеленая тетенька.
      Зато божья коровка, которую никто не спрашивал, пропищала:
      — Ах, крылья, непременно крылья!
      — Помогать надо делом, с пустяками не лезьте, — оборвал сухо жук-носорог.
      Божья коровка хотела обидеться, но вспомнила, что считается кроткой, и сдержалась.
      — Однако смеркается... — забеспокоился жук, — скоро девочка ляжет спать, помогите нам, милая тетенька!
      — Пару крыльев ты можешь достать тут поблизости из пчелиного склада.
      И тетенька, указав лапкой, повернулась с вопросом к сколопендре:
      — Какая это девочка? Правда, добрая?
      — Я так устала кусаться и ползать, — сказала грустная сколопендра, — что мне трудно судить о чьей бы то ни было доброте, но когда Пумпа меня встречает, она не берет в руки камня и не орет во все горло: «Фу, гадость!»
      — Значит, я покажусь ей совершенной красавицей, ведь я же куда лучше вас! — И зеленая тетенька, расправив свои перепонки на лапках, затрещала божьей коровке: — П-р-р-ри-води ее... пр-р-ри-води ее...
      — Божья коровка, — скомандовал жук-носорог, — извольте немедленно вызвать Пумпу к окну. Я скажу над ней заговор, смеряю плечи и полечу в склад за крыльями.
      Пумпа сладко спала, притиснув к себе суконную уточку.
      Сразу поняв, что уточка не живая, божья коровка проползла смело к самому ушку Пумпы:
      — Беги поскорее к окну, тебе будет весело...
      Пумпа сейчас схватилась с постельки, босыми ногами шлеп-шлеп к окошку.
      А там уже ждет ее жук-носорог. Боднул чуточку рогом и гуднул свой заговор:
      — Пум-па, зум-зу!
      Пум-па, бум-бу!

      Пумпа вздрогнула и сделалась крошкой, ну просто с маленький нянин наперсток. Захотела она испугаться, да не успела, все вдруг ей сделалось такое новое да интересное: божья коровка ни дать ни взять та монашка, что по домам ходит с черной книгой, только красный плащ привесила за плечами. А коричневый живот жука-носорога будто ореховый мамин комод с выдвижными ящиками, мохнатая мордочка наверху.
      — Извольте садиться мне на спину и держитесь за рог! — подставил жук вежливо шоколадные крепкие крылья.
      Пумпа со смехом вскарабкалась на жука и, словно шею лошади, охватила двумя руками его гладкий, отполированный рог. Загудел жук и тяжело двинулся над кустами и травами прямо к большим листьям старого лопуха.
      Один из мягких листьев скреплен был какою-то клейкою гусеницей так, что получилась глубокая изумрудная пещерка. В пещерке этой лежала черная куколка улетевшей бабочки, а в ней мягкий пух одуванчика.
      Вот в эту постельку жук положил Пумпу и сказал:
      — Досыпайте ваш сон, пока я вам не устрою нарядного платья.
      Жук осыпал девочку маком, девочка заснула, а он направился к старенькой казначее, начальнице пчелиного склада, где хранились мед, воск и прозрачные крылышки умерших пчелок.
      Жук шаркнул ногой казначее-начальнице и склонил вежливо рог:
      — Будьте добры, не откажите мне парочку крыльев, нештопаных и нелатаных!
      Пчелка знала, что попусту такой важный жук и слова не скажет, любопытство свое затаила, распечатала непочатую дюжину и подала жуку-носорогу два самых лучших крыла.
      — Зум, зум... — от души сказал жук и отнес осторожно крылышки к Пумпе.
      — Теперь дело в шляпе, вот только бы крепких ниток достать! — И, не отдохнув, жук-носорог опять полетел.
      Между ветками пестролистного клена расселся огромный паук-крестовик в своей паутинной квартире. Он сожрал только что десять мух, и ему сейчас казалось, что он стал очень добрым и больше никого никогда не съест.
      Сытый паук смотрел на круглую серебряную луну, считал ее пятна и думал, что, быть может, это не что иное, как тоже большущие пауки, конечно, все же поменьше его самого, которые, вот так же наевшись, отдыхают в своей паутине и, в свою очередь, принимают его паутину за простую луну, а его самого за пятно на луне.
      Жук-носорог, как только заметил, что сытый паук размечтался и уже безо всякого толку пустил свою нитку, тихонько подкрался к нему, намотал себе полные лапки и дралым-драла!
      Девочку в отсутствие жука стерегла многоножка-сколопендра; она сейчас же ухватила паутину за кончик и размотала ее на желудь.
      — Девочке, кроме крыльев, нужны башмаки, — напомнила жуку сколопендра, — в свои прежние она теперь спрячется с головой, а ходить босиком для людей неприятно.
      — Здесь готовые башмачки есть, да мне не под силу их снесть, — вдруг сказал кто-то сверху.
      Жук-носорог поднял рог и увидел на спелом подсолнухе старую пчелу-казначею: не утерпела она, полетела-таки поглядеть, для кого нужны жуку крылышки.
      Жук-носорог поднялся на подсолнечник к казначее, и старушка ему указала двух маленьких червяков, живших в семечках. Червяки давно съели вкусные зерна и лежали в совершенно пустой скорлупе.
      — Червяки, не угодно ли вам на другую квартиру? — предложил носорог. — Все равно вам в пустой делать нечего.
      — А ведь в самом деле, — сказали червяки, — чего здесь сидим, сами не знаем, давно кушать хочется!
      Червяки вылезли, носорог боднул пустые семечки, они вывернулись из своих чашечек. Одно из семечек жук насадил на свой рог, другое обнял передними лапками и снес к девочке. Туда же, в изумрудную пещеру, положил он Пумпе лиловую юбочку — цветок колокольчика.
      — Ну, теперь у вас все готово для выезда, будите-ка девочку, — сказала многоножка-сколопендра, — а я уползу под камень, сколопендрята скучают...
      — Бум-бум, зум-зум! — гуднул весело жук.
      Пумпа проснулась и кинулась одеваться.
      Как влезла в туфельки, так и заплясала: уж очень понравилось ей, что они в атласных полосках: одна черная, другая белая. Лиловая юбочка колокольчика как раз была впору, носорог обкрутил паутинкою вокруг пояса, чтобы не свалилась, а к зеленой кофточке пришил за каждым плечом по крылу.
      Девочка стала такая красивая, что носорог не выдержал, забыл свою важность и стал приплясывать, подпевая неизменную свою песенку: «Бум да бум, зум да зум...»
      — Вот теперь, когда вы крылатая, вас с радостью заберут с собой наши пчелы, — сказала старая казначея, — они сейчас понесут к бассейну царицу.
      — Прекрасно! — обрадовался жук-носорог. — Вот вы и им представьте мою девочку, а я должен слетать к речке, вычистить рог свой песком.
      Только жук улетел, как появились пчелы в зеленой упряжке с Гуделой-кучером, толстым шмелем. На липовом листе стоял трон из желтого воска, на троне сидела царица с длинным бархатным туловищем и узкими крыльями. Царица держала вверх голову, так как она очень гордилась тем, что не умеет работать, как рабочие пчелы, а всю жизнь кладет яйца. Увидав крылатую Пумпу, царица приняла ее за чужую пчелиную матку и наготовила было жало, но старая казначея с низким поклоном прошептала ей на ухо, что это всего-навсего девочка с пришитыми крыльями, и царица, посторонившись на троне, пригласила Пумпу сесть с собой рядом.
      Навстречу дул ветер, и пчелки тихонько летели к бассейну по аллее ровных, будто остриженных тополей. Пумпе почудилось, что в каждом тополе сидит по тонкой зелененькой девочке, и это вовсе не ветер, а они, взявшись за руки, пригибают верхушки деревьев к земле, чтобы поздороваться с расцветшими за день цветами.
      Но вот прилетели к бассейну: кругом белые камни, оплетенные темным плющом, а посредине скала, из которой по праздникам бьет фонтан.
      Навстречу Пумпе вылетел жук-носорог. Он уже сделался распорядителем вечера, и поэтому на его отчищенном роге насажена была красная бузина, а за плечами болтался белый маковый плащ.
      Поблагодарив за любезность царицу, носорог взял девочку на спину и взлетел с нею к верхнему камню, откуда все было видно очень хорошо.
      Только одно место было еще выше этого камня, но ведь оно принадлежало царю этого сада — оленю-жуку. В ожидании его прилета четыре стрекозки, трепеща крыльями, держали в воздухе узорный балдахин — настурцию.
      — Разве будет дождь? — испугалась Пумпа за свое новое платье.
      — Балдахин делают не ради дождя, а ради почета, — сказал носорог.
      — Жж-гу... Жж-гу... — словно птица пронесся на свое место олень-жук и, обняв лапками ветку, встал во весь рост под узорный цветок балдахина.
      Непослушные головастики, завидя начальство, вмиг нырнули на дно, показав хосты тетеньке, а на белых камнях вокруг бассейна расселась публика, вся под рост, вся по чину, по важности. Крупные повыше, мелюзга на песочке.
      Первыми — черные блошки, комарики и козявки; потом мухи всех возможных сортов: и цветочные, и салатные, и свекольные, и злые мухи жигалки-кусалки. Эти большие серые мухи особенно драли голову кверху и не втягивали колючего хоботка; они лезли на лучшие места на камнях и, толкая всех встречных, кричали о родстве своем с знаменитой мухой цеце, которая живет в жарких странах и жалит насмерть скотину.
      Муравьи так привыкли трудиться, что даже на вечер притащились кто с яйцом, кто с листком, расселись на лучшее место, а огромные богомолы в нарядных зеленых фраках принуждены были из-за этого встать где попало. Богомолы промолчали, но зато, отвернувшись в кусты, живо захлопнули передними лапами опоздавшего муравья, стерли его в порошок и отправили в рот; впрочем, они не забыли, что называются богомолами, и, вытерев рот, сложили на молитву свои хищные лапы.
      Жук-олень раздвинул рога и, сведя их обратно, простукал открытие вечера. Четыре жука-щелкунчика вышли на главную щепку, поклонились направо и налево низким поклоном и под звон комариков начали свое представление.
      Сперва жучки опрокинулись на спину и притворились мертвыми, потом уперлись шеей и крыльями о твердую щепку, сделали громко: «Крик-крак!» — и взлетели на воздух. В воздухе щелкуны перевернулись и стали как раз на место друг дружки; один только из всех не рассчитал прыжка и, перемахнув через щепку, бухнулся в воду. Хорошо, старая тетенька подхватила его своей перепончатой лапой и выудила из воды. Хотел покраснеть бедный щелкун и не смог: сквозь его черноту даже сильный конфуз не пробрался.
      После щелкунчиков вышел на щепку усач-дровосек: свои большие усы он откинул назад, а в рот взял бальзаминовый лист с каплей меда — наградой для победителя. На эти усы выползли состязаться две мухи: огромная, важная, родня мухи цеце, вторая — просто мушонка из кухни. Обе стали на самый край жукова уса, одна правого, другая левого. А лететь мухам не позволено: одними лапками, пехтурой, доберись-ка до бальзаминовой чашечки! Которая первая доберется, той и капля меду.
      Важную муху, родню мухи цеце, даже бросило в жар при виде ничтожной соперницы, мушонки из кухни; она выпятила свой хоботок и, глазея на публику, побежала что было духу по гладкому усу и бух... прямо в черную воду.
      Подхватила сама себя крыльями важная муха и улетела с злобным гуденьем под хохот всей публики, а мушонка из кухни дотащилась благополучно до меда и выела его весь. Мушонке все хлопали крыльями, а олень-жук сделал ее фрейлиной и велел сесть себе между рогами.
      Пумпа так хохотала и била в ладоши, что у нее сделалась икота; ей пришлось выпить воды и, глядя на звезды, считать до ста; считала она не очень-то бойко, пока справилась, блошиные скачки пропустила.
      Еще был бег зеленых червей-землемеров, состязание на скорость улиток с домами и улиток голых и в заключение — прыжки кузнечиков.
      Тот самый паук-крестовик, которого перехитрил носорог-жук, протянул по всей щепке нитку, для того чтобы у кузнечиков был одинаковый разбег. Едва паук рванул к себе нитку, кузнечики, вытянув ноги, как английские скакуны, лягнули воздух и полетели на берег.
      В честь победителей грянула музыка: тарарум-бум!
      Одни козявки ударили по цветочным разрывным семенам, другие же просто-напросто по своему толстому брюшку.
      И это толстое брюшко жуков-барабанщиков, дубильщиков, пильщиков и просто навозных жуков гудело так славно, как у людей загудит медный таз, если его хватить палкой.
      Но вот олень-жук опять широко развел рога и, сведя вместе, громко стукнул три раза, дал приказ начать танцы. Заплясали козявки попарно и кучами, а муравьи, потеряв своих дам-поденок, топтались глупо на месте, обняв свои муравьиные яйца.
      Главная тетенька лягушат занозила о щепку свое белое брюшко и опрокинулась навзничь, — хорошо, головастики тут как тут, сволокли ее в тину и приставили к брюшку пиявок: пусть сосут, пока занозу не вытянут!
      Пчелкам-медоноскам тоже до смерти хотелось плясать, но они держали каждая по цветку львиной пасти, наполненному медом. По распоряжению оленя-жука мед полагалось пить только под утро, чтобы все обошлось тихо, смирно; но не угодно ль, под общий-то пляс, стоять пчелкам недвижно с своей сладкой ношей? 
      Шушукались пчелки, шушукались, — и, была не была, сорвались разом с мест — шасть к оленю-жуку с угощением. Ничего усиками не сказали, молча львиный зев ему подали.
      Ничего пчелкам и олень-жук не сказал, в мед впился и рогами не двинул.
      И пошло угощение...
      За оленем-жуком напились богомолы, напилась и большая медведка, стрекозки, и жук-барабанщик, и пильщик с дубильщиком, и вся мушиная мелюзга. Пила мед и девочка Пумпа, да еще самый липовый-разлиповый. Выпила, в пляс пустилась: прежде всего с носорогом-жуком, потом со стрекозами и даже с мушонкой из кухни, которая взяла первый приз. Только от нарядного зеленого богомола отвернулась Пумпа, сколько ни качался он перед нею на длинных ногах, сложив лицемерно хитрые щупальца, те самые, которыми он стер недавно в муку муравья.
      Но вот комары хватили камаринскую, богомолам хмель в голову кинулся, забыли они про то, что святоши, да как на задние лапки вскинутся, а передними — дрыг-подрыг! Все чины свои, все заслуги отбросили — и ну плясать танец негров — удалой кэк-уок.
      Хохотала девочка Пумпа, хохотала, да и спать захотела: один глазок у ней сразу закрылся, а другой успел подсмотреть, как олень-жук развел вдруг рога и зажал богомолов. Сколько ни ерзали богомолы, сколько ни крутили зелеными лапками — не вырваться им, клещами затиснуты.
      Хорошо, медоноски догадливы: поднесли оленю-жуку нового меду, такого крепкого, что он, как выпил, сейчас рога распустил, сам на спину — хлоп, и почетный балдахин продырявил.
      Освобожденные стрекозки порхнули встречать восход солнца, богомолы, крадучись, выбрались из кустов, мушки, мошки, комарики — кому куда надо.
      Кузнечики затрещали в кустах — ночь кончилась, началось утро.
      Добрый жук-носорог расправил шоколадные крылья и снес спящую Пумпу в кроватку. 
      Там он сказал над ней заговор, снял с рога красную бузину и, положив ее девочке в правую ручку, улетел восвояси.
      Когда наутро Пумпа разжала свою ручку, увидела красную бузину, она так ей обрадовалась, что сейчас же спрятала в золотую коробочку и надписала чернилами: «Носорогов подарок». 

ЧТО КОМУ НРАВИТСЯ
      Они встретились на игрушечной полке у мальчика.
      Он был кусок виноградной лозы, узловатый, с наплывами, с родимыми пятнами, с серою чешуей — ни дать ни взять, черт со скрипкой, и звали его Алвей-Кочевряж.
      Алвей было его настоящее имя, которое дал ему Главный дух запахов, трав и цветов, а Кочевряжем назвал его старый садовник, когда остриг в сердцах ножиком от лозы. Но об этом в свое время.
      Она была уродец картошка Мафёла, с короткими бородавками-ножками, круглым брюшком и громадною головой. Когда Мафёлу выбрали вместе с другими картошками из земли, баба, работавшая в огороде, невзначай рассекла ей сапкой как раз под «глазком», и с той самой поры, была ль Мафёла в духе или сердилась, рот ее улыбался до самых ушей. Впрочем, ушей вовсе не было у Мафёлы, на все про все у ней рот да «глазок».
      Алвей-Кочевряж приехал с дедушкой мальчика из далекого Крыма, а картошку Мафёлу привезла бабушка мальчика из своего имения.
      — Забавная игра природы, — сказал дедушка, давая сучок внуку. — Смотри, черт играет на скрипке!
      — Это вовсе не черт, а дух виноградной лозы, — отгадал внук, и он отгадал сущую правду.
      В сучке, как в тюрьме, заключен был на время дух — охранитель горного виноградника — за то, что он не послушался Главного духа запахов, трав и цветов.
      Весной, назначая всем на лето работу, Главный дух сказал: «Алвей, ты должен, незримый, жить под землей в отведенном тебе винограднике, охранять корни лоз, делать завязи, пригонять соки к ягодам; и до тех пор ты не можешь выходить из земли, пока ослы в длинных корзинах не увезут из виноградника последние грозди. Тогда возвращайся обратно в пещеру запахов, трав и цветов!»
      Но Алвей был дух молодой и всего в первый раз охранял виноградник. Он не мог удержаться, чтобы не взглянуть на синее небо и на синие волны.
      Алвей принял вид сучка с наплывами, с родимыми пятнами, с серою чешуей и так задумался, засмотревшись по сторонам, что не заметил, как старый садовник подкрался к нему в своих мягких туфлях-чувяках и чикнул кривым ножом.
      — Как это я просмотрел его осенью, — проворчал он, бросая сучок как негодный на камни. — Этакий кочевряж!
      Дух Алвей сразу понял, что он останется в заключении до тех пор, пока сучок не засохнет, огорчился, но взял свою скрипку и стал петь и играть.
      — Вот дивлюсь я на вас, — сказала Алвею Мафёла. — Не пивши, не евши играете и поете! Неужто не хочется вам черной земли, с червяками с навозцем? Только б посыпали, я бы сейчас проросла!
      — Ах, мне бы взглянуть еще раз на то, что я видел с горы! — вздохнул Алвей-Кочевряж.
      — Ну, ну, — перешлепнулась грузно с ножки на ножку Мафёла, — послушаем, что вы видали!
      — Были сумерки, — начал Алвей, — и солнце уже ослабело и собралось спать за морем, а поднявшийся с гор ветер торопился задуть красное зарево на небе.
      Земля и небо меняются одеждами в этот вечерний час.
      Деревья и горы вбирают в себя всю глубокую силу и сгущают ее в фиолетовый мрак, а кусты розовых роз и оранжево-красные камни отдают свои пестрые краски небу.
      Люди зовут это вечернее чудо коротеньким словом «закат», и только редкий из них в это время взглянет на небо.
      — А дальше-то что?
      — А дальше вот что: когда земля и небо укрылись наконец в одинаковый дымчатый сумрак, внизу, под горой, в черном городе вспыхнули светляки фонарей, и сейчас же в ответ им, будто аукаясь с ними, вышли такие же яркие светляки на небе — звезды.
      А как превращаются горы, едва спрячется солнце!
      Даже самые простодушные, те, что днем торчат, будто горбушки черного хлеба, кажутся ночью слонами, подвернувшими хобот.
      По склонам гор пышные сосны протягивают свои кривые черные ветви, как руки, в белый туман и при каждом порыве ветра стрясают в бездну свои шишки и иглы, а из пропасти...
      — Но, любезный мой, в том, что вы поете, нет ни малейшего содержания, — осадила Алвея Мафёла.
      — Что вы называете этим именем? — спросил грустный Алвей; ему было душно рядом с грузной картошкой, без воздуха и без света.
      — Вот вопрос! — рассердилась Мафёла. — Содержание — это когда что-нибудь случается. Неужто, пока вы разиня рот смотрели по сторонам, так-таки ничего кругом не случилось?
      — Ах, Мафёла, я совсем позабыл, что картошки не знают солнца.
      — И в добрый час! — сказала Мафёла. — Наше дело заботиться только о том, чтобы прорасти и размножиться!
      — Ну хорошо, — улыбнулся Алвей, — я теперь расскажу вам кое-что с содержанием. — Над моим виноградником стояла пастушья сторожка, и туда в особый загон приходили доиться козы.
      Загон — это дочерна вытоптанный кусок земли, охваченный поясом голых громадных камней.
      Один татарин в бараньей шапке усаживается верхом на ушат, а другой открывает калитку загона и впускает коз. Врываются козы, белые, черные, серые, давят друг друга, трясут бородками и мемекают человечьими голосами — хотят скорее доиться.
      Худой татарин сажает козу за козой на ушат. Звонко доится молоко, звонко шлепает татарин козу подоенную по остриженной жирной спине, приглашает садиться другую...
      — А что дальше делают с молоком? — оживилась Мафёла. — То ли самое, что с коровьим: творог, простоквашу, сметану?
      — Откуда мне знать? — удивился Алвей. — Оно белое и гладкое, как вода, но облака в нем не отражаются.
      — Когда люди работают, — сказала важно Мафёла, — они всегда говорят, для чего их работа, и что она стоит, и где ее будут продавать. У нас в огороде люди всегда говорили о ценах...
      — Должно быть, мне заглушал людской говор быстрый горный поток, — ответил задумчиво Алвей, — из лиловой расщелины несется он через пни, через камни, будто неистовый конь, закусив удила...
      — Вы опять позабыли о содержании, — прервала резко Мафёла.
      Алвей хотел рассердиться, но вовремя вспомнил, что Главный дух запахов, трав и цветов всегда говорил: «Надо давать каждому то, что ему по зубам!» — и собрался опять петь про коз и пастушью сторожку.
      — Ай, ай! — закричала Мафёла. — Я вас заслушалась, не удержалась и пустила ростки. Что же будет со мной без земли?
      Мафёла шлепнулась своей громадной головой на дно картонки и задрала вверх бородавки-ножки.
      Мальчик услыхал шорох в картонке, открыл ее и сказал: «А картошка моя проросла!»
      Мальчик зажал Мафёлу в кулак и пустился с ней в огород. Там он вырыл ей ямку, засыпал черной землей и полил из лейки. А, вернувшись домой, Алвея-Кочевряжа выбросил в печку.
      Сгорел Кочевряж, а освобожденный Алвей упорхнул на свою родину, в пещеру запахов, трав и цветов.
      Там он запел что попало, не выбирая, с содержанием его песня или нет. И он был свободен и счастлив.
      А Мафёла выбивалась все лето из сил, чтобы сделать к осени как можно больше новых картошек.
      А она тоже была по-своему счастлива, а главное — очень довольна собой.
      А в красоте она не нуждалась.
