Действие II
Ф а м у с о в
                   Петрушка, вечно ты с обновкой,
       С разодранным локтем. Достань-ка календарь;
                   Читай не так, как пономарь,
                   А с чувством, с толком, с расстановкой.
      .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .
            Пиши: в четверг, одно уж к одному,
А может, в пятницу, а может, и в субботу,
Я должен у вдове, у докторше, крестить,
      Она не родила, но по расчету
            По моему: должна родить...
      Пономарь — «низший церковный служитель, может быть вместе чтецом и певцом церковным» (Толль, т. 3, с. 166).
      Камергер (нем. Kammerherr — комнатный дворянин) — старшее придворное звание.
      Ключ — знак звания камергера: «золотой ключ на голубой ленте у левой фалды на пуговице» (Акад. словарь, ч. 3, с. 41).
      Стремительное первое действие, полное неожиданных происшествий, порождающих напряженные комедийно-драматические ситуации, сменяется неторопливым ритмом второго действия, начало которого стягивается к трем пространным «мировоззренческим» монологам Фамусова и двум монологам Чацкого; из 400 стихотворных строк первых пяти явлений половина падает на монологи.
      Первый монолог Фамусова славит устойчивый московский быт с его гомерическими обедами, с тузами, доживающими в Москве свой век, со всеми хлопотными, но приятными неслужебными, житейскими заботами. Сосредоточенный и важный тон летописца («Да, разные дела на память в книгу вносим»), удивление перед «сложностью мироздания» и коловращениями жизни — все полно ощущения значительности, грандиозности, что находится в очевидном комическом противоречии с ничтожностью самих «дел».
      Недаром в ряду главнейших примет московского быта вспоминаются обеды. Еда в домах московской знати была главнейшим обрядом, почти священнодействием, поводом к затейливым сюрпризам.
      Историк московского быта начала XIX века Н. Дубровин свидетельствует:
      «У Василия Сергеевича Шереметева были постоянные завтраки, после которых подавалось до 30 саней, и гости объезжали все большие московские улицы; в сани рассаживались по билетам. У Данилы Григорьевича Волчкова гости пировали постоянно, отчего дом его получил название поварского собрания. Обеды были самые изысканные и многоблюдные. Московский откупщик П. Т. Бородин, несмотря на раннюю зимнюю пору, кормил своих гостей оранжерейными фруктами, грушами и яблоками. Описывая один из таких ужинов, С. П. Жихарев говорит: „конфект груды, прохладительных и счету нет, а об ужине и говорить нечего. Что за осетр, стерляди, что за сливочная телятина и гречанки-индейки“ (то есть индейки, кормленные грецкими орехами. — С. Ф.).
      В день именин А. С. Небольсиной граф Ф. В. Растопчин, зная, что она любит пастеты, прислал ей с полицмейстером Брокером, за несколько минут до обеда, огромный пастет, который и был поставлен перед хозяйкою. „В восхищении от внимания и любезности графа, она... просила Брокера вскрыть великолепный пастет — и вот показалась из него безобразная голова Миши, известного карла князя X., а потом вышел он и весь с настоящим пастетом в руках и букетом живых незабудок“.
      В. П. Оленина большую часть своего имения, около тысячи душ, промотала на обеды и ужины. Она была большая хлебосолка, вся Москва к ней ездила покушать, а под старость жила в крайней бедности» (PC, 1899, № 2, с. 251).
      Так что, собираясь «на форели» (рыба из семейства лососевых, привозная, а потому редкая), Фамусов недаром опасается за свой желудок, предчувствуя обычное московское застолье:
      Вить мода так велит: по своему чтоб чину 
      Французских кушаньев блюд сорок опрастать, 
      И наконец сказать, испорчен что желудок, 
      И после пролежать хоть двое, трое суток.
(Беседующий  гражданин, 1789, ч. 2, август, с. 393.)
      Из подмосковных и дальних деревень круглый год доставлялась в Москву оброчная подать.
      В «Известии о состоянии Москвы через 4 года по вступлении в нее неприятеля» значилось, в частности:
«Жизненных припасов в течение 8 первых месяцев 1816 года привезено:
1. Пшеницы — 220 возов.
2. Муки — 5899.
3. Крупы — 4275.
4. Овса — 9787.
5. Жита — 510.
                            
6. Разных мяс — 2418.
7. Сена — 13 727.
8. Дров и лесу — 65 786.
9. Прочих припасов — 26 319.
                 
Скота пригнали:
крупного — 28 804. 
мелкого — 19 570».
             
(Сын Отечества, 1817, ч. 36, № 7, с. 35.)
      Дорого обходились крепостной России московские обеды!
      Все «дела» свои Фамусов заносит в Адрес-календарь, т. е. «книжку, ежегодно печатаемую, в которой содержатся штаты духовные, придворные, гражданские и гвардейские; все присутственные места с показанием чиновников, наполняющих оные и проч. и проч.» (Словотолкователь, ч. 1, с. 45). В адрес-календарях имелись записные (чистые) листы для пометок. Тем самым фамусовские «дела» как бы вливались в штатное расписание российского государства.
      В «придворных чинах» здесь числился Кузьма Петрович, доживавший в Москве свой век. Но, скорбя о сем достойном человеке, Фамусов эпически торжествен: жизнь продолжается — сын покойного тоже ныне «с ключом».
      Характеристика различных адрес-календарей содержится в статье М. А. Осоргина «Старые календари». «В московских календарях, — отмечал Осоргин, — исторических сведений сообщалось меньше (чем в петербургских. — С. Ф.), но зато при каждом месяце печатались „рассуждения, наставления и увещания“, почерпнутые из текстов св. писания, стихами и прозою, причем оставлялись четыре порожние страницы для записей. На этих страницах поденно предлагалось записывать „о добрых и худых делах наших“ на каждый день, а за месяц составлять сводку дел „для рассмотрения и изыскания причин, по которым мы сделали доброе или худое дело“. Последние страницы предназначались для отметки дней рождения и именин родни, друзей и благодетелей, а также для краткой записи всяких семейных и местных событий» (Осоргин М. А. Записки старого книгоеда. М., 1989, с. 271).
      Последние строки монолога давали повод комментаторам подозревать здесь намек на амурные похождения Фамусова. Думается, что это неверное толкование. В соответствии с общим смыслом и тоном повествования здесь отмечается неистребимость столь дорогого Фамусову уклада: докторша — вдова, но вот-вот родит наследника покойному супругу, день смерти которого, конечно же, отмечен на «записном листке» календаря. Отсюда — «расчет» Фамусова.
      И вот этому устоявшемуся укладу Чацкий отказывается поклоняться!
      Позднейшего Фамусова мы встретим в комедии А. Н. Островского «На всякого мудреца довольно простоты». Герой ее, Мамаев, при первом же появлении на сцене спешит представиться Фамусовым. «Отчего нынче прислуга нехорошая? — размышляет он. — Оттого, что свободна от обязанности выслушивать поучения. Прежде, бывало, я у своих подданных во всякую малость входил. Всех поучал, от мала до велика. Часа по два каждому наставления читал; бывало, в самые высшие сферы мышления заберешься, а он стоит перед тобой, постепенно до чувства доходит, одними вздохами, бывало, он у меня истомится. И ему на пользу, и мне благородное занятие. А нынче, после всего этого...» (Островский  А. Н. Полн. собр. соч. М., 1955, т. 5, с. 112). Ну, конечно же, это новый Фамусов, некогда забиравшийся в «высшие сферы мышления» перед бессловесным Петрушкой.
По крайней мере, искони 
Отцом недаром называли.
      Искони — издавна.
Сказал бы я, во-первых: не блажи...
      Блажить — «в  просторечии  значит: дурачиться, шалить, упрямиться» (Акад. словарь, ч. 1, с. 234).
Ф а м у с о в
            Вот то-то, все вы гордецы!
Спросили бы, как делали отцы?
         Учились бы, на старших глядя:
      Мы, например, или покойник дядя,
      Максим Петрович: он не то на серебре —
На золоте едал, сто человек к услугам,
Весь в орденах, езжал-то вечно цугом,
      Век при дворе, да при каком дворе!
                  Тогда не то, что ныне,
При государыне служил Екатерине.
      «В числе чудаков, живших в Москве в грибоедовское время, был известен выведенный им под именем Максим Петрович; это был приятель гр. Растопчина, некто Новосильцев, бывший „в случае“ при Екатерине. По связям и богатству он имел сильное влияние, по способности принижаться — не знал соперников. В царствование Александра I Новосильцев жил замкнутый в своем роскошном таинственном нелюдимом доме, никого не принимал и сам никуда не ездил; впрочем, иногда в орденах он садился на крыльце своего дома и пугал прохожих, бросая в них хлопушками...» (Пыляев М. И. Замечательные чудаки и оригиналы. М., 1990, с. 115—116).
      Но как ни упоен Фамусов размеренной московской жизнью, чуждающейся перемен, он постоянно испытывает беспокойство по поводу новых веяний, распространяемых «умниками». Что-то нарушилось в современной жизни, и потому «золотым веком» он считает век прошедший.
      В ответ на «неосновательную» реплику Чацкого Фамусов рисует идиллическую картину столь милого ему «века Екатерины». Травестийно-былинный размах его повествованию придают гиперболы («сто человек к услугам», «весь в орденах», «все важны! в сорок пуд»), идиллическую окраску — умиление, с которым он припоминает приметы и обычаи, ушедшие в прошлое и оставившие в языке несколько архаизмов:
      езда цугом — езда в карете, запряженной несколькими парами лошадей;
      тупей (фр. toupet — чуб, челка) — прическа в виде пучка волос, собранного на затылке в крепко закрученный и загнутый кверху хохол;
      куртаг (сочетание фр. cour — двор и немецкого Tag — день) — приемный день при дворе;
      вельможа в случае — фаворит, приближенный к особе государыни.
      Что же касается происшествия на куртаге, то рассказ Фамусова вызывал в памяти читателя начала XIX века комедию Я. Б. Княжнина «Чудаки» (1790), в которой один из героев вспоминал:
У милостивца мне Андроса то случилось:
В тот раз, чихнув, платок изволил уронить.
Обрадовавшись, я вдруг низко поклонился;
И, чтоб в усердии других опередить,
Как самый быстрый конь, платок поднять пустился;
Пол гладкий был, как лед; я как-то зацепился
И ногу повредил, ударившись виском.
Был долго болен я; с тех пор и глух и хром.
Ч а ц к и й
И точно, начал свет глупеть,
Сказать вы можете вздохнувши;
Как посравнить да посмотреть
Век нынешний и век минувший...
.    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .
Ваш век бранил я беспощадно,
Предоставляю вам во власть:
      Откиньте часть,
Хоть нашим временам в придачу;
Уж так и быть, я не поплачу.
      Панегирик «веку минувшему» заставляет Чацкого высказать свое к нему отношение. Фамусов учит его жить, и Чацкий считает необходимым предупредить дальнейшие поползновения подобного рода, высказывая свое отношение к жизни. Он вовсе не собирается пока «бросать вызов», в его монологе фактически нет крамолы, и даже Максима Петровича, чтобы не раздражать Фамусова, он не трогает («я не об дядюшке об вашем говорю»). Он вовсе не рисует идиллической картины «века нынешнего» по контрасту с умилением Фамусова «веком минувшим». И этот век тоже далек от идеала, но все же время необратимо идет вперед. Чацкий пока не обличает, просто не соглашается.
      Почему же так бурно реагирует на его речь Фамусов, прерывая ее в конце почти на каждом слове, возмущаясь его либерализмом?
      В отступлении от «завета отцов» Фамусову уже мнится покушение на тот «московский уклад», который ему кажется незыблемой нормой. Для того чтобы наглядно представить, чтó он слышит в речах Чацкого, приведем в выдержках любопытное «Наставление сыну, вступающему в свет», написанное в тонах благонамеренной сатиры, обличающей «умников»:
      «Вступая в свет, первым себе правилом поставь никого не почитать.
      Не имей уважения ни к летам, ни к заслугам, ни к чинам, ни к достоинствам.
      В какое бы общество ни вступил, ежели опасно показывать явное презрение, то, по крайней мере, старайся всеми поступками показывать, что ты презираешь, — это заслужит тебе от всех любовь и уважение.
      Отнюдь ничему не удивляйся, ко всему изъявляй холодное равнодушие, разве как-нибудь речь коснется до тебя самого и твоих качеств, тогда нежною улыбкою дай почувствовать, что ты себе цену знаешь.
      В разговорах старайся ясными доводами доказать, что люди, прежде родившиеся, ничего не стоили, жить не умели и что утонченный вкус с тобою и тебе подобными появился.
      Ни к чему не привязывайся и объявляй то громогласно, а давай только разуметь, что обожаешь только изящное. Но в чем оно состоит, никому не сказывай, да и сам не знай.
      Дома не сиди, и как можно меньше полезным занимайся; возложенную на тебя должность исполняй, как через пень колоду валять — тверди всем, что она несносна, тягостна и унижает твои дарования.
      Библиотеку имей, полки сделай пошире; глубокомыслящих авторов выставь напоказ вперед, за ними поставь чепуху и нелепости, почаще последних вытаскивай; у первых, наверно, сбережется переплет — это очень нужно...
      В беседах давай сильно почувствовать, что ты рассеян и занят мыслями вышнего понятия, а между тем можешь думать о мыльных пузырях.
      Ежели кто изъявит свое мнение, отнюдь не соглашайся: согласие с мнением другого прилично посредственным умам. Объяви то громогласно и наотрез. Ежели тебе сделают возражение и у тебя нет в запасе готовых мыслей — пожми плечами — искоса посмотри — противник твой невежа.
      Суди обо всем: о военных, о статских, даже о государственных делах; но берегись, не хвали ничего; осуждай все и давай чаще почувствовать, что все лучшее идет в иных государствах. Сим покажешь большие свои виды и глубокомыслие...» 
(Сын Отечества, 1817, ч. 38, № 20, с. 17—18.)

Ф а м у с о в
      Ах! Боже мой! он карбонари!
             ...Опасный человек!.. 
      ...Что говорит! и говорит, как пишет!..
      ...Он вольность хочет проповедать!..
      ...Да он властей не признает!..
...Строжайше б запретил я этим господам
            На выстрел подъезжать к столицам... 
      ...И знать вас не хочу, разврата не терплю...
      Неуважение к моральным заветам «отцов» оценивается Фамусовым в качестве посягательства на государственные устои.
      Эти политические обвинения получают форму протеста против революционного духа вообще благодаря привычной фразеологии того времени.
      Фамусов называет Чацкого «карбонари», и в этом ругательстве — воспоминание о недавних революционных событиях на юге Европы. «Карбонарии» (угольщики) — тайное общество в Италии, которое ставило целью борьбу с абсолютизмом, объединение страны и введение конституции. Возглавленное карбонариями восстание в Неаполе в 1820 году было подавлено Священным союзом, объявившим созданное неаполитанской революцией конституционное правление «несовместимым с безопасностью соседних стран». В том же году карбонарии подняли вооруженное восстание в Пьемонте, которое также было разгромлено. Наконец в конце 1820 года в Ломбардии были арестованы и преданы суду по обвинению в карбонаризме Сильвио Пеллико и его друзья, процесс над которыми подробно освещался в европейской прессе и закончился суровыми наказаниями заговорщиков.
      Примерно то же содержание вкладывалось и в слово «разврат» («лжеучение, противное закону, вере или истине» — Акад. словарь, ч. 5, с. 815), которым Фамусов клеймит Чацкого, хотя оно и более раннего происхождения. Развратными в конце XVIII и начале XIX века назывались реакционерами идеи революционного просветительства, подготовившие революцию во Франции. «Молодые люди, — писалось, например, в журнале „Друг юношества“, — получив... некоторую степень просвещения и философии, имея понятие о вещах энциклопедических, судят обо всем смело, называют всех глупцами, никого не ставят выше себя, твердя о философии да философии; под видом скромности привыкают к разврату» (Друг юношества, 1809, январь, с. 62—63).
      Обратим внимание на то, как построен «диалог» Чацкого с Фамусовым в этой сцене. В сущности, выкрикивая свои ругательства, Фамусов даже не вслушивается в то, что говорит Чацкий, перетолковывая на свой манер каждое его слово.
      Начиная с первого явления комедии (вспомним слова Лизы: «И слышат, не хотят понять»), этот, народный по происхождению, фарсовый прием (разговор с глухим) постоянно используется драматургом с глубоким идейным наполнением: фамусовский мир глух к правде, к истине. Обнажая прием, Грибоедов в данном случае заставляет зажать уши («Добро, заткнул я уши») Фамусова, который, руководствуясь собственной обскурантистской логикой, именно в таком положении предвещает «карбонарию» Чацкому судебную расправу («Тебя уж упекут...») и пугается вошедшего слуги («А? бунт?»). С тем же приемом связано и значение «говорящих фамилий» (см. с. 119—120).
Вот рыскают по свету, бьют баклуши...
      Бить баклуши — бездельничать (букв. баклуша — чурка для выделки деревянных изделий).
...ну так и жду содома.
      Содом — название города, который, по библейской легенде, был истреблен Богом за разврат и беззаконие, там царящие (Бытие, гл. 19, ст. 24—25). В переносном смысле «содом» — буйство, бесчинство.
Пожалоста, при нем не спорь ты вкривь и вкось 
И завиральные идеи эти брось.
      «Завиральные идеи», как и «карбонарий», «разврат» и т. п., — обычное ругательство в языке политических рутинеров. Вспоминая события 1818 года, один из современников Грибоедова писал: «Добрый и осторожный Брусилов как-то наедине без всяких объяснений советовал мне вести себя потише и не слишком завираться (обыкновенное тогдашнее выражение о молодых людях, позволявших себе либеральничать)» (РА, 1871, стб. 163). «Дмитриев, — свидетельствовал Вяземский, — иногда клеймил умствования и притязания заносчивой молодежи шуточным прозванием завиральных идей» (Вяземский П. А. Полн. собр. соч. СПб., 1882, т. 7, с. 165).
При мне служáщие чужие очень редки; 
Все больше сестрины, свояченицы детки;
      Один Молчалин мне не свой,
      И то затем, что деловой. 
Как станешь представлять к крестишку ли, к местечку, 
Ну как не порадеть родному человечку!..
      Хотя среди законов Российской империи существовал и следующий: «Запрещается определять членами присутственных мест чиновников, соединенных родством или свойством с председателем или другими членами тех мест» (Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978, с. 278), и определение на службу и продвижение по ней зачастую зависело от родственных и приятельских связей. В своих записках С. П. Жихарев цитирует характерное письмо некоего Архарова с просьбой о зачислении в канцелярию «родного человечка»: «Он большой простофиля и худо учился, а потому ему нужно покровительство. Удели милость свою, любезный друг, на моем дураке, запиши его в свою канцелярию и при случае не оставь наградить его чинком или двумя, если захочешь, — мы не рассердимся. Жалования ему полагать не должно, потому что он его не стоит; да и отец его богат, а будет и еще богаче, потому что живет свиньей. По этой рекомендации недоросль был принят на службу и в три года получил три чина» (Записки С. П. Жихарева. М., 1890, с. 179).
      Н. Дубровин свидетельствует, что «в большей части присутственных мест было непомерное число чиновников, которые, впрочем, только числились, но ничего не делали. Для таких лиц было изобретено особое название «состоящих при разных должностях».
      — При каких разных должностях, когда я ничего не делаю? — спрашивал удивленный этим названием С. П. Жихарев своего сослуживца по иностранной коллегии В. А. Поленова.
      — Да и другие тоже ничего не делают, — отвечал спокойно Поленов, — и есть между нами тайные и действительные тайные советники, а камер-юнкеров и много.
      «Принял я в 1808 г. место, — пишет В. Н. Геттун, — предложенное мне министром уделов графом Гурьевым, секретаря по общему присутствию департамента уделов. Но, находясь в сей должности около году времени, я почти ничего не делал, ибо помощник мой все, без всякого труда, успевал один обрабатывать, а я только, где нужно, руку свою прикладывал и от нечего делать рано выходил из департамента бродить по бульварам» (PC, 1899, № 6, с. 490—491).
      У Фамусова таким помощником был деловой, то есть «искусный в приказных делах» (Акад. словарь, ч. 2, с. 326), Молчалин.
С к а л о з у б 
В тринадцатом году мы отличились с братом
В тридцатом егерском, а после в сорок пятом.
Ф а м у с о в
Да, счастье, у кого есть эдакий сынок!
Имеет, кажется, в петличке орденок?
С к а л о з у б
За третье августа; засели мы в траншею:
            Ему дан с бантом, мне на шею.
      3 августа 1813 года никаких военных действий не велось, так как 4 июня этого года между воюющими сторонами было заключено Плесвицкое перемирие, продлившееся до середины августа. Егерские полки (то есть полки легкой пехоты) в это время находились на отдыхе под Смоленском. Однако драматург точен: 3 августа в Праге состоялось свидание Александра I с австрийским императором Францем II, и встреча эта была ознаменована множеством наград.
      События Отечественной войны были свежи в памяти современников Грибоедова, и потому точная дата, названная в пьесе, не могла быть случайной. Здесь важна, очевидно, та горделивая интонация, с которой Скалозуб произносит свое «за третье августа», словно речь идет о какой-нибудь героической баталии.
      И еще одна многозначительная деталь. Достоинство орденов, получаемых по случаю, определялось, как правило, чином награждаемого. Очевидно, уже в 1813 году Скалозуб имел штаб-офицерский чин (то есть не ниже майора), если ему был пожалован орден «на шею» (низшие ордена, IV и III степени, носились в петлице, причем орденская лента завязывалась бантом, на шее же носились ордена высших степеней). С тех пор его, по собственным словам, «чинами не обходили», но, дослужившись до полковника, он два года дожидался назначения командиром полка («за полком два года поводили»), и назначение это было связано, по всей вероятности, с одной из разительных примет установившегося аракчеевского режима, когда в гору пошли офицеры скалозубовского пошиба. «В армии, — пишет М. В. Нечкина, — аракчеевщина сказалась... в планомерной смене командиров полков, зараженных вольным духом после заграничных походов... Печально знаменитый полковник Шварц весной 1822 года сменил популярного командира лейб-гвардии Семеновского полка Потемкина. Аракчеев при назначении поставил ему цель: „Надо выбить дурь из головы этих молодчиков“. Вместо любимого командира лейб-гвардии Преображенского полка Розена был назначен полковник Карл Пирх... В лейб-гвардии Измайловском полку полковой командир генерал-майор С. С. Стрекалов в ноябре 1821 года был сменен ненавистным П. П. Мартыновым, который... встречался... в пародии П. Семенова на оду Державина „Бог“ („...чей крик двор ротный оглашает, десница — зубы сокрушает, кого Мартыновым зовут“)... В 1821 году генерал-майор В. Н. Шеншин принял командование лейб-гвардии Финляндским полком, причем историк полка Растаковский глухо намекает на связь этого назначения с „тогдашними большими переменами в составе начальствующих лиц гвардии“... Можно привести подобные же примеры и из жизни не гвардейских — „армейских“ частей. В Одесском пехотном полку также был сменен командир и назначен грубый фронтовик Ярошевицкий. Появляющийся около того же времени в Черниговском пехотном полку подполковник Гебель — тоже аракчеевский ставленник. Сын Гебеля прямо пишет в своих мемуарах об отце, что того специально назначили, чтобы он „подтянул полк. За это подтягивание и невзлюбили его“» (Нечкина, с. 304—305).
      Современники называли множество прототипов полковника Скалозуба, больше, нежели для какого-либо другого персонажа комедии, и не случайно. «На каждом шагу, — свидетельствовал декабрист Якушкин, — встречались Скалозубы не только в армии, но и в гвардии, для которых было непонятно, что из русского человека возможно выправить годного солдата, не изломав на его спине несколько возов палок» (Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. М., 1951, т. 1, с. 109).
С к а л о з у б
Но крепко набрался каких-то новых правил.
Чин следовал ему: он службу вдруг оставил,
В деревне книги стал читать.
Ф а м у с о в
Вот молодость!.. читать!.. а после — хвать!..
      В комедии А. А. Шаховского «Пустодомы» (1818) выведен такой же герой:
Фома
У князя, видно, ум зашел за разум?
Ванюша
Видно.
Когда из-за моря он в свой явился полк, 
То, году не служа, в отставку стал проситься; 
Толкуя вещи все на свой ученый толк, 
Его сиятельство нашел, что не годится 
Ему, как всем, ходить и в караул, и в строй; 
Что офицерский чин для мудреца ничтожен, 
Что он фельдмаршалом или ничем быть должен... 
А чтобы не могла мешать ему жена 
Дремать над книгами, в которых он зарылся, 
Ей воля полная сорить казной дана...
(Шаховской А. Комедии. Стихотворения. 
Л., 1961, с. 357.)
    
      Грибоедов подобную охранительно-благонамеренную оценку «умника» передает в своей комедии Скалозубу и Фамусову, отражая явление, характерное для 20-х годов, как о том свидетельствовал, в частности, декабрист Каховской. «У нас молодые люди при всех скудных средствах занимаются более, чем где-нибудь; многие из них вышли в отставку и в укромных своих сельских домиках учатся и устраивают благоденствие и просвещение земледельцев, судьбой их попечению вверенных» (Избранные... произведения декабристов, т. 1, с. 506).
      О таких же «молодых людях» вспоминал в своем предыдущем монологе Чацкий: «Кто путешествует, в деревне кто живет...» («Да он властей не признает», — в ужасе откликался на это Фамусов).
С к а л о з у б
Довольно счастлив я в товарищах моих,
            Вакансии как раз открыты;
            То старших выключат иных,
            Другие, смотришь, перебиты,
      «Важной особенностью военного чинопроизводства было то, что общая численность офицерских чинов лимитировалась штатными расписаниями, а производство в следующий чин (в армии — начиная с чина капитана) осуществлялось не только по выслуге определенного числа лет, но и лишь при наличии вакансий» (Шепелев, с. 22).
      Однако в 1820-х годах для Скалозубов, как об этом говорилось выше, вакансии искусственно создавались путем выключения из службы (то есть отставки) неугодных правительству старших офицеров.
Ф а м у с о в
            Зачем откладывать бы дальше,
            Речь завести об генеральше?
С к а л о з у б
            Жениться? Я ничуть не прочь.
Ф а м у с о в
Что ж? у кого сестра, племянница есть, дочь,
      В Москве ведь нет невестам перевода,
            Чего? плодятся год от года;
      А, батюшка, признайтесь, что едва
      Где сыщется столица, как Москва.
С к а л о з у б
      Дистанции огромного размера.
      Судя по некоторым намекам, Скалозуб лишь недавно после длительного отсутствия появился в Москве: сама фамилия указывает на его малороссийское происхождение 1; Фамусову только сейчас приходит на ум с ним «своими счесться»; в четвертом акте, встретив Скалозуба, Репетилов воскликнет:
Слух о тебе давно затих,
Сказали, что ты в полк отправился на службу.
      Это обстоятельство следует иметь в виду, чтобы понять причину особенного внимания, которым Скалозуб пользуется у Фамусова. Неженатые люди приезжали на зиму в Москву с особыми целями. Вспоминая балы в Московском Благородном собрании, Вяземский пишет: «Это было сборным местом русского дворянства... Это был настоящий съезд России, начиная от вельможи до мелкопоместного дворянина из какого-нибудь уезда Уфимской губернии, от статс-дамы до скромной уездной невесты, которую родители привозили в это собрание с тем, чтобы на людей посмотреть, а особенно себя показать и вследствие того выйти замуж. Эти вторники служили для многих исходными днями браков, семейного счастья и блестящих судеб» (Вяземский П. А. Полн. собр. соч., т. 7, с. 84). Вспомним, что в романе Пушкина «Евгений Онегин» героиню везут «в Москву, на ярманку невест»:
Ее привозят и в собранье. 
Там теснота, волненье, жар, 
Музыки грохот, свеч блистанье, 
Мельканье, вихорь быстрых пар. 
Красавиц легкие уборы, 
Людьми пестреющие хоры, 
Невест обширный полукруг 
Все чувства поражают вдруг. 
Здесь кажут франты записные 
Свое нахальство, свой жилет 
И невнимательный лорнет. 
Сюда гусары отпускные 
Спешат явиться, прогреметь, 
Блеснуть, пленить и улететь.
«Москва, — писал Пушкин, — славилась невестами, как Вязьма пряниками» (VII, 187).
      Поэтому Фамусов так и назойлив, почти откровенно предлагая ему Софью в жены. Бал он задумал едва ли не с этой целью: недаром, появляясь в толпе гостей, он прежде всего осведомляется: «Где Скалозуб Сергей Сергеич? А? Нет, кажется, что нет: он человек заметный».
      Похвалы Москве, рассыпаемые Фамусовым, имеют, помимо всего прочего, особую цель: не только блеснуть отраженным светом первопрестольной столицы, но и навести Скалозуба на мысль перевестись в Москву, где живут, по его характеристике, все самые достойные люди.
      Однако Скалозуб по природной своей глупости, по сосредоточенности своей лишь на армейском артикуле, кроме которого для него нет достойных материй для разговора, отвечает Фамусову лишь банальностями, выраженными, как правило, в военных терминах. Таково его замечание о «дистанциях».
      Дистанция — значит промежуток между рядами (шеренгами) войск или расстояние между различными воинскими частями в глубину от фронта. В данном же случае Скалозуб имеет в виду огромные московские расстояния из конца в конец (в грибоедовское время — до семи верст). «Под городом, — гласит справка, — земли 16 120 800 кв. сажень (1 кв. сажень равна 4,552 кв. м. — С. Ф.). Он разделен на 20 частей, в коих 90 кварталов. Мостовой в городе казенной — 7139, городской — 19 326, а обывательской 572 289 1/2 кв. сажень» (Сын Отечества, 1817, ч. 36, № 7, с. 35).
      Протяженности улиц способствовал усадебный принцип застройки Москвы. «Раскинулась и растянулась она, — писал В. Г. Белинский, — на огромное пространство: кажется, куда огромный город! А походите по ней, — и вы увидите, что ее обширности много способствуют длинные, предлинные заборы. Огромных зданий в ней нет; самые большие дома не то чтобы малы, да и не то чтобы велики; архитектурными достоинствами они не щеголяют. В их архитектуру явно вмешался гений древнего Московского царства, который остался верен своему стремлению к семейному удобству. Стоит час походить по кривым и косым улицам Москвы, — и вы тотчас же заметите, что это город патриархальной семейственности: дома стоят особняком, почти при каждом есть довольно обширный двор, поросший травою и окруженный службами» (VIII, 382).
      Приведем также описание старой Москвы, выдержанное в духе фамусовских квасно-патриотических восторгов: «С какою радостью возвратился я опять на свое старое пепелище! Когда я въехал в Калужскую заставу, Москва показалась мне обетованною страною, земным раем и самым прекраснейшим городом в мире... Сначала бесконечная Калужская улица, т. е. длинное песчаное поле, по одной стороне которого разбросаны огромные каменные здания, а по другой тянется длинный ряд плохих деревянных домов, потом неопрятный рынок с запачканными лавками, а там Крымский брод со своими грязными огородами и безобразным деревянным мостом. Дальше Зубовский бульвар с тощими липами; рядом с каменными палатами домики, конечно, довольно красивые, но все-таки деревянные. Везде какое-то странное смешение городской роскоши с сельской простотою. Везде сады, огороды, овраги, горы, целые поля...» (Загоскин М. Н. Полн. собр. соч., т. 7, с. 296—297).
Ф а м у с о в
      Вкус, батюшка, отменная манера,
            На всё свои законы есть:
Вот, например, у нас уж исстари ведется,
            Что по отцу и сыну честь;
      Будь плохенький, да если наберется
            Душ тысячки две родовых, —
            Тот и жених.
.    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .
            Решительно скажу: едва
Другая сыщется столица, как Москва.
      Исходя из ошибочного тезиса: «„Горе от ума“ — сатира, а не комедия», В. Г. Белинский писал, оценивая этот монолог: «Фамусов распространяется о Москве монологом в 54 стиха, где, местами очень оригинально высказывая самого себя, местами делает, за Чацкого, выходки против общества, какие могли бы прийти в голову только Чацкому» (III, 476). Отчасти эта оценка обусловлена сценической практикой того времени, когда монологи «декламировались» с соответствующим нажимом в тех местах, которые могли вызвать смех зрителей.
      Однако и причудливая смена тем в монологе Фамусова, обозревающего все слои московской знати, и комическая двусмысленность его похвал — все находится в тесной связи с той драматической ситуацией, в которой этот монолог произносится.
      Главная цель у Фамусова — навести Скалозуба на мысль о женитьбе, но здесь же в комнате присутствует Чацкий (он находится несколько поодаль и потому Фамусов не спешит его представлять Скалозубу); Чацкий все слышит, в любую минуту может вмешаться в разговор, да и Скалозуб заметил, конечно, незнакомого молодого человека. Фамусову каким-то обиняком необходимо дать понять, что этот гость случайный и полковнику не соперник.
      Впрочем, начинает свою речь Фамусов не вполне удачно: верный себе, он хвалит московское родовое дворянство. Смысл в этом, конечно, есть: тем самым Скалозубу дается понять, что Фамусовы в Москве не последние люди. Однако, произнеся: «по отцу и сыну честь», Фамусов спохватывается, вспомнив, что его собеседник вовсе не может похвастаться предками, и тотчас оговаривается, что главное — не знатность, а богатство. Ему досадно, что с языка его сорвалось слово «плохенький» (оно не случайно, конечно, сорвалось: как ни лебезит Фамусов перед Скалозубом, о себе он лучшего мнения!), — и Фамусов меняет тему, нападает на «разумников», которых «в семью не включат», почти кивая на Чацкого. Тут надо как-то объяснить, почему же в дом, где имеется невеста, вхож этот молодой человек, и Фамусов ссылается на известное московское гостеприимство.
      Здесь, однако, его подстерегает новая опасность: он задел «разумников» и Чацкий может вступить в разговор и испортить все дело, — так рождается комплимент «юношам». Но оставить эту похвалу без напоминания об «отцах отечества» Фамусов просто не может; правда, говорит он сейчас о них тоже с оглядкой на Чацкого — только бы он молчал! — в памяти еще свежа «карбонарская речь» Чацкого о Максиме Петровиче, и Фамусов дает Чацкому отступное: «об правительстве иной раз так толкуют, Что если б кто подслушал их... беда!» — но тут он спохватывается, что беда, если Скалозуб что-нибудь заключит из его слов, и сводит эту тему на нет: «поспорят, пошумят и разойдутся», заодно — для Чацкого прежде всего — подчеркивая их значимость и необходимость («без них не обойдется дело»).
      Между тем Фамусов — в хитрых своих намеках — далеко ушел от основной темы, и он форсирует ее, вспоминая дам и произнося похвалу им в скалозубовских выражениях («Скомандовать велите перед фрунтом!»), а здесь уж недалеко и до дочек, ведь московским (именно московским!) девицам даже прусский король «дивился не путем» (то есть необычайно), — это козырный ход под Скалозуба, для которого прусская школа — лучшая в воинском деле (ср.: в ранней редакции комедии: «Я школы Фридриха» — II, 197). И хвалит «дочек» (то есть свою дочь прежде всего!) Фамусов хитро, недаром он упоминает их французские романсы. Скалозуб, не владея, по-видимому, сам французским языком, видит в нем, однако, верх образованности (ср. его похвалу в честь армейских офицеров: «даже говорят иные по-французски»); здесь же Фамусов вспоминает об их «патриотизме» («к военным людям так и льнут!») — смелее, полковник!
      Такова психологическая — возникающая в ходе сценического действия, мотивированная складывающимися на глазах у зрителя взаимоотношениями персонажей — обусловленность «политичной» речи Фамусова, которая, вместо того чтобы изобразить московское дворянство хранителем патриархальных национальных обычаев, становится, в сущности, его разоблачением. В саму фразу «на всех московских есть особый отпечаток» Грибоедов, с присущим ему абсолютным слухом языка, вкладывал, вероятно, иронический смысл: слово «отпечаток» в начале XIX века воспринималось в качестве французской кальки 2.
      Столбовые (дворяне) — потомственные дворяне из старинного рода.
      Канцлер (нем. Kanzler, от лат. cancellarius) — гражданский чин I класса по «Табели о рангах». «Чин канцлера, или государственного канцлера, мыслился как уникальный, предназначенный для первого должностного лица в иерархии гражданской службы. За всю историю Российской империи чин канцлера имело 11 человек» (Шепелев, с. 54).
      Фрунт — то же, что фронт: воинский строй шеренгами.
      Сенат — Правительствующий сенат, учрежденный Петром I как временный коллегиальный орган для управления страной в отсутствие царя, в начале XIX века превратился в высший орган суда и надзора.
      Тафта — легкая шелковая материя с сильным глянцем.
      Историческая деталь, мелькнувшая в монологе Фамусова, требует особого комментария. Прусский король Фридрих-Вильгельм III действительно приезжал в Москву в июне 1818 года и действительно танцевал на московских балах. «Ввечеру, — говорилось, например, в газетном сообщении от 6 июня 1818 года, — в Грановитой палате был великолепный бал, на коем изволили находиться императорская фамилия, прусский монарх, наследный принц и принцы Гессен-Гамбургский и Мекленбург-Стрелецкий... Прусскому монарху весьма понравилось украшение Грановитой палаты, которая была прекрасно освещена. Многие дамы удостоились танцевать польский с сим монархом, которому они и были представлены» (Северная почта, 1818, № 47, 12 июня).
      Однако Фридрих-Вильгельм III приезжал в Россию вовсе не с увеселительной целью. Вместе с русским царем и австрийским императором прусский монарх был учредителем Священного союза, основанного в 1815 году для предотвращения и подавления революционных выступлений в Европе. В 1817 году заканчивался обусловленный договором срок пребывания союзных войск в побежденной Франции; на Ахенском конгрессе, открывшемся в сентябре 1818 года, Франция включалась в Священный союз; монархи взаимно гарантировали друг другу обладание престолами и полноту власти и обещали такую же гарантию всякому государю, который обратится к их помощи для подавления революционных смут. Для выработки общей линии на Ахенском конгрессе и встретились в России Александр I и Фридрих-Вильгельм III.
С к а л о з у б
            По моему сужденью,
Пожар способствовал ей много к украшенью.
Ф а м у с о в
Не поминайте нам, уж мало ли крехтят!
            С тех пор дороги, тротуары,
            Дома и всё на новый лад.
Ч а ц к и й
         Дома новы́, но предрассудки стары.
            Порадуйтесь, не истребят
         Ни годы их, ни моды, ни пожары.
      На патриотические восторги Фамусова Скалозуб откликается банальностью, которая была в то время на устах у всех, особенно у приезжих, удивленных быстрым возрождением из пепла опустошенного неприятелем города. На месте пепелищ возникала ампирная Москва дворянских особняков. «Произведена была, — свидетельствует историк, — большая нивелировка улиц со склоном к Москве-реке и Яузе; Неглинка была заключена в подземную трубу; приведены были в порядок стены Кремля и Китай-города. Красная площадь была очищена от лавок, ров возле Василия Блаженного засыпан, и на месте его появилась „обсадка деревьев“, или бульвар; „топь“, существовавшая на месте Театральной площади, была замощена, и самая площадь расширена; уничтожен был вал Земляного города; набережные Москвы-реки, Яузы и канавы были (частично) обделаны камнем и решеткой; воздвигнуты Москворецкий и Чугунный мосты. Обстроились и частные дома... А за новыми фасадами потекла старая, беззаботная, привольная дворянская жизнь» (Бахрушин С. В. Москва в 1812 году. М., 1913, с. 38—39). Уже в 1813 году А. Ф. Мерзляков писал: «С нами совершаются чудеса божественные... Москва, разрушенная, опустошенная, уже лучший город России. Уже все, что нужда, удобность, удовольствие, самая роскошь может требовать, находится в ней с изобилием... Топор стучит в тысячах рук, кровли наводятся; целые опустошенные переулки становятся по-прежнему застроенными; улицы заставлены обозом с лесом и материалами; народу тьма; нигде нет проезда, а особливо в теперешнее время — деятельность неизъяснимая! Наверно полагать, что к весне будет готово домов около тысячи отделанных... Возрожденный Английский клуб... свидетельствует свое почтение» (РА, 1865, стб. 1072—1073).
      Следы пожара, однако, долго еще сохранялись. Прибывший в Москву в 1821 году современник пишет: «Едем по большой Немецкой улице — все дома новы, свежи, чисты, нигде и следов пожара, но стоило только свернуть с большой улицы в любой переулок, чтобы увидеть другое. Нескончаемые пустыри, усеянные развалившимися печами с торчащими над ними трубами между репейников и крапивы, представляли для глаз картину страшного истребления» (Селиванов В. В. Предания и воспоминания. СПб., 1881, с. 198).
      Но не этим обеспокоен Фамусов. Слово «пожар» мгновенно вызывает в нем представление о столь страшном для него духе преобразований («всё на новый лад»), и Чацкий иронически его успокаивает. Фамусов вынужден представить Чацкого Скалозубу.
Ч а ц к и й
            А судьи кто? — За древностию лет
К свободной жизни их вражда непримирима,
Сужденья черпают из забыты́х газет
Времен Очаковских и покоренья Крыма;
            Всегда готовые к журьбе,
            Поют всё песнь одну и ту же,
            Не замечая об себе:
                  Что старее, то хуже.
Где, укажите нам, отечества отцы,
Которых мы должны принять за образцы?
.    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    . 
               Теперь пускай из нас один,
Из молодых людей, найдется — враг исканий,
Не требуя ни мест, ни повышенья в чин,
В науки он вперит ум, алчущий познаний,
Или в душе его сам Бог возбудит жар
К искусствам творческим, высоким и прекрасным, —
         Они тотчас: разбой! пожар!
И прослывет у них мечтателем опасным!! 
      Принципиальное значение монолога «А судьи кто?» в пьесе подчеркнуто его четкой ритмической организацией. Ритмической единицей монолога является строфа, состоящая из двух четверостиший. Пять строф заключены в три периода, первый и третий из которых совпадают со строфой, а второй, центральный, содержит три восьмистишья, предваренные зачином («Где, укажите нам» и пр.) и заключенные концовкой («Вот те...» и пр.): 8//[2//8//8//8//3]//8.
      Сам по себе этот факт — строфа в вольных стихах — исключительно редок в поэзии, но здесь оправдан жанром произведения: «А судьи кто?» (в составе первых 45 строк) — гражданская ода. Не отделенная резко от стихии вольных ямбов комедии, тесно связанная со сценическим действием, ода эта вместе с тем внутренне закончена и является, несомненно, одним из самых значительных явлений в русской поэзии первой четверти XIX века.
      Именно оду как основной жанр лирической поэзии отстаивал Кюхельбекер в программной статье «О направлении нашей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие», где утверждалось, что поэзия «тем превосходнее, чем более возвышается над событиями ежедневными, над низким языком черни, не знающей вдохновения... Ода, увлекаясь предметами высокими, передавая векам подвиги героев и славу отечества, воспаряя к престолу Неизреченного и пророчествуя перед благоговеющим народом, парит, гремит, блещет, порабощает слух и душу читателя. Сверх того, в оде поэт бескорыстен; он не ничтожным событиям собственной жизни радуется, не об них сетует; он вещает правду и суд промысла, торжествует о величии родимого края, мещет перуны в супостатов, блажит праведника, клянет изверга» (Литературно-критические работы декабристов. М., 1978, с. 191).
      Положение монолога «А судьи кто?» в комедии наглядно показывает естественность высокого пафоса гражданской поэзии. Чацкий здесь отвечает Фамусову, воскликнувшему: «Не я один, все также осуждают» (II, 338); можно представить, как внушительно это сказано, — ведь «что станет говорить княгиня Марья Алексевна» для Фамусова священно и непреложно. Не то — для Чацкого. Но он не оправдывается перед общественным мнением, он берет тоном выше, сам вершит свой суд.
      Но только в пафосе поэт и возвышается «над событиями ежедневными, над низким языком черни», содержанием же оды (в отступление от романтической программы) становится обыденное. Романтический разлад героя с обществом неотделим в монологе (как и во всей комедии) от пытливого анализа общественной среды, и благодаря ему поэт прикасается к главным пружинам жизни.
      Строфа, открывающая монолог, собственно, исчерпывает спор с Фамусовым. Первое четверостишие здесь построено на книжной лексике, лишено бытовых деталей и, составленное из шестистопных торжественных строк (недостающую стопу первой строки заменяет пауза на месте цезуры), звучит высоко и патетически. В ранней редакции четвертая строка читалась «годов семьсот осьмидесятых», поэт снял этот прозаизм, ввел упоминание Очакова и Крыма (Очаков присоединен к России в 1791 году, Крым — в 1783 году) — и получилась патетическая фраза, словно взятая из старой оды. Тем выразительнее эффект второго четверостишия с его бытовой лексикой, с его устремляющимся ритмом, с его безапелляционным приговором: «Что старее, то хуже».
      Второй период оды — это один, сложно синтаксически организованный, риторический вопрос, сначала поставленный в общей форме, затем расчлененный на три строфы — довольно сложные сами по себе, но не разрушающие ритм периода в силу синтаксического параллелизма (Не эти ли... Не тот ли... Или вон тот еще...) — и заключенный тремя же риторическими восклицаниями.
      Новая ритмическая волна опять начата высоко и гневно. Теперь Чацкий не иронизирует. Он обличает. Право жить своим умом он обосновывает «от противного», не видя достойных образцов в «отцах отечества». Это типично декабристская постановка вопроса. «Мы до того привыкли видеть, — писал декабрист Н. Тургенев, — судьбы России в руках неспособных стариков, получивших места вроде премии от общества застрахования жизни за продолжительную крепость пищеварения, что нам кажется каким-нибудь чудаком, иностранцем, „чужим между своих“ лицо вроде Мордвинова; да разве он, а еще больше Сперанский не затерялись бесполезно между седыми детьми, играющими в звезды и ленты. Оставалось одно — в тиши соединять рассеянные силы, дать им организацию, единство, с определенной целью обсуживания средств, чем помочь страшному злу, губящему Россию...» (Тургенев Н. Россия и русские. М., 1907, ч. I, с. 6).
      Однако — в соответствии с грибоедовской поэтикой — общая мысль конкретизируется в «портретах».
      Первый из них довольно традиционен. Обличение хозяев «великолепных палат» было общим местом сатирической русской литературы. Приведем несколько иллюстраций:
 
Там роскошь, золотом блестя, 
Зовет гостей в свои палаты 
И ставит им столы богаты, 
Изнеженным их вкусам льстя; 
Но в хрусталях своих бесценных 
Она не вина раздает: 
В них пенится кровавый пот 
Народов, ею разоренных.
 
(Крылов И. А. Уединение, 1790-е годы.)
 
А ты, второй Сарданапал! 
К чему стремишь всех мыслей беги? 
На то ль, чтоб век твой протекал 
Средь игр, средь праздности и неги? 
Чтоб пурпур, злато всюду взор 
В твоих чертогах восхищали, 
Картины в зеркалах дышали, 
Мусия 3, мрамор и фарфор?
 
(Державин Г. Р.  Вельможа, 1794.)
 
Другой, пограбя миллионы, 
Покрывши кровью целый мир, 
Наруша все права, законы, 
Хвалы вкушает льстивых лир, 
Себя не чтит едва за Бога, 
Главой, владыкой смертных всех 
И внутрь блестящего чертога, 
Пресытясь, дремлет средь утех!
 
(Попугаев В. В. Судьба, 1801.)
 
Но покровительство достав себе из платы, 
Великолепные воздвигнули палаты, 
Дают и праздники, и балы, и столы, 
За коими льстецы вспевают им хвалы; 
Искусством пóвара загладя преступленья, 
Средь пиршеств жизнь ведут в приятном усыпленье.
 
(Горчаков Д. И. Послание Долгорукову, 1807.)
 
Сосед, премудростью богатый, 
И с рожи точно как Катон, 
Имея каменны палаты, 
Ты с знатью тешишься в бостон... 
Лишь час пробило, тьма обжор 
К тебе стекаются с почтеньем, 
С притворным все благоговеньем 
Твой ловят благосклонный взор... 
Льстецы хвалу пудами сеют, 
Рабы дышать почти не смеют...
 
(Кропотов А. К соседу, 1815.)
      Та же тема нередко возникала и в сатирической прозе, например в журнале «Смесь» (1769, л. 25):
      Но, обратя свой взор на благородных, видим, что шелк и злато составляют их одежды; они живут в великолепных домах; питаются хорошею пищею; и, проводя день в благородной праздности, ищут сна в мягких постелях... Но разумные люди знают, что надобно иметь хороший чин, защиту и место, и тогда уже начинают грабить, ибо, приняв нужные предосторожности, не опасаются наказания.
      Не вызывает сомнения, что Грибоедов, читавший большинство этих произведений (и, вероятно, множество других подобного рода), знал и источник этого прижившегося в русской литературе образа: неправедными трудами нажитых палат — римскую сатиру 4. Об этом сигнализируют следующие грибоедовские строки:
И где не воскресят клиенты-иностранцы 
Прошедшего житья подлейшие черты?
      Клиент (от лат. client — покровительствуемый) — в Древнем Риме человек, зависимый от патрона, патриция. Грибоедов же имеет в виду лизоблюдов из числа иностранцев-эмигрантов в домах богатых бар.
      Само же отождествление российского барства с развратным, одряхлевшим Римом времен империи возникает в монологе в том же значении (как это можно судить из следующих строф), которое в русской поэзии яснее всего выражено в лицейском стихотворении Пушкина «Лицинию»:
Свободой Рим возрос, а рабством погублен.
      В следующей строфе вновь используется травестированный образ, пришедший из античной литературы, — Нестор, герой «Илиады», мудрый наставник героев. Уподобление предводителя негодяев античному герою имеет и дополнительный оттенок, сориентированный на характеристику Нестора в самом начале «Илиады»:
Два поколенья уже современных ему человеков 
Скрылось, которые некогда с ним возрастали и жили 
В Пилосе пышном; над третьим уж племенем царствовал старец.
(Перевод Гнедича. См.: Гнедич Н. И. 
Стихотворения. Л., 1956, с. 328.)
      Однако важнее другое — грибоедовский способ характеристики человека, его социальной сущности. В этой картине есть центр — «Нестор», определенный сначала кругом ему подобных («негодяев знатных»), затем — кругом лиц, раболепно ищущих у него покровительства (среди них — основные персонажи комедии: Фамусов, Чацкий-мальчик), и, наконец, возникает образ слуг, равных по своему бесправию животным. Человек здесь определяется через его общественные отношения. И так в каждой ячейке образной структуры «Горя от ума» российская действительность запечатлена в ее социальной обусловленности, что и делает комедию «ключом к пониманию целого исторического периода» (Писарев Д. И. Соч. М., 1956, т. 3, с. 362).
      Это, несомненно, реалистический принцип изображения жизни. Не случайно, что в сатирических характеристиках эпизодических лиц романа «Евгений Онегин» (как и в самой многолюдности их) заметна традиция Грибоедова:
Гвоздин, хозяин превосходный, 
Владелец нищих мужиков...

Зарецкий, некогда буян, 
Картежной шайки атаман, 
Глава повес, трибун трактирный, 
Теперь же мирный и простой, 
Отец семейства холостой...
(V, 96, 104.)
      Грибоедовские «портреты обладают и еще одним качеством: они подчас представляют собой повести в миниатюре, что особенно ярко демонстрирует третья строфа второго периода оды-монолога. Она делится на три картины:
Или вон тот еще, который для затей
На крепостной балет согнал на многих фурах 
От матерей, отцов отторженных детей?! 
Сам погружен умом в Зефирах и Амурах, 
Заставил всю Москву дивиться их красе! 
Но должников не согласил к отсрочке:
      Амуры и Зефиры все
      Распроданы поодиночке!!!
      Грибоедов ставит восклицательный знак там, где по правилам грамматики достаточно запятой: это словно побуждение современному ему читателю пережить намеченную одним штрихом картину, дополнить ее своими личными впечатлениями. Впрочем, сам грибоедовский штрих не только эмоционально выразителен, но и реалистически точен, исторически конкретен, и потому отдельные слова в иную эпоху требуют уже специального комментария:
      фура — крытая длинная повозка, обычно для перевозки клади (ср.: фураж);
      должник — в грибоедовское время так назывался кредитор;
      Зефир — образ западного ветра в античной мифологии; Амур — бог любви, изображающийся в виде крылатого мальчика с луком и стрелами; обычные персонажи кордебалета.
      Конкретно-исторична и «модель» грибоедовского «портрета». Обратим внимание на то, как характеризует этого балетомана другой его современник: «Какая неоспоримая истина? В первых двадцатых годах жил в Москве рязанский помещик Р<жевски>й — страстный любитель хореографического искусства, который под старость ездил нарочно в Париж, чтобы научиться танцевать по правилам у лучших тамошних балетмейстеров, дабы быть в возможности давать уроки танцевания своим дворовым девицам в заведенной им школе; независимо от этого был нанят и танцмейстер, который помогал ему в балетных лекциях; помещик-хореограф разорился впоследствии от затей, вошел в неоплатные долги и должен был распустить своих Терпсихор — самые талантливые из них в 1825 году поступили на сцену московского театра» (Арапов П. Обзор ролей комедии «Горе от ума» // Грибоедов и его сочинения. СПб., 1858, с. 398). Здесь все поставлено с ног на голову: сочувствие автора вызывает крепостник, актрисы же выглядят облагодетельствованными. Однако действительно «неотрицаемая истина» донесена до нас одним из писем Вяземского А. И. Тургеневу, где сообщается, что помещик Ржевский привез на продажу «две дюжины» крепостных актрис: «Они пляшут здесь на показ на италианском театре: Россини и Россиада вместе! Хорошо, если купила бы их театральная дирекция. Все были бы они свободны, по крайней мере, столько, сколько и мы...» (Литературное наследие. М., 1948, т. 47—48, с. 234).
      Документально точный факт Грибоедов делает достоянием высокого искусства. Идейная позиция художника определяет и его эстетическую позицию: он не признает красоты преступного маскарада. Три развернутые картины второго периода оды-монолога словно три негодующих крика: это ли широта души? это ли отвага? это ли красота? Сложный риторический вопрос завершается эмоциональным взрывом заключительных строк периода:
Вот те, которые дожили до седин!
Вот уважать кого должны мы на безлюдье!
Вот наши строгие ценители и судьи!
Строки эти не только оканчивают — в смысловом и ритмическом отношении — второй период, но и подготавливают следующий. В них снова возникает тема дряхлости и неправого суда, рифма свяжет это обобщение с первой строкой нового периода (до седин — из нас один...) и связь будет переброшена внутрь строфы переносом (...из молодых людей...).
      Последняя строфа оды рисует положительную программу героя. Сама по себе программа эта сформулирована слишком общó. Обращение к наукам и искусствам могло приобретать и вполне благонамеренный смысл. «Гордые судьи, — писал, например, в начале XIX века верноподданнейший писатель Г. В. Гераков, — окаменелые души, найдите, пересмотрите всю историю, сыщите мне двадцати пяти лет, молодого человека, преисполненного чувств нежной души, чувств, сродных его летам... Философы научают человечество через философию уметь пользоваться своею жизнию, жизнию, дарованной Творцом небес, чувствовать бытие свое во всей силе и стремиться к цели истинного человека, быть счастливым в самом себе, довольным своим состоянием во всякое время, не делая вреда людям». Монолог «А судьи кто?» исключал подобную умиротворенность резким и недвусмысленным неприятием житейского уклада «отцов» (ср.: «Подражай своим предкам — и ты сделаешься счастлив и без наук, какими ныне мечтают украшаться» // Гераков Г. В. Для добрых. СПб., 1801, ч. 1, с. 21—3, 69—70). Такое искусство, такое «любомудрие» не вызывало бы у фамусовского общества приговора: «разбой! пожар!»
      В сущности, конкретным смыслом последнюю строфу оды Грибоедова наполняет соотнесенность этой строфы с содержанием всей оды. Пафос Грибоедова (и его героя) — в защите свободной жизни; духовное рабство остро ощущается им как следствие рабства политического. Темы страдающего под властью крепостников народа и гонимого сына отечества, сюжетно в оде не связанные, сливаются в общем ее трагическом звучании.
      Именно это в конечном счете делало комедию Грибоедова ярчайшим художественным документом декабристской эпохи.
      Декабрист Беляев вспоминал, как тайные общества «мало-помалу стали ревностными поборниками революции в России. Составлены были и конституции: умеренные монархические и радикальные республиканские, так что в период времени с 1820 года до смерти Александра I либерализм стал уже достоянием каждого мало-мальски образованного человека. Частые колебания самого правительства между мерами прогрессивными и реакционными еще более усиливали желание положить конец тогдашнему порядку вещей; много также нашему либерализму содействовали и внешние события, как-то: движение карбонариев, заключение Сильвио Пеллико Австрией; отмененный поход нашей армии в Италию, показывающий, что и Россия была готова следовать за Австрией в порабощении народов. Имя Меттерниха произносилось с презрением и ненавистью; революция в Испании с Риэго во главе, исторгнувшая прежнюю конституцию у Фердинанда, приводила в восторг таких горячих энтузиастов, какими были мы и другие, безотчетно следовавшие за потоком. В это же время появилась комедия „Горе от ума“ и ходила по рукам в рукописи; наизусть уже повторялись его едкие насмешки; слова Чацкого „все распроданы поодиночке“ приводили в ярость; это закрепощение крестьян, 25-летний срок солдатской службы считались и были в действительности бесчеловечными» (Беляев А. П. Воспоминания декабриста о пережитом и перечувствованном. СПб., 1882, с. 154—155).
      Продажа людей поодиночке была настолько вопиющим изуверством, что обратила внимание Государственного совета. В 1820 году этот правительственный орган обсуждал вопрос о возможности пресечения продажи крестьян без земли. В ходе обсуждения выявились многие подобные факты: коллежский асессор Лупандин продал поодиночке из своей вотчины 20 женщин (3 вдовы и 17 девушек) и еще одну подарил; штабс-капитан Раздеришин, покупая поодиночке девушек, составил из них у себя гарем; статская советница Полонская продала своего дворового с женою и малолетней дочерью, а старшую дочь оставила у себя. В Петербурге на чугунный завод Берда было привезено 50 мужчин и 39 женщин, проданных его владельцу псковским помещиком Креницыным; крестьяне подали жалобу царю, который был удивлен этим фактом, так как полагал, что «продажа людей без земли уже запрещена». Между тем в записке Н. И. Тургенева, поданной Александру I годом раньше, указывалось, что продажа людей поодиночке приняла еще в царствование Екатерины II такие размеры, что в Петербург приплывали целые барки с людьми, назначенными для розничной продажи. Узнав о неосведомленности царя, Тургенев писал: «Напротив самого Зимнего дворца в с.-петербургском губернском правлении от времени до времени продают на основании закона человеческое мясо. Имение несостоятельного должника, владеющего крепостными, продают с публичного торга, как и все его имущество. Почти в то же самое время, когда шли вышеизложенные прения в Государственном совете, одна старуха была продана таким образом за 2 р. 50 к., и это в двух шагах от жилища самодержца, который думал, что розничная продажа людей давно запрещена». Прения в Государственном совете не привели ни к какому результату: продажа крестьян поодиночке сохранилась вплоть до отмены крепостного права.
      В «Законоположении» Союза благоденствия, в частности, говорилось, что каждый член Союза должен «в управлении подвластными быть добросердечным и человеколюбивым», члены Союза «истребляют продажу людей в рекруты, отклоняют вообще от продажи их поодиночке» (см.: Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX века. СПб., 1888, т. 1, с. 453, 467—468, 473, 493, 503).
...Мундир! один мундир! он в прежнем их быту
Когда-то укрывал, расшитый и красивый,
Их слабодушие, рассудка нищету;
            И нам за ними в путь счастливый!
И в женах, дочерях — к мундиру та же страсть!
Я сам к нему давно ль от нежности отрекся?!
Теперь уж в это мне ребячество не впасть,
            Но кто б тогда за всеми не повлекся?
Когда из гвардии, иные от двора
                  Сюда на время приезжали, —
           Кричали женщины: ура!
                И в воздух чепчики бросали!
      Этими словами Чацкий снова включается в драматическое действие, имея в виду заискивание Фамусова перед полковником и заключительные строки его монолога о «патриотках». Воспылал «нежностью» к мундиру Чацкий еще мальчиком — во время войны с французами и в первые послевоенные годы. Ср. в повести Пушкина «Метель»: «Между тем война со славою была кончена. Полки наши возвращались из-за границы. Народ бежал нам навстречу. Музыка играла завоеванные песни: Vive, Henri Quatre!, тирольские вальсы и арии из Жоконда. Офицеры, ушедшие в поход почти отроками, возвращались, возмужав на бранном воздухе, обвешанные крестами. Солдаты весело разговаривали между собою, вмешивая поминутно в речь немецкие и французские слова. Время незабвенное! Время славы и восторга! Как сильно билось русское сердце при слове отечество! Как сладки были слезы свидания! С каким единодушием мы соединили чувства народной гордости и любви к государю! А для него какая была минута!
      Женщины, русские женщины, были тогда бесподобны. Обыкновенная холодность их исчезла. Восторг их был упоителен, когда, встречая победителей, кричали они: ура!
И в воздух чепчики бросали».
(VI, 76—77.)
      «И в словах Чацкого, и в пушкинской повести строка про чепчики, которые летели в воздух, безусловно ассоциировалась для современников с известным французским выражением jeter son bonnet par-dessus le moulin (буквально: забросить свой чепчик за мельницу), что означает плохо вести себя, пренебрегая правилами приличия или общественным мнением» (Коваленко С. Крылатые строки русской поэзии. Очерки истории. М., 1989, с. 115).
С к а л о з у б
                 Мне нравится, при этой смете
                 Искусно как коснулись вы
                 Предубеждения Москвы
К любимцам, к гвардии, к гвардейским, к гвардионцам;
Их золоту, шитью дивятся будто солнцам!
            А в Первой армии когда отстали? в чем?
            Все так прилажено, и тальи все так узки,
                 И офицеров вам начтем,
            Что даже говорят, иные, по-французски. 
      «Реплика невпопад» Скалозуба станет понятна, если мы примем во внимание следующее. Вся ода пропала для Скалозуба именно потому, что это высокая поэзия, в которую он как человек практический не вслушивается и которой понять не может. Другое дело — упоминание о мундире, это уже по его части. А к гвардии, в которой офицеры имели преимущество в два чина перед армейскими, и к гвардионцам (офицерам вновь образованных в 1813 году гвардейских полков, получивших преимущество перед армейскими в один чин) Скалозуб испытывает вполне понятную неприязнь. Чацкий «тоже» говорит, что он к ним «от нежности отрекся». Поэтому, заполняя паузу, возникшую после речи Чацкого (Фамусов перепуган насмерть и не смеет слова сказать, боясь ответственности за крамолу, произносимую в его доме), Скалозуб откликается только на то, что он смог в ней уловить.
      В этой сцене драматург использует фарсовый прием глухоты: «и слышат, не хотят понять».
Ч а ц к и й
Шнуровку отпусти вольнее...
Шнуровка — зашнурованная часть одежды.
Л и з а
Вот опахало.
Опахало — большой веер.
Ч а ц к и й
            Желал бы с ним убиться...
Л и з а
                                                 Для компаньи?
С о ф и я
            Нет, оставайтесь при желаньи.
      Относительно этих строк Вяземский вспоминал на склоне лет: «А вы, которые изведали, исследовали, проверили, промерили на Руси все чернильные потоки, протоки, притоки, знаете ли вы, что в комедии „Горе от ума“ есть и моя капля, если не меда и желчи, то, по крайней мере, капля чернил, т. е.: точка. Угадайте, поищите. Нет, не находите! Так и быть: укажу я вам.
      Скоро после приезда в Москву Грибоедов читал у меня и про одного меня комедию свою. После падения Молчалина с лошади, испуга и обморока Софьи Павловны (действие 2-е, явление 8-е) Чацкий говорил:
Желал бы с ним убиться для компаньи.
      Тут заметил я, что влюбленному Чацкому, особенно после слов:
Смятенье, обморок... 
Так можно только ощущать, 
Когда лишаешься единственного друга —
неловко употреблять пошлое выражение „для компаньи“, а лучше передать его служанке Лизе. Так Грибоедов и сделал: точка разделила стих на два; и эта точка (в Музейном автографе на соответствующем месте мы действительно находим „точку Вяземского“. — С. Ф.) — моя неотъемлемая собственность в бессмертной и гениальной комедии Грибоедова. Следовательно, и на мою долю падает чуть заметная гомеопатическая крупинка, о чем имею честь заявить нашим маклерам по части бессмертных и гениальных дел» (Воспоминания, с. 87—88).
      Рассказ его интересен и в другом отношении. До сих пор одним из спорных мест в публикации текста комедии является реплика в 7-м явлении первого действия: «Но мудрено из них двоих (языков. — С. Ф.) один скроить, как ваш». В Музейном автографе реплика эта принадлежит Софье. В Жандровском же и Булгаринском списках она передана Лизе. Нередко — вплоть до последнего времени — при публикации «Горя от ума» реплика эта оставляется за Софьей, т. к. считается, что крепостная служанка Лиза не могла бы вмешаться в разговор господ, а стало быть, вариант Жандровского и восходящего к нему Булгаринского списков — ошибка переписчика, не замеченная автором.
      При характеристике Жандровского списка мы отмечали тщательность его авторизации. Очевидно, столь крупная описка переписчика не могла быть пропущена Грибоедовым. С другой стороны, «точка Вяземского» во втором действии комедии вызвала аналогичный ввод в действие Лизы и в первом действии. Причина же передачи реплики «Но мудрено из них двоих один скроить, как ваш» могла быть сходной.
      А. И. Шуберт, первая исполнительница роли Лизы в Московском Малом театре, вспоминала:
      «Помню, как я раз с апломбом повторила замечание, слышанное мной от кого-то в Петербурге, что... данную фразу должна говорить Софья Павловна, а не Лиза. Лизе не следует вмешаться в разговор.
      — Маточка, сделай милость, не поправляй ты мне Грибоедова (сказал Щепкин); по моему глупому разуму, самое слово „скроить“ принадлежит горничной с Кузнецкого моста» (Филиппов Вл. Язык действующих лиц «Горя от ума» // Грибоедов А. С. Горе от ума. Пьеса, статьи, комментарии. М., 1946, с. 146).
      Действительно, если Лиза могла вмешаться в разговор господ во втором действии, то почему она не могла бы этого сделать в первом? Следует иметь в виду, что к Чацкому Лиза относится как к «своему»: она знает его с юношеских (если не с детских) лет и потому держится в его присутствии свободно.
С к а л о з у б
      Ну! я не знал, что будет из того
Вам ирритация. Опрóметью вбежали.
      По поводу слова «опрóметью» тоже сохранилось очень обстоятельное суждение Щепкина.
      «...Раз дошло до того, что один господин говорит мне в театре: „Михаил Семенович, как это вам не стыдно: Грибоедов наврал, а вы без стыда повторяете...
      — Где Грибоедов наврал?.. Любопытно узнать.
      — Да что это такое за слово, которое у нас, вслух всем, повторяется на сцене — „опрóметью“? Откуда это слово? По-русски говорится „óпрометью“.
      — Послушайте, — отвечал я господину, — трудно предположить, чтобы человек, который так знает русский язык и так владеет русским стихом, как Грибоедов, мог наврать иначе, как умышленно. Таких слов, которые доведены метром стихов до необходимости неправильного их произношения, вы найдете в комедии не одно, а пять или шесть. Неужели вы думаете, что Грибоедов не умел бы с этими стихами справиться? А я так, напротив, думаю, что это сделано им неспроста, а для того, чтобы показать, что наше общество не умело говорить по-русски“» (Воспоминания, с. 400).
      В самом деле корявое «опрóметью» рядом со столь же неуклюжим «ирритация» (что значит «возбуждение» — военный термин) в языке Скалозуба вполне уместно.
С к а л о з у б
            Позвольте, расскажу вам весть:
Княгиня Ласова какая-то здесь есть,
      Наездница, вдова, но нет примеров,
      Чтоб ездило с ней много кавалеров.
            На днях расшиблась в пух, —
Жокé не поддержал, считал он, видно, мух. —
И без того она, как слышно, неуклюжа,
      Теперь ребра недостает,
      Так для поддержки ищет мужа.
С о ф и я
      Ах! Александр Андреич, вот —
      Явúтесь вы вполне великодушны,
К несчастью ближнего вы так неравнодушны.
      Жоке (англ. jockey — наездник), здесь — человек, сопровождающий госпожу при верховой езде.
      По-видимому, смысл анекдота, безнадежно испорченного Скалозубом, в намеке на известную библейскую легенду о происхождении женщины из «ребра Адама».
      Обратим внимание на то, как, преодолевая неловкость предшествующей сцены, Софья переводит насмешку Скалозуба на Чацкого. В каком-то отношении это напоминает «рекомендацию» Чацкого Фамусову в явлении 8-м первого действия («Ах, батюшка, сон в руку») и предвосхищает пущенную Софьей сплетню о сумасшествии Чацкого в третьем действии комедии.
С о ф и я
Пораньше: съедутся домашние друзья
            Потанцевать под фортепьяно.
      Мы в трауре, так балу дать нельзя.
      «Частные вечера все вообще начинались в седмь часов. Кто приезжал на них часов в девять или в десять, хозяин тотчас спрашивал: „а что так поздно!“» (Макаров. О времени обедов, ужинов и съездов с 1792 по 1844 // Щукинский сборник. М., 1903, вып. 2, с. 2).
      Разбирая динамику «сценария» «Горя от ума», Н. К. Пиксанов пишет:
      «В первоначальном тексте Музейного автографа приглашение формулировано так:
С. Вы вечером к нам будете? Скал. Как рано? 
С. Пораньше: съедутся домашние друзья
Потанцовать под фортепьяно,
Великий пост, так балу дать нельзя.
      Потом „Великий пост“ зачеркнуто, и сверху Грибоедов надписал: „Дом невелик“; потом и эта поправка уничтожена, и снизу вписано: „Мы в трауре“. Трудно объяснить причины этих переделок; можно даже утверждать, что вся фраза о причинах, почему нельзя дать балу, вовсе излишня, прямо вредна для понимания сценического воплощения третьего акта» (Пиксанов, с. 253).
      Попытаемся все же понять логику авторских поправок, необходимых, очевидно, для осмысления каких-то существенных оттенков изображенного в пьесе, раз драматург столь упорно работал над этой строкой.
      «Балу дать нельзя» — эти слова остались без изменения, изменялась только мотивировка: почему нельзя. Упоминание о «Великом посте» было снято по двум причинам: во-первых, по цензурным соображениям (ср.: исключение упоминания о Великом посте в начале второго действия: «[Великий пост и вдруг] То бережешься, то обед»), во-вторых, Грибоедову было хорошо известно, что и во время Великого поста, когда закрывались театры, балы вовсе не были редкостью. Можно понять, почему Софья и не может сказать Скалозубу: «дом невелик» — ведь это значит расписаться в бедности. Но думается, как раз в этом все и дело. Заранее извиняясь перед Скалозубом в том, что вечер будет скромный, «под фортепьяно», и немноголюдный, Софья должна была дать этому объяснение. Она говорит о трауре. Очевидно, это траур по Кузьме Петровичу, брату Максима Петровича, о котором Фамусов говорит, что он дядя (может быть, не родной — слишком велика почтительная дистанция между Фамусовым и Максимом Петровичем).
      «Как, — спрашивает Н. К. Пиксанов, — режиссеру одевать Фамусова, и особенно Софью, к званому вечеру? По смыслу фразы — в траур. Но это так не вяжется с праздничным ярким тоном третьего акта...» Между тем траур, по обычаям времени, мог иметь разную степень. Для траура по дальнему родственнику в костюме могла быть только какая-то намекающая на скорбное событие деталь отделки: какая-либо черная ленточка. И балу такой траур препятствовать не мог.
      На наш взгляд, подлинной причиной авторской настойчивости в отделке этой реплики послужило желание драматурга подчеркнуть невозможность для Фамусова дать большой бал из-за стесненных средств, но подчеркнуть таким образом, чтобы стало понятно, что в доме Фамусова стесняются признаться в этом.
      На сцене обычно играют Фамусова важным барином. Однако некоторые противоречия с текстом пьесы, возникающие в ходе такой трактовки, приводили иногда к крайним выводам. «Фамусов, — считал автор книги о Щепкине А. А. Кизеветтер, — вовсе не истый столп родового барства, он парвеню, он барин, выслужившийся из Молчалиных, потому-то его собственная барственность накладная, ненастоящая, и перед каким-нибудь Скалозубом он суетится и лебезит уже совсем не с барственной величавостью» (Грибоедов А. С. Горе от ума. Пьеса, статьи, комментарии, с. 177). Это ошибочное заключение. Фамусов, несомненно, из родового дворянства — недаром он в родстве с Максимом Петровичем. И пост он занимает почетный — управляющий казенным местом, — достаточно значительный, по-видимому, если он может выхлопотать своему секретарю чин коллежского асессора. И все же важность Фамусова преувеличенная. Он не богат. «Слишком явные, — справедливо подчеркивает И. Н. Медведева, — даже неприличные старания Фамусова выдать Софью за Скалозуба говорят о том, что живет Фамусов едва ли по средствам. Недаром жалуется он на Кузнецкий мост и девичьи наряды. Недаром, при всем желании слыть вельможей, Фамусов не может сносно одеть свою дворню, ведь в разодранном своем локте едва ли виновен сам Петрушка» (Медведева И. «Горе от ума» А. С. Грибоедова. 2-е изд. М., 1974, с. 37). Добавим к тому же, что и гости на балу у Фамусова не из блистательных. Самые важные — захудалый князь Тугоуховский, который сам прожил все свое родовое, и Фома Фомич, чья карьера идет к закату (он переведен в Москву, т. е. почти в отставку, на покой).
      Однако Фамусов еще пыжится: он уверен, что в доме у него настоящий бал. Софья же втайне стыдится незатейливости этого бала.
      Думается, такая трактовка образа Фамусова соответствует тексту комедии. Становится понятным, что его постоянные панегирики родовитому дворянству — это, в сущности, элегии о временах, уходящих в небытие, — недаром ему по душе «век минувший».
М о л ч а л и н
                   Есть у меня вещицы три:
            Есть туалет, прехитрая работа —
Снаружи зеркальце и зеркальце внутри,
                   Кругом все прорезь, позолота;
            Подушечка, из бисера узор
                   И перламутровый прибор —
            Игольничек и ножинки, как милы!
            Жемчужинки, растертые в белилы!
Помада есть для губ и для других причин,
С духами скляночки: резéда и жасмин.
      Это перефраз соответствующей реплики из комедии А. Шаховского. «Не любо — не слушай, а лгать не мешай» (1818). Ср.:
— Для милой вестницы у нас гостинец есть.
      — А что, сударь?
— Безделка:
Сережки с жемчугом. Жемчуг хоть не зернист, 
С орешек небольшой, да уж зато как чист!
      И что за милая отделка!!
      В данном случае показательно само направление в разработке чужой темы — оно еще в большей детализации, при которой слово приобретает поистине материальную весомость. Однако главное в другом: в комедии Шаховского этот прием выполнял ограниченное назначение создать комический эффект, который достигался тем, что гиперболическая, безудержная ложь главного героя, Зарницкого, была перенасыщена «убедительными» подробностями. С сохранением того же контраста этот прием используется иногда и в «Горе от ума», особенно в речи Загорецкого:
      А! знаю, помню, слышал,
Как мне не знать? примерный случай вышел;
Его в безумные упрятал дядя плут...
Схватили, в желтый дом, и нá цепь посадили.

В горах изранен в лоб, сошел с ума от раны.

      — Шампанское стаканами тянул. 
            — Бутылками-с, и пребольшими. 
                        — Нет-с, бочками сороковыми.
Причем в соответствии с общим идейным содержанием комедии этот прием приобретает яркую сатирическую окраску. Но в целом в грибоедовской комедии у него иной, реальный смысл («три вещицы» Молчалина не выдумка, они действительно существуют). Большая сложная жизнь постоянно разлагается Грибоедовым на ряды простых, выразительных конкретных примет, что давало как бы срезы русской жизни и ее бытовой конкретности:
                  Когда избавит нас Творец 
От шляпок их! чепцов! и шпилек! и булавок! 
                  И книжных и бисквитных лавок!

                  А форменные есть отлички: 
В мундирах выпушки, погончики, петлички.
      Перечисление, конечно,  является   простейшим   приемом грибоедовского стиля. Необычайно расширяет содержание комедии и то, что поэт в совершенстве владеет «картинным» словом, умеет передавать самые отвлеченные понятия вполне ощутимо. Метафора в «Горе от ума», как правило, естественна и ненавязчива, она — в духе народных поговорок («А горе ждет из-за угла»; ср.: «беда висит над головой»). Пристрастие Грибоедова к семантически определенному слову несомненно. Особенно выразительны в комедии глаголы, которые, не теряя действенного значения, вместе с тем зачастую несут в себе качество, картину («коптел бы ты в Твери», «безродного пригрел»). Свойства глаголов в «Горе от ума» можно проиллюстрировать таким примером: слово «брать» (в различных формах) употреблено в комедии восемь раз — в семи разных значениях, причем в прямом значении — только в ремарке:
      «БРАТЬ — 1. В прямом значении (II, после 489). 2. Добиваться („Брали лбом“ — II, 102). 3. Нанимать, принимать на службу („Берем же побродяг“ — I, 131). 4. Позволять себе („Вольности не бери“ — I, 259). 5. 3аступаться, ручаться („Беру под защиту“ — III, 81). 6. Овладевать кем-нибудь (о чувствах) („И страх не берет“ — I, 7; IV, 100). 7. Получать, выслуживать награды („Награжденья брать“ — III, 197)» (Чистяков В. Ф. Словарь «Горя от ума». Смоленск, 1939, вып. I, с. 59—60).
      Та же тенденция заметна и в перифразе числительных («Который час? — Все в доме поднялось»; «Скажи, который час? — Час ехать спать ложиться»).
      В самом «опредмечивании» поэтического слова, в опоре его образного строя на конкретные картины жизни сказалась эстетическая позиция писателя-реалиста, поэта действительности.
Л и з а
Я не льщусь на интересы.
      Интересы (простореч.) — выгоды, приобретения.

    
 
1 Слово «Скалозуб» — по-украински «насмешник, зубоскал». Ср. также: «Всегдашние скалозубы бывают всем не любы» (Русские пословицы, собранные Богдановичем. СПб., 1785, с. 54).
2 В «Рассуждении о старом и новом слоге» А. А. Шишкова слово «отпечаток» наряду с другими французскими кальками объявлялось «слишком странной новостью» (см.: Собрание сочинений и переводов Шишкова. СПб., 1824, ч. 2, с. 286). 
3 Мусия — мозаика. 
4 Ср. у Ювенала (сатира первая):
      Лишь преступленьем себе наживают сады и палаты,
      Яства и старый прибор серебра...
                                           (Римская сатира. М., 1957, с. 170.)
