Василий Андреевич
ЖУКОВСКИЙ
1783—1852 

СЕЛЬСКОЕ  КЛАДБИЩЕ
Элегия
Уже бледнеет день, скрываясь за горою;
Шумящие стада толпятся над рекой;
Усталый селянин медлительной стопою
Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой.

В туманном сумраке окрестность исчезает...
Повсюду тишина; повсюду мертвый сон;
Лишь изредка, жужжа, вечерний жук мелькает,
Лишь слышится вдали рогов унылый звон.

Лишь дикая сова, таясь под древним сводом
Той башни, сетует, внимаема луной,
На возмутившего полуночным приходом
Ее безмолвного владычества покой.

Под кровом черных сосн и вязов наклоненных,
Которые окрест, развесившись, стоят,
Здесь праотцы села, в гробах уединенных
Навеки затворясь, сном непробудным спят.

Денницы тихий глас, дня юного дыханье,
Ни крики петуха, ни звучный гул рогов,
Ни ранней ласточки на кровле щебетанье —
Ничто не вызовет почивших из гробов.

На дымном очаге трескучий огнь, сверкая,
Их в зимни вечера не будет веселить,
И дети резвые, встречать их выбегая,
Не будут с жадностью лобзаний их ловить.

Как часто их серпы златую ниву жали
И плуг их побеждал упорные поля!
Как часто их секир дубравы трепетали
И пóтом их лица кропилася земля!

Пускай рабы сует их жребий унижают,
Смеяся в слепоте полезным их трудам,
Пускай с холодностью презрения внимают
Таящимся во тьме убогого делам;

На всех ярится смерть — царя, любимца славы,
Всех ищет, грозная... и некогда найдет;
Всемóщныя судьбы незыблемы уставы:
И путь величия ко гробу нас ведет.

А вы, наперсники фортуны ослепленны,
Напрасно спящих здесь спешите презирать
За то, что грóбы их непышны и забвенны,
Что лесть им алтарей не мыслит воздвигать.

Вотще над мертвыми, истлевшими костями
Трофеи зиждутся, надгробия блестят;
Вотще глас почестей гремит перед гробами —
Угасший пепел наш они не воспалят.

Ужель смягчится смерть сплетаемой хвалою
И невозвратную добычу возвратит?
Не слаще мертвых сон под мраморной доскою;
Надменный мавзолей лишь персть их бременит.

Ах! может быть, под сей могилою таится
Прах сердца нежного, умевшего любить,
И гробожитель-червь в сухой главе гнездится,
Рожденной быть в венце иль мыслями парить!

Но просвещенья храм, воздвигнутый веками,
Угрюмою судьбой для них был затворен,
Их рок обременил убожества цепями,
Их гений строгою нуждою умерщвлен.

Как часто редкий перл, волнами сокровенной,
В бездонной пропасти сияет красотой;
Как часто лилия цветет уединенно,
В пустынном воздухе теряя запах свой.

Быть может, пылью сей покрыт Гампден надменный,
Защитник сограждан, тиранства смелый враг;
Иль кровию граждан Кромвель необагренный,
Или Мильтон немой, без славы скрытый в прах.

Отечество хранить державною рукою,
Сражаться с бурей бед, фортуну презирать,
Дары обилия на смертных лить рекою,
В слезах признательных дела свои читать —

Того им не дал рок; но вместе преступленьям
Он с доблестями их круг тесный положил;
Бежать стезей убийств ко славе, наслажденьям
И быть жестокими к страдальцам запретил;

Таить в душе своей глас совести и чести,
Румянец робкия стыдливости терять
И, раболепствуя, на жертвенниках лести
Дары небесных муз гордыне посвящать.

Скрываясь от мирских погибельных смятений,
Без страха и надежд, в долине жизни сей,
Не зная горести, не зная наслаждений,
Они беспечно шли тропинкою своей.

И здесь спокойно спят под сенью гробовою —
И скромный памятник, в приюте сосн густых,
С непышной надписью и рéзьбою простою,
Прохожего зовет вздохнуть над прахом их.

Любовь на камне сем их память сохранила,
Их лéта, имена потщившись начертать;
Окрест библейскую мораль изобразила,
По коей мы должны учиться умирать.

И кто с сей жизнию без горя расставался?
Кто прах свой по себе забвенью предавал?
Кто в час последний свой сим миром не пленялся
И взора томного назад не обращал?

Ах! нежная душа, природу покидая,
Надеется друзьям оставить пламень свой;
И взоры тусклые, навеки угасая,
Еще стремятся к ним с последнею слезой;

Их сердце милый глас в могиле нашей слышит;
Наш камень гробовой для них одушевлен;
Для них наш мертвый прах в холодной урне дышит,
Еще огнем любви для них воспламенен.

А ты, почивших друг, певец уединенный,
И твой ударит час, последний, роковой;
И к гробу твоему, мечтой сопровожденный,
Чувствительный придет услышать жребий твой.

Быть может, селянин с почтенной сединою
Так будет о тебе пришельцу говорить:
«Он часто по утрам встречался здесь со мною,
Когда спешил на холм зарю предупредить.

Там в полдень он сидел под дремлющею ивой,
Поднявшей из земли косматый корень свой;
Там часто, в горести беспечной, молчаливой,
Лежит, задумавшись, над светлою рекой;

Нередко ввечеру, скитаясь меж кустами, —
Когда мы с поля шли и в роще соловей
Свистал вечерню песнь, — он томными очами
Уныло следовал за тихою зарей.

Прискорбный, сумрачный, с главою наклоненной,
Он часто уходил в дубраву слезы лить,
Как странник, родины, друзей, всего лишенной,
Которому ничем души не усладить.

Взошла заря — но он с зарею не являлся,
Ни к иве, ни на холм, ни в лес не приходил;
Опять заря взошла — нигде он не встречался;
Мой взор его искал — искал — не находил.

Наутро пение мы слышим гробовое...
Несчастного несут в могилу положить.
Приблизься, прочитай надгробие простое,
Чтоб память доброго слезой благословить».

Здесь пепел юноши безвременно сокрыли;
Что слава, счастие, не знал он в мире сем.
Но музы от него лица не отвратили,
И меланхолии печать была на нем.

Он кроток сердцем был, чувствителен душою —
Чувствительным творец награду положил.
Дарил несчастных он — чем только мог, — слезою;
В награду от Творца он друга получил.

Прохожий, помолись над этою могилой;
Он в ней нашел приют от всех земных тревог;
Здесь все оставил он, что в нем греховно было,
С надеждою, что жив его спаситель — Бог.
1802

ДРУЖБА
      Скатившись с горной высоты,
Лежал на прахе дуб, перунами разбитый;
А с ним и гибкий плющ, кругом его обвитый...
      О Дружба, это ты!
1805

СВЕТЛАНА
А. А. ВОЕЙКОВОЙ
Раз в крещенский вечерок
      Девушки гадали:
За ворота башмачок,
      Сняв с ноги, бросали;
Снег пололи; под окном
      Слушали; кормили
Счетным курицу зерном;
      Ярый воск топили;
В чашу с чистою водой
Клали перстень золотой,
      Серьги изумрудны;
Расстилали белый плат
И над чашей пели в лад
      Песенки подблюдны.

Тускло светится луна
      В сумраке тумана —
Молчалива и грустна
      Милая Светлана.
«Что, подруженька, с тобой?
      Вымолви словечко;
Слушай песни круговой;
      Вынь себе колечко.
Пой, красавица: «Кузнец,
Скуй мне злат и нов венец,
      Скуй кольцо златое;
Мне венчаться тем венцом,
Обручаться тем кольцом
      При святом налое».

«Как могу, подружки, петь?
       Милый друг далёко;
Мне судьбина умереть
      В грусти одинокой.
Год промчался — вести нет;
      Он ко мне не пишет;
Ах! а им лишь красен свет,
      Им лишь сердце дышит...
Иль не вспомнишь обо мне?
Где, в какой ты стороне?
      Где твоя обитель?
Я молюсь и слезы лью!
Утоли печаль мою,
      Ангел-утешитель».

Вот в светлице стол накрыт
      Белой пеленою;
И на том столе стоит
      Зеркало с свечою;
Два прибора на столе.
      «Загадай, Светлана;
В чистом зеркала стекле
      В полночь, без обмана
Ты узнаешь жребий свой:
Стукнет в двери милый твой
      Легкою рукою;
Упадет с дверей запор;
Сядет он за свой прибор
      Ужинать с тобою».

Вот красавица одна;
       К зеркалу садится;
С тайной робостью она
      В зеркало глядится;
Тёмно в зеркале; кругом
      Мертвое молчанье;
Свечка трепетным огнем
      Чуть лиет сиянье...
Робость в ней волнует грудь,
Страшно ей назад взглянуть,
      Страх туманит очи...
С треском пыхнул огонек,
Крикнул жалобно сверчок,
      Вестник полуночи.

Подпершися локотком,
      Чуть Светлана дышит...
Вот... легохонько замком
      Кто-то стукнул, слышит;
Робко в зеркало глядит:
      За ее плечами
Кто-то, чудилось, блестит
      Яркими глазами...
Занялся от страха дух...
Вдруг в ее влетает слух
      Тихий, легкий шепот:
«Я с тобой, моя краса;
Укротились небеса;
      Твой услышан ропот!»

Оглянулась... милый к ней
      Простирает руки.
«Радость, свет моих очей,
      Нет для нас разлуки.
Едем! Поп уж в церкви ждет
      С дьяконом, дьячками;
Хор венчальну песнь поет;
      Храм блестит свечами».
Был в ответ умильный взор;
Идут на широкий двор,
      В ворота тесовы;
У ворот их санки ждут;
С нетерпенья кони рвут
      Повода шелковы.

Сели... кони с места враз;
      Пышут дым ноздрями;
От копыт их поднялась
      Вьюга над санями.
Скачут... пусто все вокруг;
      Степь в очах Светланы;
На луне туманный круг;
      Чуть блестят поляны.
Сердце вещее дрожит;
Робко дева говорит:
      «Что ты смолкнул, милый?»
Ни полслова ей в ответ:
Он глядит на лунный свет,
      Бледен и унылый.

Кони мчатся по буграм;
      Топчут снег глубокий...
Вот в сторонке Божий храм
      Виден одинокий;
Двери вихорь отворил;
      Тьма людей во храме;
Яркий свет паникадил
      Тускнет в фимиаме;
На средине черный гроб;
И гласит протяжно поп:
      «Буди взят могилой!»
Пуще девица дрожит;
Кони мимо; друг молчит,
      Бледен и унылый.
Вдруг метелица кругом;
      Снег валит клоками;
Черный вран, свистя крылом,
      Вьется над санями;
Ворон каркает: печаль!
      Кони торопливы
Чутко смотрят в темну даль,
      Подымая гривы;
Брезжит в поле огонек;
Виден мирный уголок,
      Хижинка под снегом.
Кони борзые быстрей,
Снег взрывая, прямо к ней
      Мчатся дружным бегом.

Вот примчалися... и вмиг
      Из очей пропали:
Кони, сани и жених
      Будто не бывали.
Одинокая, впотьмах,
      Брошена от друга,
В страшных девица местах;
      Вкруг метель и вьюга.
Возвратиться — следу нет...
Виден ей в избушке свет:
      Вот перекрестилась;
В дверь с молитвою стучит...
Дверь шатнулася... скрыпит...
      Тихо растворилась.

Что ж?.. В избушке гроб; накрыт
      Белою запоной;
Спасов лик в ногах стоит;
      Свечка пред иконой...
Ах! Светлана, что с тобой?
      В чью зашла обитель?
Страшен хижины пустой
      Безответный житель.
Входит с трепетом, в слезах;
Пред иконой пала в прах,
      Спасу помолилась;
И, с крестом своим в руке,
Под святыми в уголке
      Робко притаилась.

Все утихло... вьюги нет...
      Слабо свечка тлится,
То прольет дрожащий свет,
      То опять затмится...
Все в глубоком, мертвом сне,
      Страшное молчанье...
Чу, Светлана!.. в тишине
      Легкое журчанье...
Вот глядит: к ней в уголок
Белоснежный голубок
      С светлыми глазами,
Тихо вея, прилетел,
К ней на перси тихо сел,
      Обнял их крылами.

Смолкло все опять кругом...
      Вот Светлане мнится,
Что под белым полотном
      Мертвый шевелится...
Сорвался покров; мертвец
      (Лик мрачнее ночи)
Виден весь — на лбу венец,
      Затворёны очи.
Вдруг... в устах сомкнутых стон;
Силится раздвинуть он
      Руки охладелы...
Что же дéвица?.. Дрожит...
Гибель близко... но не спит
      Голубочек белый.

Встрепенулся, развернул
      Легкие он крилы;
К мертвецу на грудь вспорхнул...
      Всей лишенный силы,
Простонав, заскрежетал
      Страшно он зубами
И на деву засверкал
      Грозными очами...
Снова бледность на устах;
В закатившихся глазах
      Смерть изобразилась...
Глядь, Светлана... о Творец!
Милый друг ее — мертвец!
      Ах!.. и пробудилась.

Где ж?.. У зеркала, одна
      Посреди светлицы;
В тонкий занавес окна
      Светит луч денницы;
Шумным бьет крылом петух,
      День встречая пеньем;
Все блестит... Светланин дух
      Смутен сновиденьем.
«Ах! ужасный, грозный сон!
Не добро вещает он —
      Горькую судьбину;
Тайный мрак грядущих дней,
Что сулишь душе моей,

      Радость иль кручину?»
Села (тяжко ноет грудь)
      Под окном Светлана;
Из окна широкий путь
      Виден сквозь тумана;
Снег на солнышке блестит,
      Пар алеет тонкий...
Чу!.. в дали пустой гремит
      Колокольчик звонкий;
На дороге снежный прах;
Мчат, как будто на крылах,
      Санки, кони рьяны;
Ближе; вот уж у ворот;
Статный гость к крыльцу идет...
      Кто?.. Жених Светланы.

Что же твой, Светлана, сон,
      Прорицатель муки?
Друг с тобой; все тот же он
      В опыте разлуки;
Та ж любовь в его очах,
      Те ж приятны взоры;
Те ж на сладостных устах
      Милы разговоры.
Отворяйся ж, Божий храм;
Вы летите к небесам,
      Верные обеты;
Соберитесь, стар и млад;
Сдвинув звонки чаши, в лад
      Пойте: многи леты!
 
Улыбнись, моя краса,
      На мою балладу;
В ней большие чудеса,
      Очень мало складу.
Взором счастливый твоим,
      Не хочу и славы;
Слава — нас учили — дым;
      Свет — судья лукавый.
Вот баллады толк моей:
«Лучшей друг нам в жизни сей
      Вера в провиденье.
Благ зиждителя закон:
Здесь несчастье — лживый сон;
      Счастье — пробужденье».

О! не знай сих страшных снов
      Ты, моя Светлана...
Будь, Создатель, ей покров!
      Ни печали рана,
Ни минутной грусти тень
      К ней да не коснется;
В ней душа — как ясный день;
      Ах! да пронесется
Мимо — Бедствия рука;
Как приятный ручейка
      Блеск на лоне луга,
Будь вся жизнь ее светла,
Будь веселость, как была,
      Дней ее подруга.
1808—1812

* * *
Там небеса и воды ясны!
      Там песни птичек сладкогласны!
О родина! все дни твои прекрасны!
      Где б ни был я, но все с тобой
               Душой.

      Ты помнишь ли, как под горою,
      Осербряемый росою,
Белелся луч вечернею порою
      И тишина слетала в лес
               С небес?

      Ты помнишь ли наш пруд спокойный,
      И тень от ив в час полдня знойный,
И над водой от стада гул нестройный,
      И в лоне вод, как сквозь стекло,
               Село?

      Там на заре пичужка пела;
      Даль озарялась и светлела;
Туда, туда душа моя летела:
      Казалось сердцу и очам —
               Все там!..
Осень 1816

* * *
Кто слез на хлеб свой не ронял,
Кто близ одра, как близ могилы,
В ночи, бессонный, не рыдал, —
Тот вас не знает, вышни силы!

На жизнь мы брошены от вас!
И вы ж, дав знаться нам с виною,
Страданью выдаете нас,
Вину преследуете мздою.
1816

МЩЕНИЕ
Изменой слуга паладина убил:
Убийце завиден сан рыцаря был.

Свершилось убийство ночною порой —
И труп поглощен был глубокой рекой.

И шпоры и латы убийца надел
И в них на коня паладинова сел.

И мост на коне проскакать он спешит,
Но конь поднялся на дыбы и храпит.

Он шпоры вонзает в крутые бока —
Конь бешеный сбросил в реку седока.

Он выплыть из всех напрягается сил,
Но панцирь тяжелый его утопил.
1816

ЛЕСНОЙ ЦАРЬ
Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?
Ездок запоздалый, с ним сын молодой.
К отцу, весь издрогнув, малютка приник;
Обняв, его держит и греет старик.

«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?»
«Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул;
Он в темной короне, с густой бородой».
«О нет, то белеет туман над водой».

«Дитя, оглянися; младенец, ко мне;
Веселого много в моей стороне:
Цветы бирюзовы, жемчужны струи;
Из золота слиты чертоги мои».

«Родимый, лесной царь со мной говорит:
Он золото, перлы и радость сулит».
«О нет, мой младенец, ослышался ты:
То ветер, проснувшись, колыхнул листы».

«Ко мне, мой младенец; в дуброве моей
Узнаешь прекрасных моих дочерей:
При месяце будут играть и летать,
Играя, летая, тебя усыплять».

«Родимый, лесной царь созвал дочерей:
Мне, вижу, кивают из темных ветвей».
«О нет, все спокойно в ночной глубине:
То ветлы седые стоят в стороне».

«Дитя, я пленился твоей красотой:
Неволей иль волей, а будешь ты мой».
«Родимый, лесной царь нас хочет догнать;
Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать».

Ездок оробелый не скачет, летит;
Младенец тоскует, младенец кричит;
Ездок погоняет, ездок доскакал...
В руках его мертвый младенец лежал.
1818

ПЕСНЯ
Минувших дней очарованье,
Зачем опять воскресло ты?
Кто разбудил воспоминанье
И замолчавшие мечты?
Шепнул душе привет бывалой;
Душе блеснул знакомый взор;
И зримо ей минуту стало
Незримое с давнишних пор.

О милый гость, святое Прежде,
Зачем в мою теснишься грудь?
Могу ль сказать живи надежде?
Скажу ль тому, что было: будь?
Могу ль узреть во блеске новом
Мечты увядшей красоту?
Могу ль опять одеть покровом
Знакомой жизни наготу?

Зачем душа в тот край стремится,
Где были дни, каких уж нет?
Пустынный край не населится;
Не ýзрит он минувших лет;
Там есть один жилец безгласный,
Свидетель милой старины;
Там вместе с ним все дни прекрасны
В единый гроб положены.
1818

НЕВЫРАЗИМОЕ
(Отрывок)
Что наш язык земной пред дивною природой?
С какой небрежною и легкою свободой
Она рассыпала повсюду красоту
И разновидное с единством согласила!
Но где, какая кисть ее изобразила?
Едва-едва одну ее черту
С усилием поймать удастся вдохновенью...
Но льзя ли в мертвое живое передать?
Кто мог создание в словах пересоздать?
Невыразимое подвластно ль выраженью?..
Святые таинства, лишь сердце знает вас.
Не часто ли в величественный час
Вечернего земли преображенья —
Когда душа смятенная полна
Пророчеством великого виденья
И в беспредельное унесена, —
Спирается в груди болезненное чувство,
Хотим прекрасное в полете удержать,
Ненареченному хотим названье дать —
И обессиленно безмолвствует искусство?
Что видимо очам — сей пламень облаков,
По небу тихому летящих,
Сие дрожанье вод блестящих,
Сии картины берегов
В пожаре пышного заката —
Сии столь яркие черты —
Легко их ловит мысль крылата,
И есть слова для их блестящей красоты.
Но то, что слито с сей блестящей красотою, —
Сие столь смутное, волнующее нас,
Сей внемлемый одной душою
Обворожающего глас,
Сие к далекому стремленье,
Сей миновавшего привет
(Как прилетевшее незапно дуновенье
От луга родины, где был когда-то цвет,
Святая молодость, где жило упованье),
Сие шепнувшее душе воспоминанье
О милом радостном и скорбном старины,
Сия сходящая святыня с вышины,
Сие присутствие Создателя в созданье —
Какой для них язык?.. Горé душа летит,
Все необъятное в единый вздох теснится,
И лишь молчание понятно говорит.
1819

МОРЕ
Элегия
Безмолвное море, лазурное море,
Стою очарован над бездной твоей.
Ты живо; ты дышишь; смятенной любовью,
Тревожною думой наполнено ты.
Безмолвное море, лазурное море,
Открой мне глубокую тайну твою:
Что движет твое необъятное лоно?
Чем дышит твоя напряженная грудь?
Иль тянет тебя из земныя неволи
Далекое, светлое небо к себе?..
Таинственной, сладостной полное жизни,
Ты чисто в присутствии чистом его:
Ты льешься его светозарной лазурью,
Вечерним и утренним светом горишь,
Ласкаешь его облака золотые
И радостно блещешь звездáми его.
Когда же сбираются темные тучи,
Чтоб ясное небо отнять у тебя —
Ты бьешься, ты воешь, ты волны подъемлешь,
Ты рвешь и терзаешь враждебную мглу...
И мгла исчезает, и тучи уходят,
Но, полное прошлой тревоги своей,
Ты долго вздымаешь испуганны волны,
И сладостный блеск возвращенных небес
Не вовсе тебе тишину возвращает;
Обманчив твоей неподвижности вид:
Ты в бездне покойной скрываешь смятенье,
Ты, небом любуясь, дрожишь за него.
1822

К  НЕЙ
Имя где для тебя?
Не сильно смертных искусство
Выразить прелесть твою!

Лиры нет для тебя!
Что песни? Отзыв неверный
Поздней молвы о тебе?

Если бы сердце могло быть
Им слышно, каждое чувство
Было бы гимном тебе!

Прелесть жизни твоей,
Сей образ чистый, священный, —
В сердце — как тайну, ношу.

Я могу лишь любить,
Сказать же, как ты любима,
Может лишь вечность одна!
1810—1811(?)

19  МАРТА  1823
Ты предо мною
Стояла тихо.
Твой взор унылый
Был полон чувства.
Он мне напомнил
О милом прошлом...
Он был последний
На здешнем свете.

Ты удалилась,
Как тихий ангел;
Твоя могила,
Как рай, спокойна!
Там все земные
Воспоминанья,
Там все святые,
О небе мысли.

Звезды небес,
Тихая ночь!..
1823

* * *
Я музу юную, бывало,
Встречал в подлунной стороне,
И Вдохновение летало
С небес, незваное, ко мне;
На все земное наводило
Животворящий луч оно —
И для меня в то время было
Жизнь и Поэзия одно.

Но дарователь песнопений
Меня давно не посещал;
Бывалых нет в душе видений,
И голос арфы замолчал.
Его желанного возврата
Дождаться ль мне когда опять?
Или навек моя утрата
И вечно арфе не звучать?

Но все, что от времен прекрасных,
Когда он мне доступен был,
Все, что от милых темных, ясных
Минувших дней я сохранил —
Цветы мечты уединенной
И жизни лучшие цветы, —
Кладу на твой алтарь священный,
О Гений чистой красоты!

Не знаю, светлых вдохновений
Когда воротится чреда, —
Но ты знаком мне, чистый Гений!
И светит мне твоя звезда!
Пока еще ее сиянье
Душа умеет различать:
Не умерло очарованье!
Былое сбудется опять.
1824


