Михаил
Матвеевич
ХЕРАСКОВ
1733—1807
      В одной из своих статей известный поэт и литературный критик П. А. Вяземский назвал Хераскова «песнопевцем России». И это не было преувеличением, ибо несомненной заслугой этого ныне полузабытого поэта XVIII столетия явилось создание монументальных эпических поэм, связанных с русской национально-исторической тематикой, высокопатриотических по содержанию. Однако перу Хераскова принадлежит и много лирических стихотворений, целый ряд драматических произведений, несколько повестей и романов. Тем не менее в сознании своих современников и читателей последующего, XIX века Херасков остался как автор грандиозных по замыслу и воплощению исторических поэм, особенно знаменитой «Россия́ды».
      Херасков родился 25 октября 1733 года в городе Переяславле Полтавской губернии и происходил из родовитой дворянской семьи. Его отец, Матвей Андреевич, был потомком знатного валашского боярина, переселившегося в Россию при Петре I почти одновременно с Дмитрием Кантемиром. Херасков был потомственным аристократом и по линии матери, урожденной княжны Друцкой-Соколинской. Однако будущий поэт рано потерял отца, который умер через год после его рождения, и мальчик воспитывался в доме своего отчима — князя Н. Ю. Трубецкого, друга Антиоха Кантемира.
      Как и Сумароков, Херасков окончил Сухопутный шляхетный кадетский корпус и вышел из него в 1751 году в чине подпоручика. По окончании корпуса он четыре года тянул офицерскую лямку в Ингерманландском пехотном полку, совершенно не чувствуя никакого призвания к военной карьере. Еще короче оказалась его служба в Коммерц-коллегии в Петербурге, куда он был определен в 1755 году. В истории России, российской культуры и образования это был знаменательный год: в Москве открылся университет, одним из инициаторов создания которого был Ломоносов. И в 1756 году Херасков добивается перевода на службу в это учебное заведение. Почти вся дальнейшая деятельность его связана с Московским университетом, где он прошел путь от коллежского асессора, т. е. заседателя (гражданский чин 8-го класса согласно петровской «Табели о рангах»), до директора (1763) и куратора, т. е. попечителя (1778), который наблюдал за работой учебного заведения.
      Херасков оставил заметный след в истории Московского университета. В разные годы он был директором университетской библиотеки, попечителем университетской типографии, редактором университетских журналов «Полезное увеселение» (1760—1762), «Свободные часы» (1763) и других печатных изданий. При активном содействии Хераскова в 1778 году при университете был основан Благородный пансион, где впоследствии получили образование В. А. Жуковский, А. С. Грибоедов, В. Ф. Одоевский, Ф. И. Тютчев, М. Ю. Лермонтов и многие другие выдающиеся русские поэты и писатели. Именно Херасков добился того, чтобы чтение лекций и преподавание в университете велось на русском языке вместо обязательных ранее латинского и немецкого. Вообще дом Хераскова в Москве (не без влияния его жены Елизаветы Васильевны, на которой поэт женился в 1760 году) стал центром литературной жизни. Здесь бывали и выступали с чтением своих произведений И. Ф. Богданович, В. И. Майков, Д. И. Фонвизин и другие, тогда еще молодые литераторы.
      В 1770 году Херасков, в связи с назначением его вице-президентом Берг-коллегии (ведавшей горными заводами и всеми горными промыслами в России), временно покинул университет и переехал в Петербург. И здесь, как и в Москве, вокруг Хераскова объединяется талантливая молодежь, образуется кружок любителей литературы. В 1772—1773 годах этот кружок или, точнее, литературный салон издает свой журнал «Вечера», в котором активно участвовали В. И. Майков, И. Ф. Богданович, А. А. Ржевский, М. Н. Муравьев и другие поэты. Поэтому когда позднее декабрист Н. И. Тургенев называл Хераскова «командиром русских стихотворцев», «старостой русской литературы», это было справедливо и соответствовало той большой роли, которую сыграл поэт в воспитании молодых писателей нового поколения.
      В 1775 году Херасков, по-видимому, за активное участие в заседаниях масонских лож и кружков (на что правительство всегда смотрело косо) попадает в немилость при дворе Екатерины II и увольняется со службы. Но в 1778 году поэт после громкого успеха «Россияды» получает назначение на пост куратора Московского университета и вновь возвращается в милую его сердцу Москву. И с тех пор почти четверть века он работает в Московском университете до выхода в отставку в 1802 году.
      Последние пять лет жизни Херасков целиком посвящает литературе. В 1803 году он издает колоссальную по объему (в пятнадцать тысяч стихов) поэму «Бахариáна» — «волшебную повесть, почерпнутую из русских сказок», как определил ее жанр и специфику в подзаголовке сам автор. В те же годы он пишет ряд лирических произведений, в том числе и программное стихотворение «Поэт» (1805), где дает ряд ценных советов начинающим стихотворцам. Опыт «Бахарианы» не прошел бесследно для русской поэзии. Так, молодой Пушкин в определенной мере ориентировался на традиции «волшебной повести» Хераскова, создавая свою сказочную поэму «Руслан и Людмила».
      Херасков умер в Москве 27 сентября 1807 года и был погребен в Донском монастыре, где почти за тридцать лет до него был похоронен другой знаменитый русский поэт — В. И. Майков.
      Литературная деятельность Хераскова началась еще в стенах Сухопутного шляхетного корпуса. Здесь он создает целый ряд басен, сатир, эпиграмм, пробует свои силы в драматургии, в жанре торжественно-хвалебной оды. Но все эти произведения носят еще подражательный характер. Гораздо бóльших успехов Херасков достиг в создании «философических (т. е. философских. — С. Д.) од или песен», как называл их сам автор, а также анакреонтических стихотворений. Это были произведения, основными мотивами которых являлись рассуждения о бренности всего земного, в них в духе Горация суетная городская жизнь противопоставлялась блаженству сельского уединения. Кроме того, в своих «нравоучительных одах» (более позднее авторское название тех же «философических од или песен») Херасков обличает власть денег и чинов над душой человека и особенно поэта, призывает просвещенных дворян посвятить себя служению науке, искусству, литературе, быть образцом нравственности и добродетели для других общественных сословий. Все эти моралистические рассуждения были бы не очень интересны и не обратили бы на себя особенного внимания читателей, если бы не высокое художественное мастерство Хераскова, которое проявилось в изяществе стиля, легкости разговорного языка, а главное — в необычайной задушевности, искренности тона и поэтической интонации. Все это выгодно отличало философско-нравоучительные стихотворения Хераскова от целого ряда подобных произведений других поэтов.
      Однако при всей важности и значительности философических од и анакреонтических стихотворений Хераскова все же его главными произведениями являются эпические поэмы. Первой такой поэмой, обратившей на себя внимание читателей, была героическая поэма «Чесменский бой» (1771), которая посвящена блестящей победе русского флота над турецким в Чесменской бухте Средиземного моря 26 июня 1770 года. По своим художественным особенностям поэма Хераскова была достаточно традиционна. Как это полагалось по всем канонам классицизма, в ней современные военные героические события излагались часто языком и стилем эпических поэм древности, а также более поздних классицистических эпопей.
      В «Чесменском бое» много ссылок на Гомера, особенно на его «Илиаду», на античную мифологию. Херасков часто сравнивает героев своей поэмы с Ахиллесом, Патроклом и другими персонажами «Илиады», традиционно большую роль в поэме играют и мифологические образы — Юпитер, Нептун (что вполне оправдано, так как речь идет о морском сражении), бог войны Марс.
      Автор «Чесменского боя» с искренним воодушевлением, с лирической взволнованностью, дотоле небывалой в традиционной эпически бесстрастной поэме, описывает подвиги и мужество русских моряков, прославляет их «горящие храбростью... сердца». И этот высокий патриотический пафос сыграл в успехе поэмы не меньшую роль, чем ее неоспоримые художественные достоинства.
      Ободренный признанием поэмы у русского и иностранного читателя («Чесменский бой» вскоре был переведен на французский и немецкий языки), Херасков приступает к созданию еще более монументальной эпопеи — героической поэмы «Россияда», над которой он работает свыше восьми лет. Поэма вышла в свет в 1779 году. Она произвела еще более сильное впечатление на современников, чем «Чесменский бой», и сразу вознесла Хераскова на самый верх поэтического Олимпа, сделала его при жизни классиком русской литературы. Пользуясь удачным определением Державина, данным автору «Россияды» сразу же по выходе поэмы в стихотворении «Ключ» (1779), Хераскова стали называть не иначе, как «творцом бессмертной „Россиядыы“».
      Почему же имя Хераскова после издания «Россияды» было окружено таким почетом и уважением? Дело в том, что Херасков, создав свою эпопею, решил художественную задачу, над которой безуспешно бились его предшественники — русские поэты Кантемир, Ломоносов, Сумароков. Пока русская литература не имела своей национальной эпопеи, она, по всем понятиям того времени, не могла занять свое достойное место среди других европейских литератур. Вот как объяснял позднее этот феномен В. Г. Белинский в цикле своих статей «Сочинения Александра Пушкина»: «Современники... смотрели на него (Хераскова. — С. Д.) с каким-то робким благоговением, какого не возбуждали в них ни Ломоносов, ни Державин. Причиною этого было то, что Херасков подарил Россию двумя эпическими или героическими поэмами — Россиядою и Владимиром (Белинский имеет в виду третью эпическую поэму Хераскова «Владимир». — C. Д.). Эпическая поэма считалась тогда высшим родом поэзии, и не иметь хоть одной поэмы народу — значило тогда не иметь поэзии».
      «Россияда» Хераскова была грандиозна не только по объему (12 песен, около 10 тысяч стихов), но и по охвату исторического материала. В основу поэмы был положен конкретный исторический факт — поход русского войска, предводительствуемого молодым тогда еще царем Иваном IV, под Казань в 1552 году. В политическом отношении взятие Казани было наиболее значительным событием в истории борьбы с татаро-монголами после Куликовской битвы.
      Однако содержание поэмы гораздо шире отраженного факта. Херасков поставил перед собой задачу через художественное воспроизведение той далекой исторической эпохи выразить свое отношение к современности, свой взгляд на проблемы самодержавия, монархии, дворянской доблести и добродетели. Кроме того, победа россиян расценивалась автором поэмы не только как последний акт длительной исторической драмы — трехсотлетнего татаро-монгольского ига, но и как торжество «истинно христианской веры» над магометанством. Наконец, в «Россияде» очень силен элемент «чудесного», а реальность часто перемежается в ней с художественным вымыслом. Об этом Херасков прямо предупреждал читателей в предисловии к «Россияде», напоминая, что в героической поэме «верности исторической искать невозможно» и что поэтому он «многое... переносил из одного времени в другое, изобретал, украшал, творил и созидал».
      Язык и стиль «Россияды» соответствовали тем требованиям, которые предъявляли теоретики классицизма жанру героической поэмы: неторопливое, эпически плавное изложение событий, риторические вопросы и восклицания, обилие старославянизмов, олицетворений, аллегорических и мифологических образов. А поскольку в поэме большую роль играли религиозные мотивы, в ней наряду с реальными историческими лицами действуют потусторонние силы. На стороне русских выступают Бог, ангелы, святые русской церкви, на стороне врагов — демоны и чародеи. Политические темы и конфликты переплетаются в поэме с вымышленными любовными эпизодами, но основное место в «Россияде» все же отводится изображению исторических событий.
      Поэма Хераскова упоминается в рассказе И. С. Тургенева «Пунин и Бабурин», где сам рассказчик признается, что «она-то, эта самая „Россияда“, меня в особенности восхитила». А в автобиографическом очерке (1872) великий русский писатель вспоминал, что «Россияда» была одной из первых книг, прочитанных им в детстве: «Он (Тургенев пишет здесь о себе в третьем лице. — С. Д.) обязан знакомству с этой книгой крепостному человеку своей матери, страстному поклоннику поэзии, а также и этой старинной поэмы».
      Третья эпическая поэма Хераскова «Владимир» (1785), посвященная теме крещения Руси при князе Владимире и проникнутая религиозно-мистическими мотивами, осталась практически не замеченной читателями. Она имела успех только у масонов, поскольку в известной мере отражала идеи масонства, которыми в пору создания этой поэмы был увлечен Херасков. Но в истории русской поэзии она не оставила заметного следа.
АНАКРЕОНТИЧЕСКИЕ ОДЫ
К своей лире
Готовься ныне, лира,
В простом своем уборе
Предстать перед очами
Разумной россиянки.
Что в новом ты уборе,
Того не устыдися;
Ты пой и веселися.
Своею простотою
Ее утешишь боле,
Чем громкими струнáми
И пышными словами;
Твои простые чувства,
Бесхитростное пенье
Ее подобно сердцу,
Ее подобно духу:
Она мирскую пышность
Великолепной жизни
Конечно ненавидит.
Когда тебя увидит,
Тобой довольна будет.
А ты, которой ныне
Стихи я посвящаю!
Нестройность их услыша,
За то не рассердися.
И сами в песнях музы
Нередко погрешают.
Без рифм стихи слагаю,
Но то их не лишает
Приятности и силы.
Коль есть в них справедливость,
Других нет правил в свете
Стихи и лиры строить,
Как только чтоб с забавой
Мешая общу пользу,
Петь внятно и согласно.
Творцом быть славным в свете
Трудов великих стоит,
А пользы в том немного.
Не силюся к вершинам
Парнасским я подняться
И там с Гомером строить
Божественную лиру
Иль пить сладчайший нектар
С Овидием Назоном.
Анакреонта песни
И простота и сладость
В восторг меня приводят.
Однако я не льщуся
С ним пением сравняться;
Доволен тем единым,
Когда простым я слогом
Могу воспеть на лире;
Когда могу назваться
Его свирелок эхом;
Доволен паче буду,
Когда тебе приятно
Мое игранье будет,
Часов работа праздных,
Часов, часов немногих;
Не тщательно старанье
Награду всю получит,
Венец себе и славу,
Когда сии ты песни
Прочтешь, прочтешь и скажешь,
Что ими ты довольна.
<1762>
О важности стихотворства
Когда ни начинаю
Любезну лиру строить,
И девять сестр парнасских
Когда ни вобразятся
В уме, к стихам возженном,
И в сердце, ими пленном,—
Мне слышится всечасно,
Что мне они вещают:
«Не трать, не трать напрасно
Часов младого века
И, духа не имея,
В стихах не упражняйся;
Других путей довольно,
Которые приносят
И сладость, и утехи
На свете человекам.
Оставя Аполлона,
Ступай за Марсом в поле:
Военна бога лавры
Похвальнее, чем наши.
Когда не ощущаешь
К оружию охоты
И звук мечей противен,
Противно ратно поле,—
Взойди, взойди в чертоги,
Где Фемис обитает
И где весы златые
С закрытыми очами
Она в руках имеет;
Внемли ее законам
И с нею собеседуй;
Ты обществу полезен,
Себе и миру будешь.
Когда и то немило —
Проникнути старайся
Во таинства природы;
Будь нужным гражданином
Изобретеньем в поле
Обильнейшия жатвы,
Садов и скотоводства;
Искателем в натуре
Вещей, доныне скрытых.
Достичь горы Парнасской
И лавра стихотворна
Охоты не довольно
И прилежанья мало;
К тому потребен разум,
Который чист и светел,
Как ток воды прозрачной
Или стекло прозрачно,
Чтоб всем вещам природы
Изображаться ясно,
Порядочно, согласно;
Потребны остры мысли,
Чтоб связи всей натуры
Проникнуть сильны были;
Потребны дух и сердце,
Которы ощущают
Людские страсти точно
И ясно сообщают
Их силу и движенье,
Болезнь, изнеможенье.
Способности толики
Писателю потребны,
Что разумы велики
Сей путь переменяли,
Когда они узнали
Его велику важность,
И труд, и попеченье.
Но в ком слепая дерзость
Брала отважно силу
И тщетная охота
Которых воспаляла,—
Те стыд плодом имели
И, не дошед Парнаса,
С стихами исчезали».
О музы, горды музы!
Я внемлю ваше слово,
И сердце уж готово
К вам жар мой погасити,
Но жар мой
                    к стихотворству
Моя охота множит;
А больше оной множит
Прекрасная Ириса.
Сердечно иль притворно
Она и стих мой хвалит,
Она того желает,
Чтоб с музами я знался.
Коль вам противно это,
То мне Ириса будет
И Аполлон и музы.
<1762>
Сила любви
Сын цитерския богини,
О Эрот, Эрот прекрасный!
Я твои вспеваю стрелы,
Стрелы, коими пронзаешь
Ты сердца и вспламеняешь.
Власть твоя на всех простерта:
Ты морями и землею,
Сын Цитеры, обладаешь,
Бесполезно удаляться,
Силиться и противляться
Смертным против стрел Эрота;
Что у нас в сердцах врожденно,
Тем владеет он и правит,
И себя Эрот чем славит,
Терпим то непринужденно.
Нет таких пустыней диких,
Нет таких лесов дремучих,
Нет жилища, нет пещеры,
Нет щитов, ни обороны,
Нет убежища на свете,
Где бы стрел его укрыться.
Крепки стены разрушает,
Тяжки узы разрешает
Сын цитерския богини.
Вы, угрюмы философы,
Сколько смертных ни учите
Слабости бежать любовной,
Лишь Эрот вселится в очи,
Иль в уста, в уста прелестны,
Или в речи, или в разум,—
Тотчас сердце распалится,
Важность мыслей удалится.
Вы, которые смеетесь
Сердцу, страстью воспаленну,
И одну являть суровость
Почитаете за славу!
Вы любви еще не знали,
Или не люди родились.
Ты, о старость хладнокровна!
Не ропщи против любови;
Не ее ты покидаешь,
Но оставлена ты ею.
Если б льзя изображаться
На сердцах любовным язвам
И студеная кровь ваша
Коль могла бы загореться
От приятностей любовных,—
Вы подобно бы затлелись,
Как во младости горели.
Только в сердце, Богу верном,
Только в мыслях просвещенных
Он не смеет воцариться;
И, владея всех сердцами,
Сих сердец Эрот боится.
<1762>
* * *
Иные строят лиру
Прославиться на свете
И сладкою игрою
Достичь венца парнасска;
Другому стихотворство
К прогнанью скуки служит;
Иной стихи слагает
Пороками ругаться;
А я стихи слагаю
И часто лиру строю,
Чтоб мог моей игрою
Понравиться любезной.
<1762>
К Евтерпе
В невежестве душа доныне погруженна
            Из мрачности парит,
Как будто бы свеща передо мной возженна,
            Святая истина горит.

Познал я суету и лживу прелесть счастья,
И преходящую высоких титлов тень.
Они подобие осеннего ненастья,
Пременного сто раз в единый день.

О! разновидная мечта непросвещенных,
Слепое счастие, скажи мне, что ты есть?
Ты кажешь умными людей, ума лишенных;
            В бесчестных кажешь честь.

Отрава лютая и язва смертных рода,
Превратность естества,
Тобой взволнована приятная природа,
            Ты ужас божества.

А ты, участница невинных рассуждений,
О! собеседница в учении моем,
Не знаешь сердца ты всеобщих повреждений
И рассуждаешь ты разумно обо всем.

Скажи, Евтерпа, мне, не тако ли ты мыслишь,
Что все обмануты мы счастия мечтой?
Я ведаю, что ты не в титлах счастье числишь
            И не в казне златой.

Подумай, где умы, природою нам данны,
Благополучие в богатстве полагать,
Иметь леса, поля, луга иметь пространны,
Стремитися к чинам, чтоб всех пренебрегать?

Взгляни ты на людей, в пустых степях живущих,—
В высоких ли домах, во злате ль счастье чтут?
Увидишь их в полях, стада свои стрегущих,
Увидишь шалаши простые тут.

Великолепными чертогами гордимся,
Сей пышности они смеются при стадах
И думают, что мы на то одно родимся,
Чтоб век свой проводить в строеньи и трудах.

Но кто счастливее и ближе кто к природе,
Надменный господин или простой пастух?
Живущий ли свой век в приятнейшей свободе
Иль беспокоящий желаньями свой дух?

На то ли естество нам разум даровало,
Чтоб он сиянием был злата помрачен,
Чтоб сердце счастию чужому ревновало
И вечной суетой наш дух был огорчен?

Коль жизни таковой вообразим теченье,
            То что есть человек?
Соборище сует и сам себе мученье,
Несчастнейшая тварь, в тоске влекуща век.

Сие ль подобие Создателя вселенной?
            Чем все гордимся мы?
Преобразили нас, о! Грешник ослепленной,
Преобразили нас испорченны умы.

Позволь, Евтерпа, мне еще сказать ясняе,
            Что я сказать хочу;
Но люди будут ли по сих словах умняе?
Ты скажешь: «Никогда»,— я лучше замолчу.
<1763>
ОДЫ НРАВОУЧИТЕЛЬНЫЕ
Злато
Кто хочет, собирай богатства
И сердце златом услаждай;
Я в злате мало зрю приятства,
Корысть другого повреждай.

Куплю ли славу я тобою?
Спокойно ли я стану жить,
Хотя назначено судьбою
С тобой и без тебя тужить?

Не делает мне злато друга,
Не даст ни чести, ни ума;
Оно земного язва круга,
В нем скрыта смерть и злость сама.

Имущий злато ввек робеет,
Боится ближних и всего;
Но тот, кто злата не имеет,
Еще несчастнее того.

Во злате ищем мы спокойства;
Имев его, страдаем ввек;
Коль чудного на свете свойства,
Коль странных мыслей человек!
<1769>
Знатная порода
Не славь высокую породу,
Коль нет рассудка, ни наук;
Какая польза в том народу,
Что ты мужей великих внук?

От Рюрика и Ярослава
Ты можешь род свой произвесть;
Однако то чужая слава,
Чужие имена и честь.

Их прах теперь в земной утробе,
Бесчувствен тамо прах лежит,
И слава их при темном гробе,
Их слава дремлюща сидит.

Раскличь, раскличь вздремавшу славу,
Свои достоинства трубя;
Когда же то невместно нраву,
То все равно, что нет тебя.

Коль с ними ты себя равняешь
Невежества в своей ночи,
Ты их сиянье заслоняешь,
Как облак солнечны лучи.

Не титла славу нам сплетают,
Не предков наших имена —
Одни достоинства венчают,
И честь венчает нас одна.

Безумный с мудрым не равняйся
И славных предков позабудь;
Коль разум есть, не величайся,
Заслугой им подобен будь.

Среди огня, в часы кровавы,
Скажи мне: «Так служил мой дед;
Не собственной искал он славы,
Искал отечеству побед».

Будь мужествен ты в ратном поле,
В дни мирны добрый гражданин;
Не чином украшайся боле,
Собою украшай свой чин.

В суде разумным будь судьею,
Храни во нравах простоту,—
Пленюся славою твоею
И знатным я тебя почту.
<1769>
Время
Ты, время! быстрыми крылами
По всей подсолнечной паришь;
Пуская стрелы за стрелáми,
Все рушишь, портишь и разишь.

Непроницаема завеса
Тебя от наших кроет глаз;
Ты движешь вечности колеса —
И в вечность с ними движешь нас.

Часы крылатые вращаешь —
В них жизненный песок падет —
И жизнь мгновенно прекращаешь,
Песчинка чья на дно падет.

Противу время обороны,
Ни силы, ни защиты нет:
Слагает лавры и короны,
Венцы и брачны узы рвет.

К чему серпом своим коснется,
Где время только пробежит —
Все гибнет, ржáвеет и рвется,
Покрыто мхом седым лежит.

Ни юных лет не уважает,
Веселостей, ни красоты:
На что ни взглянет — пожинает,
Как сельные коса цветы.

Коль многи зданиев громады
Изглажены его рукой!
Колики веси, царства, грады
Исчезли под его пятой!

Не может мужество геройско
Противу время устоять,—
Твердыни гор, ни храбро войско
Его теченья препинать.

Представить в мыслях не умею
Следов, ты коими текло;
Лишь время вобразить успею —
Оно сокрылося, прошло.

О ты, который блеском мира
И суетáми ослеплен!
Представь, что злато и порфира
Есть жертва времени и тлен.

А ты, кого злосчастий бремя
Терзает, давит и теснит!
Не плачь: промчит печали время,
С богатым нищего сравнит.

Но стой, о время! на минуту
И гласу лирному внемли:
Ты сеешь плач и горесть люту,
Текуще по лицу земли, —

Твоя безмерна скоротечность
За нас тебе отмстить спешит:
Тебя, тебя поглотит вечность,
Движения и крыл лишит.
<1800>
БАСНИ
Дровосек
Не много на свое искусство уповай
И воли быстрому желанью не давай,
Держись, при том держись, что сделать разумеешь,
За все хватаяся, напрасно лишь потеешь.
                  Крестьянин негде был,
                               Дрова рубил;
                  Для этакой науки
                  К профессору не лезь,
                  Имей топор да руки,
                  Так мастер тут и весь.
А мой крестьянин был дрова рубить охотник,
И вздумалось ему, что он столяр и плотник;
Такими думами себя он веселил
И сосну с кореня претолстую свалил;
Колоду вырубя, мужик колоду гладит,
                  Из ней корыто ладит.
                               Долбил,
                               Рубил,
                  Колода вся изрыта.
Однако не было и виду в ней корыта,
                  Не так пошел топор,
                  А плотник на упор,
                  Еще колоду роет,
Да не корыто уж, теперь он ковшик строит.
Сказал: «Не возвращусь домой без барыша,
                               Добьюсь ковша».
                               Сертит, потеет,
                               А ковш не спеет,
                  Топор и долото
                  Работают не то;
Долбушка сделалась, да некакие рожки,
Не вышел ковш, так выдут ложки;
Стал мастер ложки выдолбать,
Считает в ужине обновкой щи хлебать.

Скажи, Минерва, мне, художеств мастерица,—
                  Чем кончил наш мудрец?
Что вышло из его работы наконец?
                               Спица.
<1763>
Источник и Ручей
Источник некогда с вершины гор стремился,
Шумящим в быстрине течением гордился,
И в пышности своей Ручей он презирал,
Который светлый ток в долины простирал.
На всего его слова сказал он с тишиною:
«Источник! Можешь ли за то гнушаться мною,
                       Что я в теченьи тих,
          А ты опасен, вреден, лих?
Твоим достоинством я сердца не прельщаю,
Хотя передо мной имеешь громкий глас.
Ты землю пустошишь, а я обогащаю,
Так кто ж полезнее для общества из нас?»
<1764>
ПОЭМЫ
Чесменский бой
(Отрывок)
ПЕСНЬ ТРЕТИЯ
Как пламенна гора всходяще солнце блещет,
Кровавые лучи в Средземны волны мещет
И понту бурному как будто говорит,
Что вскоре в воду кровь сраженье претворит.
Кипящие валы при устье брань подъемлют,
Они стремление обоих флотов внемлют;
Белеют паруса турецкие вдали,
Уже встречаются им наши корабли.
Уже геройский дух горит в орлах российских,
Слетаются они с Луной в струях Хииских.
Как страшный некий змий, простершись по валам,
Главой примкнул их флот к Чесмесским берегам;
Другую часть простер до каменистой мели,
Где робкие струи́, тесняся, зашумели.
О россы, россы! вам казалося в сей час,
Что в море двигнулась вся Азия на вас,
Что паки вышел Ксеркс на древние Афины;
Но прежней у брегов дождется он судьбины.
В трикраты1 извившись флот гордый на волнах,
Умел бы ввергнуть мир в отчаянье и в страх;
Обратный в море путь без брани бы трубили,
Когда б другие то, не вы, о россы! были,— 
Опасность зримая и множество врагов,
И наших малое количество судов
Ни бодрости сердец, ни славы не лишили;
Геройский жар в сердцах зажгли, не потушили.
Уж солнце к западу кругом земли текло
И тучи мрачные над понтом навлекло,
Дабы сокрыть от глаз волнующеся море,
Которо в страшный ад преобразится вскоре.
Россияне текут к оружиям своим,
Противна медленность, а не сраженье им;
Борей, летая вкруг, в пучине ужас сеет,
Крылами движет он, в российски флаги веет
И, предвещание победы сделав им,
К срацинам страх понес, понес огонь и дым.
Се знак, громовый знак к осаде раздается,
Трикраты раздался́, в турецкий флот несется
Тогда от их судов унылый вопль восстал,
И флот их, разделясь, в пучине застонал,
Он пену за собой оставил в ней кроваву,
Предвозвещая им погибель, россам славу.
Как тучи бурные, стремясь друг друга стерть,
Из мрачных недр своих с перуном мещут смерть,
Так флоты, молнией и громом воруженны,
Стеклися, равною отважностью разженны,
Далеко по волнам взыванье раздалось,
Простерла крылья брань, сраженье началось.
      Фортуна в облака оттоле улетает,
Там дела для себя она не обретает;
Не требуют ее россияне венца,
Не нужно счастье им — но храбрые сердца,
От них россияне прямого ждут геройства;
Фортуна быть должна богинею спокойства!
Блеснула молния, гром страшный возгремел.
И понт, внимая звук оружий, заревел;
В дыму и в пламени слетелись флоты оба,
Отверзла хладна смерть меж ними двери гроба;
Но смерть ужасная россиян не страшит
И, кажется, от них к врагам с мечом спешит.
Сверкающи огни в водах воспламенились,
И будто в воздухе они остановились,
Толь часто огнь вослед другому успевал,
Из медных челюстей который воздух рвал!
Явилась в облаках Беллона с звучной славой;
Исторг свой меч, летит к сраженью Марс кровавый;
Багреют вкруг судов кипящие струи.
О брань! погибельны везде следы твои.
Преобразилося пространно море адом,
Покрылись корабли свистящих пулей градом,
Несущи ядра смерть по воздуху гремят,
И гаснет тамо жизнь, куда они летят.
Смерть зрится на судах, и смерть в морской пучине;
Ближайший тамо шаг — поспешный шаг к кончине;
Повсюду вопль и стон, не слышно там речей,
Единый слышен треск, гром пушек, звук мечей.
      Текут против врагов полночны Марсы смело,
Едина в них душа, едино зрится тело.
Колико вижу там в сражении людей,
Толико видимо различных мне смертей.
Иный, кончая жизнь, не ропщет на судьбину;
Хоть видит сам себя едину половину.
Лишен обеих ног, еще он восстает,
К его спасению текущим вопиет:
«В покое умирать, друзья, меня оставьте2;
Не мне служите вы, отечество прославьте».
Иный, имеючи пронзенну пулей грудь,
Со смертью борется, дерзая славы в путь.
Иный, уже покрыт завесой смертной тени,
С оружием в руках повергся на колени,
И ужас вкруг его свирепствует вотще,
Он, силы истощив, сражается еще.
Иные смертный сон, сомкнув глаза, вкушают,
Но лиц спокойствием живущих утешают.
Иные, на своих оружьях онемев,
Остаточный в лице изображают гнев.
Тот, рану захватив единою рукою,
Разит своих врагов и мещет гром другою.
Иный на корабле чрез край безгласен пал
Явить, что смерти он шагá не уступал.
Там руки плавают с кровавыми мечами,
Катятся там главы с потусклыми очами,
Как будто с тем они желали умереть,
Чтоб им на брань еще сквозь смертный мрак воззреть.
Повсюду шум и стон, и понт и небо тмится,
И смерть от кораблей к другим, как вихрь, стремится.
Куда ни обратись, увидишь ад везде;
Отвсюду молний блеск, спасенья нет нигде,
Сгустился воздух весь, земля вдали трепещет,
И в черном вихре смерть, вращая кóсу, блещет;
И время на крылах коль быстро ни течет,
Еще скорее Марс мечом людей сечет.
      Меж страхов таковых, меж молниями плыли
Которы корабли со «Иерархом» были:
Там «Три святителя», там дерзкий «Ростислав»;
Со Долгоруким Грейг, в пример Орловых взяв
Венцы приобрели геройскими делами;
Казалось, тени там сразилися с телами,
Которых грозна смерть, ни ужас не страшит.
Тот место захватить убитого спешит;
Другой опасности войны пренебрегает,
Где больше страх разит, туда он прибегает.
      Дискордия, в таких ликующа местах,
В груди имея злость, свирепость во устах,
Склокоченны власы и взоры раскаленны,
Дыханье огненно, уста окровавленны,
С улыбкой злобною на брань свирепу зрит;
Но мало для нее пучину кровь багрит:
Не сыта вкруг нее лежащими телами,
С мечом и пламенем летит меж кораблями;
Там груды зрит она поверженных людей,
Но жертва такова мала еще для ней.
Она свой пламенник трясет и возжигает
И грудью на корабль российский налегает;
Отъемля якорь прочь, к турецким кораблям
Рукой «Евстафия» толкнула по валам.
Воспламеняется Гассан свирепством новым,
Встречает наш корабль, как вепрь, с лицом суровым.
Постой! к тебе летят Спиридов и Орлов;
Младый герой на все отважности готов.
Едва Гассаново движение приметил,
Подобно как Борей, врага в пучине встретил.
Феодор, брани зря решительны часы,
Имея по челу растрепанны власы,
Текущий пот с лица, трудов изображенье,
Стремится, как на пир, на страшное сраженье,
Сообщников своих объемля, говорит:
«Друзья! теперь на нас три части света зрит,
Себя мы зрелищу вселенныя представим,
Умрем или свое отечество прославим!»
С сим словом на корабль турецкий полетел,
Он бросил молнии, сразился, возгремел.
Не действуют уже ни ружья, ни картечи;
Переменяется порядок ратной сечи;
Летящи по волнам друг к другу корабли
Как будто две горы столкнулись на земли;
Движеньем свергнуты с обоих бортов в море,
Теряют воины и жизнь, и вид свой вскоре.
Их сдавленны тела, несомы по струям,
Явили зрелище ужасное очам.
Срацины кроются, срацины вопль пускают!
Но россы их суда баграми привлекают.
От смертных стрел уйти враги вовнутрь бегут,
Герои северны за смертью вслед текут;
Недвижимы в волнах стоят, как будто в поле,
И расстояния уже не видно боле.
Иные, будто бы под ними есть земля,
С высокого в валы низверглись корабля;
Сей новый брани род, в средине волн плывущих,
Конечно, устрашил чудовищ, там живущих!
Рукой за край схватясь, иной разит врага;
Другому жизнь его не столько дорога,
Как честь отечества или монарша слава;
Таких рождаешь ты, Российская держава!
      Тогда над турками победу возвестить
Хотел россиянин с кормы их флаг схватить;
Не отнял вдруг его, колико ни старался,
Меж волн и меж небес на воздухе остался.
Он, руки потеряв, его не отпустил,
Всех способов лишен, зубами флаг схватил;
Срацин его мечом во чрево прободает,—
Трепещет, держится, Луну не покидает.
С такою твердостью он храбро воевал,
Доколь на свой корабль со флагом мертв упал.
Тут ратник ратника увидел пред очами;
Сразились копьями, ударились мечами,
Уставили они противу груди грудь,
Разят и грудой тел ко славе стелют путь.
Не успевает ад преисполняться жертвой,
Кто пал там, пал уже не раненый, но мертвый,
Тот в ярости пронзить мечом врага хотел,
Но сам стрелой убит, на месте онемел.
Иной не ведает о ранах попеченья
И только чувствует, что он среди сраженья,
Там вплоть отрубленна с мечом рука падет,
Но сим мечом врагу еще удар дает.
На саблю налетел там воин, штык имея,
И движется по ней достигнуть до злодея.
Как вихрь подъемлется мгновенно от земли,
Так быстро воины на мачты потекли;
Там стрелы их грудей и копья досягают,
Они зажженные орудия свергают.
Горящий пламенем и смертоносный град
Поспешно обращал Гассанов флот назад;
Но тщетно он из рук российских вырывался,
То к берегу спешил, то выше подавался;
Как зверь, запутанный в раставленных сетях,
Иль голубь, у орла биющийся в когтях,
Не может Бей-Гассан от россов отцепиться.
Ах! для чего он в понт сей час не погрузится!
Сберитесь, облака, вкруг дерзких кораблей;
Воздвигни понт, Нептун; Юпитер, дождь пролей!
      Ни понт не движется, ни шумный дождь не льется.
Уже спасения нигде не остается.
Внимая между тем отважной брани сей,
Бесстрашно на нее взирает Алексей.
Безвредны россы с ним; не чающим спасаться,
Не смеет смерть до них, не смеет прикасаться;
Нет места для него, летит по всем местам,
Где он — и слава тут; где он — и счастье там;
Минерва сей корабль эгидом покрывает3,
Громам и молниям не жечь повелевает,
Кидаясь, грозна смерть противников разит,
Но храбрых россиян и смерть сама щадит;
Стенал от ран корабль, но россы невредимы;
Бессмертны войски в нем или непобедимы:
Не устрашает их военная гроза.
      Тогда простер Орлов к «Евстафию» глаза,
Турецкий зрит корабль в дыму, в огне, в напасти,
У храбрых россиян почти уже во власти;
На помощь думает к Феодору лететь,
С ним вместе победить иль вместе умереть,
Но важные к тому препятства предлежали
И дружества его стремленье удержали;
Отважность братнину он внутренне винит,
А храбрость юноши в нем сердце веселит;
Он смотрит... пламень вдруг «Евстафия» объемлет;
Вздрогну́ло сердце в нем, он вопль и громы внемлет;
Поколебалося и море и земля.
Взглянул на сей корабль — но нет уж корабля!
И брата больше нет! Удары раздаются.
Там части корабля волной морской несутся,
Покрылся облаком кровавым горизонт,
Казалось, падают из тучи люди в понт,—
Какое зрелище герою, другу, брату!
Он вдруг восчувствовал невозвратиму трату!
«Погиб, любезный брат! погиб ты!» — вопиет;
И те слова твердя, беспамятен падет.
Не знаю лучшего печали сей примера,
Сей грусти, жалоб сих, как в песнях у Гомера;
В таком отчаяньи был храбрый Ахиллес,
Как Антилох к нему плачевну весть принес,
Что рок, плачевный рок с Патроклом совершился;
Несчастный друг его всех чувств тогда лишился,
И только сам себя лишь начал познавать,
Коль можно чувствами отчаянье назвать,
Повергся, возрыдав, герой на землю хладну
И грудь к ней приложил, грудь томну, безотрадну,
Со прахом белые власы свои смешал,
Зеленую траву слезами орошал;
Искал оружия, просил у предстоящих,
Для пресечения мучений, дух томящих.
Великою душой и мужеством таков,
Но тверже во своем отчаяньи Орлов;
Познав, что брата слез поток не воскрешает,
Отмщать за братню смерть срацинам поспешает;
Он видит вкруг себя стоящи дружбу, честь,
Родство, отечество, на праведную месть
Геройский дух его ко подвигу зовущих,
«Проснись, Орлов! и мсти за брата!» — вопиющих.
      Как страшный, отходя от человека, сон
Еще крути́т его и извлекает стон,—
Так, скорбию своей Орлов обремененный,
Подвигся храбростью и местью распаленный;
На власть небесную устами он роптал,
Но сердцем Божеский он промысл почитал;
«Пойдем, друзья мои! — вещает предстоящим,—
Ударим вслед врагам, от нас уйти хотящим.
Злодеев истребить — геройский подвиг есть!
Исполнить то велят Россия нам и честь;
Нам кровь, текущая с кипящими струями,
Феодорова тень, виясь над кораблями,
Друзья вещают нам, которых мы не зрим,
Что страждут души их, коль мы не отомстим!
За флотом сих убийц мы свой корабль направим
Умрем или отмстим, отечество прославим!»
      Уже на парусах корабль его бежал,
Уже он мыслями злодеев поражал.
Таков был Александр, когда он через стену
Один перескочил к индейцам в Малиену,
Один с мечом напал на множество врагов;
Тогда-то прямо был герой в числе богов.
Подобен храбростью герою таковому,
Орлов летел вослед с перуном бею злому.
Хотя б против него всех вызвал Зевс богов,
Пошел бы против них без робости Орлов;
Он камни страшные и мели презирает
И флоту росскому дверь славы отворяет.
      В то время легкие турецки корабли
В залив, как в нору змей, поспешно потекли;
Оставили во власть нам кровь свою и море.
Постойте, варвары, мы вас достигнем вскоре!
Постой и ты в волнах, постой, о храбрый муж!
Не должно тяготить тоске великих душ;
Дни брата твоего не скоро пресекутся:
Любовь сама о нем и грозный Марс пекутся.
Беллона пламенник не скоро потуши́т,
Но скоро у тебя ток слезный осушит.
Ты мщением теперь против срацин пылаешь,
Но будешь сожалеть о том, чего желаешь;
Не жаждешь крови ты злодея своего,
Спокойства жаждешь ты отечества всего;
Через победы нам драгого ищешь мира.
Дождись его и пой, моя усердна лира! 
1771
Россияда
(Отрывок)
ПЕСНЬ ПЕРВАЯ
Пою от варваров Россию свобожденну,
Попранну власть татар и гордость низложенну;
Движенье древних сил, труды, кроваву брань,
России торжество, разрушенну Казань.
Из круга сих времен спокойных лет начало,
Как светлая заря, в России воссияло.
О ты, витающий превыше светлых звезд,
Стихотворенья дух! приди от горних мест,
На слабое мое и темное творенье
Пролей твои лучи, искусство, озаренье!

Отверзи, вечность! мне селений тех врата,
Где вся отвержена земная суета,
Где души праведных награду обретают,
Где славу, где венцы тщетою почитают;
Перед усыпанным звездáми алтарем,
Где рядом предстоит последний раб с царем;
Где бедный нищету, несчастный скорбь забудет,
Где каждый человек другому равен будет.
Откройся, вечность, мне, да лирою моей
Вниманье привлеку народов и царей.
Завеса поднялась!.. Сияют пред очами
Герои, светлыми увенчаны лучами.
От них кровавая казанская луна
Низвергнута во мрак и славы лишена.
О вы, ликующи теперь в местах небесных,
Во прежних видах мне явитеся телесных!

Еще восточную России древней часть
Заволжских наглых орд обременяла власть;
На наших пленниках гремели там оковы,
Кипели мятежи, росли злодейства новы;
Простерся бедный страх по селам и градам,
Летало зло за злом, беды вослед бедам;
Курений алтари во храмах не имели,
Умолкло пение, лишь бури там шумели;
Без действа в поле плуг под тернами лежал,
И пастырь в темный лес от стада убежал,
Когда светило дня к полуночи взирало,
Стенящу, страждущу Россию обретало.
В ее объятиях рожденная Казань
Из томных рук ее брала позорну дань;
Сей град, российскими врагами соруженный,
На полночь гордою горою возвышенный,
Подняв главу свою, при двух реках стоит,
Отколе на брега шумящей Волги зрит.
Под тению лесов, меж пестрыми цветами
Поставлен Батыем ко северу вратами,
Чрез кои в сердце он России выбегал,
Селенья пустошил и грады пожигал.
С вершины видя гор убийства и пожары,
Где жили древние российские болгары,
Разженны верою к закону своему,
Казань, поверженна в магометанску тьму,
В слезах на синий дым, на заревы взирала
И руки чрез поля к России простирала;
Просила помощи и света от князей,
Когда злочестие простерло мраки в ней.
Подвигнуты к странам природным сожаленьем,
Народа своего бедами и томленьем,
На части полночь всю расторгшие князья
Смиряли наглых орд, во бранях кровь лия.
Но как российские Ираклы ни сражались,
Главы у гидры злой всечасно вновь рождались,
И, жалы отрастив в глухих местах свои,
Вползали паки в грудь России те змеи.
Драконова глава лежала сокрушенна,
Но древня злоба в нем была не потушенна;
Под пеплом крылся огнь и часто возгорал,
Во смутны россов дни он силы собирал;
Неукротимых орд воскресла власть попранна
Во время юности второго Иоанна.
Сей деда храброго венчанный славой внук
Едва не выпустил Казань из слабых рук;
Смутился дух его несчастливым походом,
Где он начальствовал в войне прошедшим годом,
Где сам Борей воздвиг противу россов брань,
Крилами мерзлыми от них закрыв Казань;
Он мрачной тучею и бурями увился,
Подобен грозному страшилищу явился,
В глухой степи ревел, в лесу дремучем выл,
Крутился между гор, он рвал, шумел, валил,
И, волжские струи на тучны двигнув бреги,
Подул из хладных уст морозы, вихрь и снеги;
Их пламенная кровь не стала россов греть,
Дабы в наставший год жарчее воскипеть.

В то время юный царь в столицу уклонился,
Где вместо гласа труб забавами пленился.
О ты, на небесах живущий в тишине!
Прости, великий царь, мою отважность мне,
Что утро дней твоих во тьме дерзну представить,
Пресветлый полдень твой громчае буду славить,
Велик, что бурю ты вкруг царства укротил,
Но больше, что страстям душевным воспретил.

Увидев, что Москва, оставив меч, уснула,
Трепещуща луна из облак проглянула;
Храняща ненависть недремлющи глаза
От Волги поднялась как страшная гроза;
Орда, нарушив мир, оковы разрывала
И, злобой движима, мутилась, бунтовала,
И стала воздымать главу и рамена,
Россию утеснить, как в прежни времена.
Сей страшный исполин в российски грады входит,
Убийства, грабежи, насильства производит;
Рукою меч несет, другой звучащу цепь,
Уже велением коварныя Сумбéки
В Казани полились российской крови реки;
И, пламенник нося, неукротимо зло
Посады в ярости московские пожгло;
В жилища христиан с кинжалом казнь вступила,
И кровь страдальческа на небо возопила;
Там плач, уныние, сиротствующих стон;
Но их отечество сей вопль вменяло в сон.

Алчбá, прикованна корыстей к колеснице,
В российской сеяла страдание столице.
О благе собственном вельможи где рачат,
Там чувства жалости надолго замолчат.
Москва, разимая погибелию внешной,
От скорбей внутренних являлась безутешной.
Сокрылась истина на время от царя;
Лукавство, честь поправ, на собственность воззря,
В лице усердия в чертогах появилось,
Вошло, и день от дня сильняе становилось.

Там лесть представилась в придворной красоте,
Котора во своей природной наготе
Мрачна как ночь, робка, покорна, тороплива,
Пред сильными низка, пред низким горделива,
Лежащая у ног владетелей земных,
Дабы служити им ко преткновенью их.
Сия, природну желчь преобратив во сладость,
В забавы вовлекла неосторожну младость;
Вельможи, выгоде ревнующи своей,
Соединилися, к стыду державы, с ней;
И лесть надежные подпоры получила,
От царского лица невинность отлучила.
Гонима, истина, стрелами клеветы,
Что делала тогда? В пещеры скрылась ты!

Во смутны времена еще вельможи были,
Которы искренно отечество любили;
Соблазны счастия они пренебрегли,
При явной гибели не плакать не могли;
Священным двигнуты и долгом и законом,
Стенать и сетовать дерзали перед троном;
Пороков торжество, попранну правду зря,
От лести ограждать осмелились царя.
Вельможи в сединах монарха окружают,
Их слезы общую напасть изображают;
Потупленны главы, их взоры, их сердца,
Казалося, туман простерли вкруг венца;
На смутных их челах сияет добродетель,
В которых свой позор прочесть бы мог владетель.
Дух бодрости в тебе, вещают, воздремал!
Но царь, то зная сам, их плачу не внимал…
<1779>

 КОММЕНТАРИИ 
Анакреонтические оды
      К своей лире. Впервые — «Новые оды Михайла Хераскова». — М., 1762. Печатается (как и другие произведения Хераскова) по изд.: Херасков М. М. Избр. произв. / Вступ. ст., подгот. текста и примеч. А. В. Западова. — Л., 1961 (Библиотека поэта. Большая серия).
      Предстать перед очами // Разумной россиянки. — Книга «Новые оды Михайла Хераскова» была посвящена Екатерине Романовне Дáшковой (1743—1810).
      О важности стихотворства. Впервые — там же.
      Девять сестр парнасских. — Имеются в виду девять муз.
      Фемис — т. е. Фемида. В греческой мифологии богиня правосудия.
      Сила любви. Впервые — там же.
      «Иные строят лиру...» Впервые — там же.
      К Евтерпе. Впервые — «Свободные часы». — 1763. — Октябрь.
      Евтерпа (или Эвтерпа) — в греческой мифологии муза лирической поэзии.
Оды нравоучительные
      Злато. Впервые — «Философические оды или песни Михайла Хераскова». — М., 1769.
      Знатная порода. Впервые — там же.
      От Рюрика и Ярослава. Рюрик (или Рурик) (ум. в 879 г.) — легендарный предводитель варяжской дружины, по летописным преданиям, родоначальник русской княжеской династии, Ярослав Мудрый (978—1054) — великий князь Новгородский и Киевский, выдающийся государственный деятель.
      Время. Впервые — там же.
      Сельные цветы — т. е. полевые, луговые цветы.
Басни
      Дровосек. Впервые — «Свободные часы». — 1763. — Февраль.
      Сертит — старается.
      Источник и Ручей. Впервые — «Нравоучительные басни Михайлы Хераскова». — М., 1764.
Поэмы
      Чесменский бой. Впервые — отд. издание 1771 года.
      В настоящую антологию включен отрывок из поэмы — «Песнь третия».
      Ксеркс — древнеперсидский царь (486—465 до н. э.).
      Беллóна — в римской мифологии богиня войны.
      «Иерарх» — точнее, «Три иерарха» — корабль русского флота, которым командовал адмирал С. К. Грейг. На нем находился главнокомандующий русским флотом А. Г. Орлов.
      «Три святителя», «Ростислав» — российские корабли. Последним командовал Ю. В. Долгорукий.
      Дискордия — олицетворение раздора, распри.
      «Евстафий» — имеется в виду русский корабль «Святой Евстафий Плакида» под командованием адмирала Г. А. Спиридова. Взял на абордаж турецкий флагман, но от пожара взорвался вместе с ним.
      Гассан — имеется в виду Гассан-бей-паша, командующий турецким флотом.
      Феодор — брат А. Г. Орлова — Федор.
      …Один перескочил к индейцам в Малиену... — Во время штурма в 326 году до н. э. индийского города Малиены Александр Македонский первым ворвался в крепость.
      Но скоро у тебя ток слезный осушит. — А. Г. Орлов думал, что его брат Федор погиб во время взрыва корабля «Святой Евстафий Плакида». Но Федор остался жив, и в следующей песне поэмы рассказывается о радостном свидании братьев.
      Россияда. Впервые — Херасков М. М. Россияда, историческая поэма. — М., 1779.
      Стихотворенья дух — муза.
      …селений тех врата… — описание рая.
      …Заволжских наглых орд… — имеется в виду Казанское царство. Татары основали его на территории булгар, тюркского племени.
      …При двух реках стоит… — Казань стоит на Волге и на реке Казанке.
      Полночь — т. е. «полночное царство» — Русская земля.
      Ираклы — Гераклы.
      Сумбéка — казанская царица.
      Алчба — жадность, своекорыстие. 

 
1 Турецкий флот, состоящий из множества судов, в три ряда был расположен. — Здесь и далее в поэме даны примечания М. М. Хераскова. 
2 Сии были подлинные слова одного канонера, у которого ядром обе ноги оторвало.
3 На корабле «Трех иерархов» в самом деле ни один человек во время его сражения не убит, не ранен, хотя корабль в сильном огне был. 
