Дневник одной недели
Суббота.
      Уехали они, уехали друзья души моей в одиннадцать часов поутру… Я вслед за отдаляющеюся каретою устремлял падающие против воли моей к земле взоры. Быстро вертящиеся колеса тащили меня своим вихрем вслед за собою,— для чего, для чего я с ними не поехал?..
      По обыкновению моему, пошел я к отправлению моей должности. В суете и заботе, не помышляя о себе самом, я пребыл в забвении, и отсутствие друзей моих мне было нечувствительно. Второй уже час; я возвращаюсь домой; сердце бьется от радости: облобызаю возлюбленных. Двери отворяются,— никто навстречу ко мне не выходит. О возлюбленные мои! вы меня оставили. Везде пусто — усладительная тишина! вожделенное уединение! у вас я некогда искал убежища; в печали и унынии вы были сопутники, когда разум преследовать тщился истине; вы мне теперь несносны!
      Не мог я быть один, побежал стремглав из дома и, скитаясь долго по городу без всякого намерения, наконец возвратился домой в поту и усталости. Я поспешно лег в постелю и — о блаженная бесчувственность! едва сон сомкнул мои очи,— друзья мои представились моим взорам, и, хотя спящ, я счастлив был во всю ночь: ибо беседовал с вами.
Воскресение.
      Утро прошло в обыкновенной суете.
      Я еду со двора, еду в дом, где обыкновенно бываю с друзьями моими. Но — и тут я один. Грусть моя, преследуя меня безотлучно, отнимала у меня даже нужное приветствие благопристойности, делала меня почти глухим и немым. С тягостию, несказанною себе самому и тем, с коими беседовал, препроводил я время обеда; спешу домой. Домой? Ты паки один будешь,— пускай один, но сердце мое не пусто, и я живу не одною жизнию, живу в душе друзей моих, живу стократно.
      Мысль сия меня ободрила, и я возвращался домой с веселым духом.
      Но я один,— блаженство мое, воспоминание друзей моих было мгновенно, блаженство мое было мечта. Друзей моих нет со мною, где они? Почто отъехали? Конечно, жар дружбы их и любови столь мал был, что могли меня оставить! Несчастный! что ты произрек? Страшись! Се глагол грома, се смерть благоденствия твоего, се смерть твоей надежды! Я убоялся сам себя — и пошел искать мгновенного хотя спокойствия вне моего существа.
Понедельник.
      День ото дня беспокойствие мое усугубляется. На одном часе сто родится предприятий в голове, сто желаний в сердце, и все исчезают мгновенно. Ужели человек толико раб своея чувствительности, что и разум его едва сверкает, когда она сильно востревожится? О гордое насекомое! дотронись до себя и познай, что ты и рассуждать можешь для того только, что чувствуешь, что разум твой начало свое имеет в твоих пальцах и твоей наготе. Гордись своим рассудком, но прежде воспряни, чтобы острие тебя не язвило и сладость тебе не была приятна.
      Но где искать мне утоления, хотя мгновенного, моей скорби? Где? Рассудок вещает: в тебе самом. Нет, нет, тут-то я и нахожу пагубу, тут скорбь, тут ад; пойдем. Стоны мои становятся тише, шествие плавнее,— войдем в сад, общее гульбище,— беги, беги, несчастный, все скорбь твою на челе твоем узрят. Пускай; но какая в том польза? Они соболезновать с тобою не будут. Те, коих сердца сочувствуют твоему, от тебя отсутственны. Пойдем мимо.
      Собрание карет — позорище, играют Беверлея,— войдем. Пролием слезы над несчастным. Может быть, моя скорбь умалится. Зачем я здесь?.. Но представление привлекло мое внимание и прервало нить моих мыслей.
      Беверлей в темнице — о! колико тяжко быть обмануту теми, в которых полагаем всю надежду! — он пьет яд — что тебе до того? Но он сам причина своему бедствию,— кто же поручится мне, что и я сам себе злодей не буду? 1 Исчислил ли кто, сколько в мире западней? Измерил ли кто пропасти хитрости и пронырства?.. Он умирает… но он бы мог быть счастлив; о! беги, беги. По счастию моему, запутавшиеся лошади среди улицы принудили меня оставить тропину, по которой я шел, разбили мои мысли. Возвратился домой; жаркий день, утомив меня до чрезвычайности, произвел во мне крепкий сон.
Вторник.
      Спал я очень долго,— здоровье мое почти расстроилось. Насилу мог встать с постели,— лег опять,— заснул, спал почти до половины дня,— пробудился, едва голову мог приподнять,— должность требует моего выезда,— невозможно, но от оного зависит успех или неудача в делопроизводстве, зависит благосостояние или вред твоих сограждан,— напрасно. Я в такой почти был бесчувственности, что если бы мне пришли возвестить, что комната, в которой я лежал, скоро возгорится, то я бы не шевельнулся. Пора обедать,— нечаянный приехал гость. Присутствие его меня выводило почти из терпения. Он просидел у меня вплоть до вечера… и, подивитесь, скука разогнала несколько мою грусть,— сбылася со мною сей день пословица русская: выбивать клин клином.
Среда.
      Волнение в крови моей уменьшилось,— я целое утро просидел дома. Был весел, читал,— какая нечаянная перемена! что тому причиною? О возлюбленные мои! я читал живое изображение того, что ежечасно, ежемгновенно происходит, когда вы со мною. О мечта, о очарование! почто ты не продолжительно? Зовут обедать — мне обедать? С кем? одному! — нет — оставь меня чувствовать всю тяжесть разлуки — оставь меня. Я хочу поститься. Я им принесу в жертву… почто ты лжешь сам себе? Нет никакого в том достоинства. Желудок твой ослабел с твоими силами и пищи не требует,— пойдем,— едва в целый день мог я совершить столько пути, сколько в другое время совершаю в один час,— возвратимся,— я лежу в постеле,— бьет полночь. О успокоитель сокрушений человеческих! где ты? Почто я казнюся? Почто лишен тебя? Едва заснул на рассвете.
Четверток.
      Благая мысль,— исполним ее,— зашел в лавочку, купил два апельсина и крендель,— пойдем: куда, несчастный? В Волкову деревню.
      На месте сем, где царствует вечное молчание, где разум затей больше не имеет, ни душа желаний, поучимся заранее взирать на скончание дней наших равнодушно,— я сел на надгробном камне, вынул свой запасный обед и ел с совершенным души спокойствием; приучим заранее зрение наше к тленности и разрушению, воззрим на смерть,— нечаянный хлад объемлет мои члены, взоры тупеют. Се конец страданию,— готов… мне умирать? Да не ты ли хотел приучать себя заблаговременно к кончине? Не ты ли сие мгновение хотел ознакомиться?.. мне умирать? Мне, когда тысячи побуждений существуют, чтобы желать жизни!.. Друзья мои! вы, может быть, уже возвратилися, вы меня ждете; вы сетуете о моем отсутствии,— и мне желать смерти? Нет, обманчивое чувствие, ты лжешь, я жить хочу, я счастлив. Спешу домой,— бегу,— но нет никого, никто меня не ждет. Лучше бы я там остался, там бы препроводил ночь…
Пятница.
      Велел себя возить,— обедал безо вкуса.
      Ничто не помогает,— уныние, беспокойствие, скорбь, о, как близко отчаяние! но на что толико грустить? еще два дни,— и они, они будут со мною,— два дни,— о ты, что можешь разлуку с друзьями души моей исчислить временем, о ты, злодей, варвар, змий лютый! Прочь толикое хладнокровие,— во мне сердце чувствует, а ты рассуждаешь.
      Едва я уснул… О возлюбленные мои! я вас вижу,— вы все со мною, сомневаться мне в том не должно, прижмите меня к своему сердцу, почувствуйте, как мое бьется,— но что! вы меня отталкиваете! вы удаляетесь, отворачивая взоры ваши! о пагуба, о гибель! се смерть жизни, се смерть души. Куда идете, куда спешите? или не узнаете меня, меня, друга вашего? друга… Постойте… мучители удалились,— пробудился. Вон беги, удаляйся,— се разверста пропасть,— они, они меня в нее ввергают,— оставили,— оставь их, будь мужествен. Кого? друзей моих? Оставить? Несчастный! они в твоей душе.
Суббота.
      Утро прекрасное,— кажется, природа обновилась,— все твари веселее,— да, веселье возрождается в душе моей. Возлюбленные мои возвратятся завтра — завтра! год целый. Изготовим для них обед,— тут они сядут. Я сяду с ними, о веселие! о надежда! — но их еще здесь нет. Завтра будут они, завтра сердце мое не одно будет биться,— а если не возвратятся — вся кровь остановляется,— какое сомнение! Прочь, прочь, я счастлив быть хочу, я хочу быть блажен, о нетерпение! о, колико солнце путь свой лениво совершает,— ускорим его шествие, осмеем его завистливость, уснем,— я лег в постелю до заката, заснул,— и пробудился.
Воскресение.
      До восхождения солнца,— о вожделенный день, о день блаженный! скончалося заранее мое терзание. Настал приятный час. Друзья мои! сегодня я вас облобызаю.
      Пообедал я немного,— ускорим свидание наше,— ускорим,— о, если им толико же скучно, как мне? О, если бы они могли иметь отзвон моего терзания в душах своих, колико приятно будет для них зреть меня несколько часов прежде,— поедем им навстречу,— чем скорее поеду, тем скорее их увижу; в сей льстящей надежде не видал я, как доехал до почтового стана.
      Девятый час — они еще не едут, может быть, какое препятствие,— подождем. Никто не едет. Чьим верить словам возможно, когда возлюбленные мои мне данного слова не сдержали? Кому верить на свете? Все миновалось, ниспал обаятельный покров утех и веселий; оставлен. Кем? Друзьями моими, друзьями души моей! Жестокие, ужели толико лет сряду приветствие ваше, ласка, дружба, любовь были обман? Что изрек? несчастный! А если какая непреоборимая причина положила на сей день препятствие свиданию вашему? Какое хуление! страшись, чтобы не исполнилось! о горесть! о разлука! почто, почто я с ними расстался? Если они меня забыли, забыли друга своего,— о смерть! приди, вожделенная,— как можно человеку быть одному, быть пустыннику в природе!
      Но они не едут,— оставим их,— пускай приезжают, когда хотят! приму сие равнодушно, за холодность их заплачу холодностию, за отсутствие отсутствием,— возвратимся в город; — несчастный, ты будешь один; — пускай один; — но кто за мною едет вослед? Они — нет, их окаменелые сердца чувствительность потеряли; забыли они свое обещание сегодня возвратиться; забыли, что я им поеду во сретение; забыли меня. Пускай забывают; я их забуду…
Понедельник.
      Их нет, и я один! кого нет? Друзей… друзей моих? Нет друзей на свете более, коли они друзьями моими быть не захотели; чего их ждать? Уедем в другой город — пускай они меня ждут; но сегодня поздно,— исполним завтра.
      Простите, вероломные, простите, бесчувственные,— простите… Куда едешь, несчастный? Где может быть блаженство, если в своем доме его не обретаешь? Но я оставлен,— но я один, один — один!..
      Карета остановилась,— выходят,— о радость! О блаженство! друзья мои возлюбленные!.. Они!.. Они!..
Вторник.
