Из книги «CHEFS D’ŒUVRE»
«ШЕДЕВРЫ». 1894—1896
 
Предчувствие
 
Моя любовь — палящий полдень Явы,
Как сон разлит смертельный аромат,
Там ящеры, зрачки прикрыв, лежат,
Здесь по стволам свиваются удавы.
 
И ты вошла в неумолимый сад
Для отдыха, для сладостной забавы?
Цветы дрожат, сильнее дышат травы,
Чарует все, все выдыхает яд.
 
Идем: я здесь! Мы будем наслаждаться, —
Играть, блуждать, в венках из орхидей,
Тела сплетать, как пара жадных змей!
 
День проскользнет. Глаза твои смежатся.
То будет смерть. — И саваном лиан
Я обовью твой неподвижный стан.
1894
 
Воспоминание о малюточке Коре
 
* * *
 
Умереть, умереть, умереть!
На таинственном фоне картины
Вырезается ярко мечеть,
Издалёка кричат муэдзины,
Грохот города слышен вдали…
О заветные звуки земли!
 
Озарен, весь в звездах небосвод,
Кипарисные купы поникли.
Красный Марс между веток плывет
На последнем своем эпицикле.
Холодеет скамья, словно гроб.
Знаю, знаю свой злой гороскоп!
 
Ты ко мне прибежишь, проскользнешь,
Вся дрожа, с беглой молнией взора.
И опять всю жестокую ложь
Прошепчу тебе, бедная Кора!
Мы сомкнем упоенно уста…
Но мне все предрасскажет мечта!
 
Темный сад напоен, опьянен
Знойным запахом роз и жасмина.
Жизнь прекрасна, как сказка, как сон,
Как певучий призыв муэдзина.
И как страшно вперед посмотреть!
Умереть, умереть, умереть!
 
* * *
 
Черные тени узорной решетки
Ясно ложатся по белому снегу.
Тихие звезды — задумчиво-кротки,
Месяц пророчит истому и негу.
 
           Черные окна немого собора
           Смотрят угрюмо на белое поле,
           Здесь ты и дремлешь, малюточка Кора,
           Спишь беспробудно в холодной неволе!
 
Вижу я ночь твоей родины дальней,
Яркое небо в пылающих звездах!
(Ах, там созвездия блещут кристальней,
Ах, там живей и томительней воздух!)
 
           Смуглая девочка знойного Юга,
           Что ты искала на Севере слепо?
           Счастья в обьятиях нового друга?
           Но обрела лишь молчание склепа!
 
Ясными рунами вписанный в небе
Я (астролог беспощадно жестокий!)
Верно прочел твой мучительный жребий,
Но утаил от тебя эти строки!
 
           Все совершилось безжалостно скоро:
           Звезды родные солгать не хотели!
           Здесь ты и дремлешь, малюточка Кора,
           Спишь беспробудно под песни метели…
1895
 
Опять сон
 
Мне опять приснились дебри,
Глушь пустынь, заката тишь.
Желтый лев крадется к зебре
Через травы и камыш.
 
Предо мной стволы упрямо
В небо ветви вознесли.
Слышу шаг гиппопотама,
Заросль мнущего вдали.
 
На утесе безопасен,
Весь я — зренье, весь я — слух.
Но виденья старых басен
Возмущают слабый дух.
 
Из камней не выйдет вдруг ли
Племя карликов ко мне?
Обращая ветки в угли,
Лес не встанет ли в огне?
 
Месяц вышел. Громче шорох.
Зебра мчится вдалеке.
Лев, метнув шуршащий ворох
Листьев, тянется к реке.
 
Дали сумрачны и глухи.
Хруст слышнее. Страшно. Ведь
Кто же знает: это духи
Иль пещеры царь — медведь!
1911
 
На журчащей Годавери
 
Лист широкий, лист банана,
На журчащей Годавери,
Тихим утром — рано, рано —
Помоги любви и вере!
 
Орхидеи и мимозы
Унося по сонным волнам,
Осуши надеждой слезы,
Сохрани венок мой полным.
 
И когда, в дали тумана,
Потеряю я из виду
Лист широкий, лист банана,
Я молиться в поле выйду;
 
В честь твою, богиня Счастья,
В честь твою, суровый Кама,
Серьги, кольца и запястья
Положу пред входом храма.
 
Лист широкий, лист банана,
Если ж ты обронишь ношу,
Тихим утром — рано, рано —
Амулеты все я сброшу.
 
По журчащей Годавери
Я пойду, верна печали,
И к безумной баядере
Снизойдет богиня Кали!
1894
 
На острове Пасхи
Раздумье знахаря-заклинателя
 
Лишь только закат над волнами
Погаснет огнем запоздалым,
Блуждаю один я меж вами,
Брожу по рассеченным скалам.
 
И вы, в стороне от дороги,
Застывши на каменной груде,
Стоите, недвижны и строги,
Немые, громадные люди.
 
Лица мне не видно в тумане,
Но знаю, что страшно и строго.
Шепчу я слова заклинаний,
Молю неизвестного бога.
 
И много тревожит вопросов:
Кто создал семью великанов?
Кто высек людей из утесов,
Поставил их стражей туманов?
 
Мы кто? — Жалкий род без названья!
Добыча нам — малые рыбы!
Не нам превращать в изваянья
Камней твердогрудые глыбы!
 
Иное — могучее племя
Здесь грозно когда-то царило,
Но скрыло бегучее время
Все то, что свершилось, что было.
 
О прошлом никто не споет нам.
Но грозно, на каменной груде,
Стоите, в молчанье дремотном,
Вы, страшные, древние люди!
 
Храня океан и утесы,
Вы немы навек, исполины!..
О, если б на ваши вопросы
Вы дали ответ хоть единый!
 
И только, когда над волнами
Даль гаснет огнем запоздалым,
Блуждаю один я меж вами,
По древним, рассеченным скалам.
1895
 
Львица среди развалин
Гравюра
 
Холодная луна стоит над Пасаргадой.
Прозрачным сумраком подернуты пески.
Выходит дочь царя в мечтах ночной тоски
На каменный помост — дышать ночной прохладой.
 
Пред ней знакомый мир: аркада за аркадой;
И башни и столпы, прозрачны и легки;
Мосты, повисшие над серебром реки;
Дома и Бэла храм торжественной громадой…
 
Царевна вся дрожит… блестят ее глаза…
Рука сжимается мучительно и гневно…
О будущих веках задумалась царевна!
 
И вот ей видится: ночные небеса,
Разрушенных колонн немая вереница
И посреди руин — как тень пустыни — львица.
1895
 
Беглец
 
Израненной рукой схватившись за карниз,
Над темной пропастью я трепетно повис.
 
Бесстрастно в вышине печалилась луна,
Стонала вдалеке беспечная волна,
 
И с этим ропотом сливалось в отдаленьи,
Гитары ласковой унылое моленье.
 
Я посмотрел вокруг. Высокая луна
В прозрачной синеве бледна и холодна.
 
Окно с решеткою, окно моей тюрьмы.
А там… безмолвный мрак и камни в бездне тьмы!
 
И вспомнил я любовь… твое непостоянство…
И пальцы разошлись, — я кинулся в пространство!
1894
 
Первый снег
 
Серебро, огни и блестки, —
      Целый мир из серебра!
В жемчугах горят березки,
      Черно-голые вчера.
 
Это — область чьей-то грезы,
      Это — призраки и сны!
Все предметы старой прозы
      Волшебством озарены.
 
Экипажи, пешеходы,
      На лазури белый дым,
Жизнь людей и жизнь природы
      Полны новым и святым.
 
Воплощение мечтаний,
      Жизни с грезою игра,
Этот мир очарований,
      Этот мир из серебра!
1895
 
Летучая Мышь
 
Весь город в серебряном блеске
От бледно-серебряных крыш, —
А там, на ее занавеске,
Повисла Летучая Мышь.
 
Мерцает неслышно лампада,
Белеет открытая грудь…
Все небо мне шепчет: «Не надо»,
Но Мышь повторяет: «Забудь!»
 
Покорен губительной власти,
Близ окон брожу, опьянен.
Дрожат мои руки от страсти,
В ушах моих шум веретен.
 
Весь город в серебряном блеске
От бледно-серебряных крыш,
А там у нее — к занавеске
Приникла Летучая Мышь.
 
Вот губы сложились в заклятье…
О девы! довольно вам прясть!
Все шумы исчезнут в объятьи,
В твоем поцелуе, о страсть!
 
Лицом на седой подоконник,
На камень холодный упав,
Я вновь — твой поэт и поклонник,
Царица позорных забав!
 
Весь город в серебряном блеске
От бледно-серебряных крыш,
А там — у нее, с занавески, —
Хохочет Летучая Мышь!
1895
 
Ночью
 
Дремлет Москва, словно самка спящего страуса,
Грязные крылья по темной почве раскинуты,
Кругло-тяжелые веки безжизненно сдвинуты,
Тянется шея — беззвучная, черная Яуза.
 
Чуешь себя в африканской пустыне на роздыхе.
Чу! что за шум? не летят ли арабские всадники?
Нет! качая грузными крыльями в воздухе,
То приближаются хищные птицы — стервятники.
 
Падали запах знаком крылатым разбойникам,
Грозен голос гудящего с неба возмездия.
Встанешь, глядишь… а они все кружат над покойником,
В небе ж тропическом ярко сверкают созвездия.
1895
 
 
