КНИГА  ВОСЬМАЯ

ЛЕВ СОСТАРЕВШИЙСЯ 

Могучий Лев, гроза лесов, 
Постигнут старостью, лишился силы: 
Нет крепости в когтях, нет острых тех зубов,
Чем наводил он ужас на врагов, 
И самого едва таскают ноги хилы.
А что всего больней, 
Не только он теперь не страшен для зверей, 
Но всяк, за старые обиды Льва, в отмщенье, 
Наперерыв ему наносит оскорбленье:
То гордый конь его копытом крепким бьет, 
То зубом волк рванет, 
То острым рогом вол боднет. 
Лев бедный в горе толь великом, 
Сжав сердце, терпит все и ждет кончины злой,
Лишь изъявляя ропот свой 
Глухим и томным рыком. 
Как видит, что осел туда ж, натужа грудь,
Сбирается его лягнуть 
И смотрит место лишь, где б было побольнее. 
«О боги! — возопил, стеная, Лев тогда, —
Чтоб не дожить до этого стыда, 
Пошлите лучше мне один конец скорее!
Как смерть моя ни зла: 
Все легче, чем терпеть обиды от осла».

ЛЕВ, СЕРНА И ЛИСА 

По дебрям гнался Лев за Серной; 
Уже ее он настигал 
И взором алчным пожирал 
Обед себе в ней, сытный, верный. 
Спастись, казалось, ей нельзя никак: 
Дорогу óбоим пересекал овраг: 
Но Серна легкая все силы натянула — 
Подобно и́з лука стреле, 
Над пропастью она махнула 
И стала супротив на каменной скале.
Мой Лев остановился. 
На эту пору друг его вблизи случился:
Друг этот был — Лиса. 
«Как! — говорит она. — С твоим проворством, 
силой 
Ужели ты уступишь Серне хилой? 
Лишь пожелай, тебе возможны чудеса:
Хоть пропасть широка, но если ты захочешь, 
То, верно, перескочишь. 
Доверь же совести и дружбе ты моей:
Не стала бы твоих отваживать я дней, 
Когда б не знала 
И крепости, и легкости твоей». 
Тут кровь во Льве вскипела, заиграла; 
Он бросился со всех четырех ног;
Однако ж пропасти перескочить не мог:
Стремглав слетел, и — до смерти убился. 
А что ж его сердечный друг? 
Он потихохоньку в овраг спустился, 
И, видя, что уж Льву ни лести, ни услуг 
Не надо боле, 
Он, на просторе и на воле, 
Справлять поминки другу стал, 
И в месяц до костей он друга оглодал.

КРЕСТЬЯНИН И ЛОШАДЬ 

Крестьянин засевал овес; 
То видя, Лошадь молодая 
Так про себя ворчала, рассуждая: 
«За делом столько он овса сюда принес! 
Вот говорят, что люди нас умнее: 
Что может быть безумней и смешнее, 
Как поле целое изрыть, 
Чтоб после рассорить 
На нем овес свой по-пустому? 
Стравил бы он его иль мне, или гнедому; 
Хоть курам бы его он вздумал разбросать, 
Все было б более похоже то на стать;
Хоть спрятал бы его: я видела б в том скупость;
А попусту бросать! Нет, это просто глупость». 
Вот к осени меж тем овес тот убран был, 
И наш Крестьянин им того ж Коня кормил.
 
Читатель! Верно, нет сомненья, 
Что не одобришь ты Конева рассужденья;
Но с самой древности, в наш даже век,
Не так ли дерзко человек 
О воле судит Провиденья, 
В безумной слепоте своей 
Не ведая его ни цели, ни путей?

БЕЛКА 

У Льва служила Белка, 
Не знаю, как и чем; но дело только в том, 
Что служба Белкина угодна перед Львом;
А угодить на Льва, конечно, не безделка. 
За то обещан ей орехов целый воз. 
Обещан — между тем все время улетает;
А Белочка моя нередко голодает
И скалит при царе зубки́ свои сквозь слез.
Посмотрит: по лесу то там, то сям мелькают
Ее подружки в вышине; 
Она лишь глазками моргает, а оне 
Орешки знай себе щелкáют да щелкáют. 
Но наша Белочка к орешнику лишь шаг,
Глядит — нельзя никак: 
На службу царскую то кличут, то толкают. 
Вот Белка наконец уж стала и стара, 
Царю наскучила: в отставку ей пора.
Отставку Белке дали, 
И точно, целый воз орехов ей прислали. 
Орехи славные, каких не видел свет;
Все на отбор: орех к ореху — чудо!
Одно лишь только худо — 
Давно зубов у Белки нет.

ЩУКА 

На Щуку подан в суд донос, 
Что от нее житья в пруде не стало;
Улик представлен целый воз, 
И виноватую, как надлежало, 
На суд в большой лохани принесли. 
Судьи невдалеке сбирались; 
На ближнем их лугу пасли; 
Однако ж имена в архиве их остались:
То были два Осла, 
Две Клячи старые да два иль три Козла;
Для должного ж в порядке дел надзора 
Им придана была Лиса за Прокурора.
И слух между народа шел, 
Что Щука Лисыньке снабжала рыбный стол;
Со всем тем, не было в судьях лицеприязни,
И то сказать, что Щукиных проказ 
Удобства не было закрыть на этот раз. 
Так делать нечего: пришло писать указ, 
Чтоб виноватую предать позорной казни
И, в страх другим, повесить на суку. 
«Почтенные судьи! — Лиса тут приступила, — 
Повесить мало, я б ей казнь определила, 
Какой не видано у нас здесь на веку:
Чтоб было впредь плутам и страшно и опасно —
Так утопить ее в реке». — «Прекрасно!» — 
Кричат судьи. На том решили все согласно
И Щуку бросили — в реку́!

КУКУШКА И ОРЕЛ 

Орел пожаловал Кукушку в Соловьи. 
Кукушка, в новом чине, 
Усевшись важно на осине, 
Таланты в музыке свои 
Выказывать пустилась; 
Глядит — все прочь летят, 
Одни смеются ей, а те ее бранят. 
Моя Кукушка огорчилась, 
И с жалобой на птиц к Орлу спешит она. 
«Помилуй! — говорит, — по твоему веленью 
Я Соловьем в лесу здесь названа; 
А моему смеяться смеют пенью!» — 
«Мой друг! — Орел в ответ, — я царь, но я не Бог. 
Нельзя мне от беды твоей тебя избавить. 
Кукушку Соловьем честить я мог заставить;
Но сделать Соловьем Кукушку я не мог».

БРИТВЫ 

С знакомцем съехавшись однажды я в дороге, 
С ним вместе на одном ночлеге ночевал.
Поу́тру, чуть лишь я глаза продрал, 
И чтó же узнаю? — Приятель мой в тревоге:
Вчера заснули мы меж шуток, без забот;
Теперь я слушаю — приятель стал не тот.
То вскрикнет он, то охнет, то вздохнет. 
«Что сделалось с тобой? мой милый!.. Я надеюсь,
Не болен ты». — «Ох! ничего: я бреюсь». — 
«Как! только?» Тут я встал — гляжу: проказник
мой 
У зеркала сквозь слез так кисло морщит рожу, 
Как будто бы с него содрать сбирались кожу. 
Узнавши наконец вину беды такой, 
«Что дива? — я сказал, — ты сам себя тиранишь. 
Пожалуй, посмотри: 
Ведь у тебя не Бритвы — косари; 
Не бриться — мучиться ты только с ними станешь». —
«Ох, братец, признаюсь, 
Что Бритвы очень тупы! 
Как этого не знать? Ведь мы не так уж глупы;
Да острыми-то я порезаться боюсь». —
«А я, мой друг, тебя уверить смею, 
Что Бритвою тупой изрежешься скорей,
А острою обреешься верней: 
Умей владеть лишь ею». 
 
Вам пояснить рассказ мой я готов: 
Не так ли многие, хоть стыдно им признаться,
С умом людей боятся 
И терпят при себе охотней дураков?

СОКОЛ И ЧЕРВЯК 

В вершине дерева за ветку уцепясь,
Червяк на ней качался. 
Над Червяком Сокóл, по воздуху носясь,
Так с высоты шутил и издевался: 
«Каких ты, бедненький, трудов не перенес! 
Что ж прибыли, что ты высоко так заполз? 
Какая у тебя и воля, и свобода? 
И с веткой гнешься ты, куда велит погода». —
«Тебе шутить легко, — 
Червяк ответствует, — летая высоко, 
Затем, что крыльями и силен ты, и крепок;
Но мне судьба дала достоинства не те:
Я здесь на высоте 
Тем только и держусь, что я, по счастью, цепок!»

БЕДНЫЙ БОГАЧ 

«Ну, стóит ли богатым быть, 
Чтоб вкусно никогда ни съесть, ни спить
И только деньги лишь копить? 
Да и на чтó? Умрем, ведь всё оставим. 
Мы только лишь себя и мучим и бесславим. 
Нет, если б мне далось богатство на удел, 
Не только бы рубля, я б тысяч не жалел,
Чтоб жить роскошно, пышно, 
И о моих пирах далёко б было слышно;
Я даже делал бы добро другим. 
А богачей скупых на муку жизнь похожа».
Так рассуждал Бедняк с собой самим, 
В лачужке низменной, на голой лавке лежа;
Как вдруг к нему сквозь щелочку пролез 
Кто говорит — колдун, кто говорит — что бес;
Последнее едва ли не вернее: 
Из дела будет то виднее. 
Предстал — и начал так: «Ты хочешь быть богат, 
Я слышал для чего; служить я другу рад. 
Вот кошелек тебе: червонец в нем, не боле;
Но вынешь лишь один, уж там готов другой. 
Итак, приятель мой, 
Разбогатеть теперь в твоей лишь воле. 
Возьми ж и из него без счету вынимай,
Доколе будешь ты доволен, 
Но только знай: 
Истратить одного червонца ты не волен,
Пока в реку не бросишь кошелька». 
Сказал — и с кошельком оставил Бедняка. 
Бедняк от радости едва не помешался;
Но лишь опомнился, за кошелек принялся, 
И чтó ж? Чуть верится ему, что то не сон:
Едва червонец вынет он, 
Уж в кошельке другой червонец шевелится. 
«Ах, пусть лишь до утра мне счастие продлится! —
Бедняк мой говорит, — 
Червонцев я себе повытаскаю груду,
Так завтра же богат я буду 
И заживу как сибарит». 
Однако ж поутру он думает другое.
«То правда, — говорит, — теперь я стал богат;
Да кто ж добру не рад! 
И почему бы мне не быть богаче вдвое?
Неужто лень 
Над кошельком еще провесть хоть день! 
Вот нá дом у меня, на экипаж, на дачу;
Но если накупить могу я деревень, 
Не глупо ли, когда случáй к тому утрачу?
Так удержу чудесный кошелек: 
Уж так и быть, еще я поговею 
Один денек, 
А впрочем, ведь пожить всегда успею». 
Но что ж? проходит день, неделя, месяц, год — 
Бедняк мой потерял давно в червонцах счет;
Меж тем он скудно ест и скудно пьет; 
Но чуть лишь день, а он опять за ту ж работу.
День кончится, и по его расчету 
Ему всегда чего-нибудь недостает.
Лишь кошелек нести сберется, 
То сердце у него сожмется: 
Придет к реке — воротится опять. 
«Как можно, — говорит, — от кошелька отстать, 
Когда мне золото рекою само льется?»
И, наконец, Бедняк мой поседел, 
Бедняк мой похудел; 
Как золото его, Бедняк мой пожелтел. 
Уж и о пышности он боле не смекает:
Он стал и слаб и хил; здоровье и покой, 
Утратил всё, но всё дрожащею рукой
Из кошелька червонцы вон таскает. 
Таскал, таскал... и чем же кончил он? 
На лавке, где своим богатством любовался,
На той же лавке он скончался, 
Досчитывая свой девятый миллион.

БУЛАТ 

Булатной сабли острый кли́нок 
Заброшен был в железный хлам; 
С ним вместе вынесен на рынок 
И мужику задаром продан там. 
У мужика затеи не велики: 
Он отыскал тотчас в Булате прок.
Мужик мой насадил на клинок черенок
И стал Булатом драть в лесу на лапти лыки,
А дома, запросто, лучину им щепать;
То ветви у плетня, то сучья обрубать, 
Или обтесывать тычины к огороду.
Ну, так, что не прошло и году, 
Как мой Булат в зубцах и в ржавчине кругом,
И дети ездят уж на нем 
Верхом. 
Вот еж, в избе под лавкой лежа, 
Куда и кли́нок брошен был, 
Однажды так Булату говорил: 
«Скажи, на что вся жизнь твоя похожа? 
И если про Булат 
Так много громкого не ложно говорят:
Не стыдно ли тебе щепать лучину, 
Или обтесывать тычину, 
И, наконец, игрушкой быть ребят?» — 
«В руках бы воина врагам я был ужасен, — 
Булат ответствует, — а здесь мой дар напрасен;
Так, низким лишь трудом я занят здесь в дому;
Но разве я свободен? 
Нет, стыдно то не мне, а стыдно лишь тому,
Кто не умел понять, к чему я годен». 

КУПЕЦ 

«Поди-ка, брат Андрей! 
Куда ты там запал? Поди сюда скорей
Да подивуйся дяде! 
Торгуй по-моему, так будешь не в накладе, — 
Так в лавке говорил племяннику Купец. — 
Ты знаешь польского сукна конец, 
Который у меня так долго залежался, 
Затем, что он и стар, и подмочён, и гнил:
Ведь это я сукно за áнглийское сбыл! 
Вот, видишь, сей лишь час взял за него сотняжку:
Бог óлушка послал». — 
«Всё это, дядя, так, — племянник отвечал, — 
Да в олухи-то, я не знаю, кто попал:
Вглядись-ко: ты ведь взял фальшивую бумажку».
 
Обманут! Обманул Купец: в том дива нет;
Но если кто на свет 
Повыше лавок взглянет, — 
Увидит, что и там на ту же стать идет;
Почти у всех во всем один расчет: 
Кого кто лучше проведет 
И кто кого хитрей обманет. 
ПУШКИ И ПАРУСА 

На корабле у Пушек с Парусами 
Восстала страшная вражда. 
Вот, Пушки, выставясь из портов вон носами,
Роптали так пред небесами: 
«О боги! видано ль когда, 
Чтобы ничтожное холстинное творенье 
Равняться в пользах нам имело дерзновенье? 
Что делают они во весь наш трудный путь?
Лишь только ветер станет дуть, 
Они, надув спесиво грудь, 
Как будто важного какого сану, 
Несутся гоголем по Океану 
И только чванятся; а мы — громим в боях! 
Не нами ль царствует корабль наш на морях? 
Не мы ль несем с собой повсюду смерть и страх?
Нет, не хотим жить боле с Парусами: 
Со всеми мы без них управимся и сами;
Лети же, помоги, могущий нам Борей,
И изорви в клочки их поскорей!» 
Борей послушался — летит, дохнул, и вскоре
Насупилось и почернело море; 
Покрылись тучею тяжелой небеса;
Валы вздымаются и рушатся, как горы:
Гром оглушает слух; слепит блеск молний взоры;
Борей ревет и рвет в лоскутья Паруса.
Не стало их, утихла непогода; 
Но что же? Корабль без Парусов 
Игрушкой стал и ветров и валов, 
И носится он в море, как колода;
А в первой встрече со врагом, 
Который вдоль его всем бортом страшно грянул, 
Корабль мой недвижим: стал скоро решетом, 
И с Пушками, как ключ, он кó дну канул.
 
Держава всякая сильна, 
Когда устроены в ней все премудро части:
Оружием — врагам она грозна, 
А Паруса — гражданские в ней власти.

ОСЕЛ 

Был у крестьянина Осел 
И так себя, казалось, смирно вел, 
Что мужику нельзя им было нахвалиться;
А чтобы он в лесу пропасть не мог — 
На шею прицепил мужик ему звонок. 
Надулся мой Осел: стал важничать, гордиться
(Про ордена, конечно, он слыхал), 
И думает, теперь большой он барин стал;
Но вышел новый чин Ослу, бедняжке, боком 
(То может не одним Ослам служить уроком).
Сказать вам должно наперед: 
В Осле не много чести было; 
Но до звонка ему все счастливо сходило:
Зайдет ли в рожь, в овес или в огород, — 
Наестся дóсыта и выйдет тихомолком.
Теперь пошло иным все толком: 
Куда ни сунется мой знатный господин, 
Без умолку звенит на шее новый чин.
Глядят: хозяин, взяв дубину, 
Гоняет то со ржи, то с гряд мою скотину;
А там сосед, в овсе услыша звук звонка,
Ослу колом ворочает бока. 
Ну, так, что бедный наш вельможа
До осени зачах, 
И кости у Осла остались лишь да кожа.
 
И у людей в чинах 
С плутами та ж беда: пока чин мал и беден,
То плут не так еще приметен; 
Но важный чин на плуте, как звонок:
Звук от него и громок, и далек.

МИРОН 

Жил в городе богач, по имени Мирон. 
Я имя вставил здесь не с тем, чтоб стих наполнить;
Нет, этаких людей не худо имя помнить.
На богача кричат со всех сторон 
Соседи; а едва ль соседи и не правы, 
Что будто у него в шкатулке миллион — 
А бедным никогда не даст копейки он.
Кому не хочется нажить хорошей славы? 
Чтоб толкам о себе другой дать оборот,
Мирон мой распустил в народ, 
Что нищих впредь кормить он будет по субботам.
И подлинно, кто ни придет к воротам — 
Они не заперты никак. 
«Ахти! — подумают, — бедняжка разорился!»
Не бойтесь, скряга умудрился: 
В субботу с цепи он спускает злых собак;
И нищему не то, чтоб пить иль наедаться, —
Дай Бог здоровому с двора убраться. 
Меж тем Мирон пошел едва не во святых. 
Все говорят: «Нельзя Мирону надивиться;
Жаль только, что собак таких он держит злых
И трудно до него добиться: 
А то он рад последним поделиться».
 
Видать случалось часто мне, 
Как доступ не легóк в высокие палаты;
Да только всё собаки виноваты — 
Мироны ж сами в стороне. 

КРЕСТЬЯНИН И ЛИСИЦА 

Лиса Крестьянину однажды говорила:
«Скажи, кум милый мой, 
Чем лошадь от тебя так дружбу заслужила,
Что, вижу я, она всегда с тобой? 
В довольстве держишь ты ее и в холе; 
В дорогу ль — с нею ты, и часто с нею в поле;
А ведь из всех зверей 
Едва ль она не всех глупей». — 
«Эх, кумушка, не в разуме тут сила! — 
Крестьянин отвечал. — Все это суета. 
Цель у меня совсем не та: 
Мне нужно, чтоб она меня возила 
Да чтобы слушалась кнута». 

СОБАКА И ЛОШАДЬ 

У одного крестьянина служа, 
Собака с Лошадью считаться как-то стали. 
«Вот, — говорит Барбос, — большая госпожа! 
По мне хоть бы тебя совсем с двора согнали.
Вели́ка вещь возить или пахать! 
Об удальстве твоем другого не слыхать;
И можно ли тебе равняться в чем со мною? 
Ни днем, ни ночью я не ведаю покою:
Днем стадо под моим надзором на лугу;
А ночью дом я стерегу». — 
«Конечно, — Лошадь отвечала,— 
Твоя правдива речь; 
Однако же, когда б я не пахала, 
То нечего б тебе здесь было и стеречь».

ФИЛИН И ОСЕЛ 

Слепой Осел в лесу с дороги сбился 
(Он в дальний путь было пустился). 
Но к ночи в чащу так забрел мой сумасброд, 
Что двинуться не мог ни взад он, ни вперед;
И зрячему бы тут не выйти из хлопот,
Но Филин в близости, по счастию, случился
И взялся быть Ослу проводником. 
Все знают, Филины как ночью зорки: 
Стремнины, рвы, бугры, пригорки, 
Всё это различал мой Филин будто днем 
И к утру выбрался на ровный путь с Ослом.
Ну, как с проводником таким расстаться? 
Вот просит Филина Осел, чтоб с ним остаться, 
И вздумал изойти он с Филином весь свет.
Мой Филин господином 
Уселся на хребте Ослином, 
И стали путь держать: счастливо ль только? Нет:
Лишь солнце на небе поутру заиграло, 
У Филина в глазах темнее ночи стало.
Однако ж Филин мой упрям; 
Ослу советует и вкось и впрямь — 
«Остерегись! — кричит, — направо будем в луже». 
Но лужи не было, а влево вышло хуже. 
«Еще левей возьми, еще левее шаг!»
И — бух Осел, и, с Филином, в овраг. 

ЗМЕЯ 

Змея Юпитера просила, 
Чтоб голос дать ей соловья. 
«А то уж, — говорит, — мне жизнь моя постыла. 
Куда ни покажуся я, 
То все меня дичатся, 
Кто послабей; 
А кто меня сильней, 
Дай бог от тех живой убраться. 
Нет, жизни этакой я боле не снесу;
А если б соловьем запела я в лесу,
То, возбудя бы удивленье, 
Снискала бы любовь и, может быть, почтенье.
И стала бы душой веселых я бесед».
Исполнил Юпитер Змеи прошенье;
Шипенья гнусного пропал у ней и след.
На дерево вползя, Змея на нем засела,
Прекрасным соловьем Змея моя запела,
И стая было птиц отвсюду к ней подсела;
Но, воззрася в певца, все с дерева дождем.
Кому понравится такой прием? 
«Ужли вам голос мой противен?» — 
В досаде говорит Змея. 
«Нет, — отвечал скворец, — он звучен, дивен.
Поешь, конечно, ты не хуже соловья;
Но, признаюсь, в нас сердце задрожало, 
Когда увидели твое мы жало. 
Нам страшно вместе быть с тобой. 
Итак, скажу тебе, не для досады: 
Твоих мы песен слушать рады — 
Да только ты от нас подале пой». 


ВОЛК И КОТ 

Волк из лесу в деревню забежал, 
Не в гости, но живот спасая; 
За шкуру он свою дрожал: 
Охотники за ним гнались и гончих стая. 
Он рад бы в первые тут шмы́гнуть воротá — 
Да то лишь горе, 
Что все ворóта на запоре. 
Вот видит Волк мой на заборе 
Кота 
И молит: «Васенька, мой друг! скажи скорее, 
Кто здесь из мужичков добрее, 
Чтобы укрыть меня от злых моих врагов? 
Ты слышишь лай собак и страшный звук рогов? 
Все это ведь за мной». — «Проси скорей Степана; 
Мужик предобрый он», — Кот Васька говорит. 
«То так; да у него я ободрал барана». —
«Ну, попытайся ж у Демьяна». — 
«Боюсь, что на меня и он сердит:
Я у него унес козленка». — 
«Беги ж, вон там живет Трофим». — 
«К Трофиму? Нет, боюсь и встретиться я с ним:
Он на меня с весны грозится за ягненка!» — 
«Ну, плохо ж! Но, авось, тебя укроет Клим!» — 
«Ох, Вася, у него зарезал я теленка!» — 
«Что вижу, кум! Ты всем в деревне насолил, —
Сказал тут Васька Волку, — 
Какую ж ты себе защиту здесь сулил? 
Нет, в наших мужичках не столько мало толку, 
Чтоб на свою беду тебя спасли они. 
И правы, — сам себя вини: 
Что ты посеял — то и жни». 

ЛЕЩИ 

В саду у барина в пруде, 
В прекрасной ключевой воде, 
Лещи водились. 
Станицами они у берегу резвились, 
И золотые дни, казалось им, катились.
Как вдруг 
К ним барин напустить велел с полсотни щук. 
«Помилуй! — говорит его, то слыша, друг, —
Помилуй, что ты затеваешь? 
Какого ждать от щук добра: 
Ведь не останется Лещей здесь ни пера.
Иль жадности ты щук не знаешь?» — 
«Не трать своих речей, — 
Боярин отвечал с улыбкою, — все знаю;
Да только ведать я желаю, 
С чего ты взял, что я охотник до Лещей?»

ВОДОПАД И РУЧЕЙ 

Кипящий Водопад, свергаяся со скал, 
Целебному ключу с надменностью сказал 
(Который под горой едва лишь был приметен, 
Но силой славился лечебною своей):
«Не странно ль это? Ты так мал, водой так беден,
А у тебя всегда премножество гостей?
Не мудрено, коль мне приходит кто дивиться;
К тебе зачем идут?» — «Лечиться»,— 
Смиренно прожурчал Ручей. 

ЛЕВ 

Когда уж Лев стал хил и стар, 
То жесткая ему постеля надоела: 
В ней больно и костям; она ж его не грела. 
И вот сзывает он к себе своих бояр, 
Медведей и волков пушистых и косматых,
И говорит: «Друзья! для старика 
Постель моя уж чересчур жестка: 
Так кáк бы, не тягча ни бедных, ни богатых,
Мне шерсти пособрать, 
Чтоб не на голых кáмнях спать». — 
«Светлейший Лев! — ответствуют вельможи, — 
Кто станет для тебя жалеть своей
Не только шерсти — кожи, 
И мало ли у нас мохнатых здесь зверей:
Олени, серны, козы, лани, 
Они почти не платят дани; 
Набрать с них шерсти поскорей: 
От этого их не убудет; 
Напротив, им же легче будет».
И тотчас выполнен совет премудрый сей.
Лев не нахвалится усердием друзей;
Но в чем же то они усердие явили?
Тем, что бедняжек захватили 
И дóчиста обрили; 
А сами вдвое хоть богаче шерстью были — 
Не поступилися своим ни волоском;
Напротив, всяк из них, кто близко тут случился,
Из той же дани поживился — 
И на зиму себе запасся тюфяком.

ТРИ МУЖИКА 

Три Мужика зашли в деревню ночевать. 
Здесь, в Питере, они извозом промышляли;
Поработáли, погуляли 
И путь теперь домой на родину держали, 
А так как Мужичок не любит тощий спать, 
То ужинать себе спросили гости наши;
В деревне что за разносол: 
Поставили пустых им чашку щей на стол, 
Да хлеба подали, да, что осталось, каши. 
Не то бы в Питере, — да не о том уж речь;
Все лучше, чем голодным лечь.
Вот Мужички перекрестились 
И к чаше приютились. 
Как тут один, посметливей из них, 
Увидя, что всего немного для троих, 
Смекнул, как делом тем поправить 
(Где силой взять нельзя, там надо полукавить). 
«Ребята, — говорит, — вы знаете Фому, 
Ведь в нынешний набор забреют лоб ему». — 
«Какой набор?» — «Да так. Есть слух — война
с Китаем: 
Наш Батюшка велел взять дань с Китайцев чаем». 
Тут двое принялись судить и рассуждать
(Они же грамоте, к несчастью, знали: 
Газеты и, подчас, реляции читали), 
Как быть войне, кому повелевать. 
Пустилися мои ребята в разговоры:
Пошли догадки, толки, споры; 
А наш того, лукавец, и хотел: 
Пока они судили, да рядили,
Да войска разводили, 
Он ни гугу — и щи и кашу, всё приел.
 
Иному до чего нет дела, 
О том толкует он охотнее всего, 
Что будет с Индией, когда и отчего, 
Так ясно для него: 
А поглядишь — у самого 
Деревня между глаз сгорела.
