БИРЮК
      Я ехал с охоты вечером один, на беговых дрожках. До дому еще было верст восемь; моя добрая рысистая кобыла бодро бежала по пыльной дороге, изредка похрапывая и шевеля ушами; усталая собака, словно привязанная, ни на шаг не отставала от задних колес. Гроза надвигалась. Впереди огромная лиловая туча медленно поднималась из-за леса; надо мною и мне навстречу неслись длинные серые облака; ракиты тревожно шевелились и лепетали. Душный жар внезапно сменился влажным холодом; тени быстро густели. Я ударил вожжой по лошади, спустился в овраг, перебрался через сухой ручей, весь заросший лозниками, поднялся в гору и въехал в лес. Дорога вилась передо мною между густыми кустами орешника, уже залитыми мраком; я подвигался вперед с трудом. Дрожки прыгали по твердым корням столетних дубов и лип, беспрестанно пересекавшим глубокие продольные рытвины — следы тележных колес; лошадь моя начала спотыкаться. Сильный ветер внезапно загудел в вышине, деревья забушевали, крупные капли дождя резко застучали, зашлепали по листьям, сверкнула молния, и гроза разразилась. Дождь полил ручьями. Я поехал шагом и скоро принужден был остановиться: лошадь моя вязла, я не видел ни зги. Кое-как приютился я к широкому кусту. Сгорбившись и закутавши лицо, ожидал я терпеливо конца ненастья, как вдруг, при блеске молнии, на дороге почудилась мне высокая фигура. Я стал пристально глядеть в ту сторону — та же фигура словно выросла из земли подле моих дрожек. 
      — Кто это? — спросил звучный голос. 
      — А ты кто сам? 
      — Я здешний лесник.
      Я назвал себя. 
      — А, знаю! Вы домой едете? 
      — Домой. Да видишь, какая гроза… 
      — Да, гроза, — отвечал голос. 
      Белая молния озарила лесника с головы до ног; трескучий и короткий удар грома раздался тотчас вслед за нею. Дождик хлынул с удвоенной силой. 
      — Не скоро пройдет, — продолжал лесник. 
      — Что делать! 
      — Я вас, пожалуй, в свою избу проведу, — отрывисто проговорил он. 
      — Сделай одолжение. 
      — Извольте сидеть. 
      Он подошел к голове лошади, взял ее за узду и сдернул с места. Мы тронулись. Я держался за подушку дрожек, которые колыхались, «как в море челнок», и кликал собаку. Бедная моя кобыла тяжко шлепала ногами по грязи, скользила, спотыкалась; лесник покачивался перед оглоблями направо и налево, словно привиденье. Мы ехали довольно долго; наконец мой проводник остановился. «Вот мы и дома, барин», — промолвил он спокойным голосом. Калитка заскрыпела, несколько щенков дружно залаяло. Я поднял голову и при свете молнии увидал небольшую избушку посреди обширного двора, обнесенного плетнем. Из одного окошечка тускло светил огонек. Лесник довел лошадь до крыльца и застучал в дверь. «Сичас, сичас!» — раздался тоненький голосок, послышался топот босых ног, засов заскрыпел, и девочка лет двенадцати, в рубашонке, подпоясанная покромкой, с фонарем в руке, показалась на пороге. 
      — Посвети барину, — сказал он ей, — а я ваши дрожки под навес поставлю. 
      Девочка глянула на меня и пошла в избу. Я отправился вслед за ней. 
      Изба лесника состояла из одной комнаты, закоптелой, низкой и пустой, без полатей и перегородок. Изорванный тулуп висел на стене. На лавке лежало одноствольное ружье, в углу валялась груда тряпок; два больших горшка стояли возле печки. Лучина горела на столе, печально вспыхивая и погасая. На самой середине избы висела люлька, привязанная к концу длинного шеста. Девочка погасила фонарь, присела на крошечную скамейку и начала правой рукой качать люльку, левой поправлять лучину. Я посмотрел кругом — сердце во мне заныло: не весело войти ночью в мужицкую избу. Ребенок в люльке дышал тяжело и скоро. 
      — Ты разве одна здесь? — спросил я девочку. 
      — Одна, — произнесла она едва внятно. 
      — Ты лесникова дочь? 
      — Лесникова, — прошептала она. 
      Дверь заскрыпела, и лесник шагнул, нагнув голову, через порог. Он поднял фонарь с полу, подошел к столу и зажег светильню. 
      — Чай, не привыкли к лучине? — проговорил он и тряхнул кудрями. 
      Я посмотрел на него. Редко мне случалось видеть такого молодца. Он был высокого роста, плечист и сложен на славу. Из-под мокрой замашной рубашки выпукло выставлялись его могучие мышцы. Черная курчавая борода закрывала до половины его суровое и мужественное лицо; из-под сросшихся широких бровей смело глядели небольшие карие глаза. Он слегка уперся руками в бока и остановился передо мною. 
      Я поблагодарил его и спросил его имя.
      — Меня зовут Фомой, — отвечал он, — а по прозвищу Бирюк. 
      — А, ты Бирюк? 
      Я с удвоенным любопытством посмотрел на него. От моего Ермолая и от других я часто слышал рассказы о леснике Бирюке, которого все окрестные мужики боялись как огня. По их словам, не бывало еще на свете такого мастера своего дела: «Вязанки хворосту не даст утащить; в какую бы ни было пору, хоть в самую полночь, нагрянет, как снег на голову, и ты не думай сопротивляться, — силен, дескать, и ловок как бес… И ничем его взять нельзя: ни вином, ни деньгами; ни на какую приманку не идет. Уж не раз добрые люди его сжить со свету собирались, да нет — не дается». 
      Вот как отзывались соседние мужики о Бирюке. 
      — Так ты Бирюк, — повторил я, — я, брат, слыхал про тебя. Говорят, ты никому спуску не даешь. 
      — Должность свою справляю, — отвечал он угрюмо, — даром господский хлеб есть не приходится. 
      Он достал из-за пояса топор, присел на пол и начал колоть лучину. 
      — Аль у тебя хозяйки нет? — спросил я его. 
      — Нет, — отвечал он и сильно махнул топором. 
      — Умерла, знать? 
      — Нет… да… умерла, — прибавил он и отвернулся.
      Я замолчал; он поднял глаза и посмотрел на меня. 
      — С прохожим мещанином сбежала, — произнес он с жестокой улыбкой. Девочка потупилась; ребенок проснулся и закричал; девочка подошла к люльке. — На, дай ему, — проговорил Бирюк, сунув ей в руку запачканный рожок. — Вот и его бросила, — продолжал он вполголоса, указывая на ребенка. Он подошел к двери, остановился и обернулся. 
      — Вы, чай, барин, — начал он, — нашего хлеба есть не станете, а у меня окромя хлеба… 
      — Я не голоден. 
      — Ну, как знаете. Самовар бы я вам поставил, да чаю у меня нету… Пойду посмотрю, что ваша лошадь. 
      Он вышел и хлопнул дверью. Я в другой раз осмотрелся. Изба показалась мне еще печальнее прежнего. Горький запах остывшего дыма неприятно стеснял мне дыхание. Девочка не трогалась с места и не поднимала глаз; изредка поталкивала она люльку, робко наводила на плечо спускавшуюся рубашку; ее голые ноги висели, не шевелясь. 
      — Как тебя зовут? — спросил я. 
      — Улитой, — проговорила она, еще более понурив свое печальное личико. 
      Лесник вошел и сел на лавку. 
      — Гроза проходит, — заметил он после небольшого молчанья, — коли прикажете, я вас из лесу провожу.
      Я встал. Бирюк взял ружье и осмотрел полку. 
      — Это зачем? — спросил я. 
      — А в лесу шалят… У Кобыльего Верху16 дерево рубят, — прибавил он в ответ на мой вопрошающий взор.
      — Будто отсюда слышно? 
      — Со двора слышно. 
      Мы вышли вместе. Дождик перестал. В отдалении еще толпились тяжелые громады туч, изредка вспыхивали длинные молнии; но над нашими головами уже виднелось кое-где темно-синее небо, звездочки мерцали сквозь жидкие, быстро летевшие облака. Очерки деревьев, обрызганных дождем и взволнованных ветром, начинали выступать из мрака. Мы стали прислушиваться. Лесник снял шапку и потупился. «Во… вот, — проговорил он вдруг и протянул руку, — вишь какую ночку выбрал». Я ничего не слышал, кроме шума листьев. Бирюк вывел лошадь из-под навеса. «А этак я, пожалуй, — прибавил он вслух, — и прозеваю его». — «Я с тобой пойду… хочешь?» — «Ладно, — отвечал он и попятил лошадь назад, — мы его духом поймаем, а там я вас провожу. Пойдемте». 
      Мы пошли: Бирюк впереди, я за ним. Бог его знает, как он узнавал дорогу, но он останавливался только изредка, и то для того, чтобы прислушиваться к стуку топора. «Вишь, — бормотал он сквозь зубы, — слышите? слышите?» — «Да где?» Бирюк пожимал плечами. Мы спустились в овраг, ветер затих на мгновенье — мерные удары ясно достигли до моего слуха. Бирюк глянул на меня и качнул головой. Мы пошли далее по мокрому папоротнику и крапиве. Глухой и продолжительный гул раздался. 
      — Повалил…— пробормотал Бирюк. 
      Между тем небо продолжало расчищаться; в лесу чуть-чуть светлело. Мы выбрались наконец из оврага. «Подождите здесь», — шепнул мне лесник, нагнулся и, подняв ружье кверху, исчез между кустами. Я стал прислушиваться с напряжением. Сквозь постоянный шум ветра чудились мне невдалеке слабые звуки: топор осторожно стучал по сучьям, колеса скрыпели, лошадь фыркала… «Куда? стой!» — загремел вдруг железный голос Бирюка. Другой голос закричал жалобно, по-заячьи… Началась борьба. «Вре-ешь, вре-ешь, — твердил, задыхаясь, Бирюк, — не уйдешь…» Я бросился в направлении шума и прибежал, спотыкаясь на каждом шагу, на место битвы. У срубленного дерева, на земле, копошился лесник; он держал под собою вора и закручивал ему кушаком руки на спину. Я подошел. Бирюк поднялся и поставил его на ноги. Я увидал мужика, мокрого, в лохмотьях, с длинной растрепанной бородой. Дрянная лошаденка, до половины закрытая угловатой рогожкой, стояла тут же вместе с тележным ходом. Лесник не говорил ни слова; мужик тоже молчал и только головой потряхивал. 
      — Отпусти его, — шепнул я на ухо Бирюку, — я заплачу за дерево.
      Бирюк молча взял лошадь за холку левой рукой: правой он держал вора за пояс: «Ну, поворачивайся, ворона!» — промолвил он сурово. «Топорик-то вон возьмите», — пробормотал мужик. «Зачем ему пропадать!» — сказал лесник и поднял топор. Мы отправились. Я шел позади… Дождик начал опять накрапывать и скоро полил ручьями. С трудом добрались мы до избы. Бирюк бросил пойманную лошаденку посреди двора, ввел мужика в комнату, ослабил узел кушака и посадил его в угол. Девочка, которая заснула было возле печки, вскочила и с молчаливым испугом стала глядеть на нас. Я сел на лавку. 
      — Эк его, какой полил, — заметил лесник, — переждать придется. Не хотите ли прилечь? 
      — Спасибо. 
      — Я бы его, для вашей милости, в чуланчик запер, — продолжал он, указывая на мужика, — да вишь, засов… 
      — Оставь его тут, не трогай, — перебил я Бирюка. 
      Мужик глянул на меня исподлобья. Я внутренно дал себе слово, во что бы то ни стало, освободить бедняка. Он сидел неподвижно на лавке. При свете фонаря я мог разглядеть его испитое, морщинистое лицо, нависшие желтые брови, беспокойные глаза, худые члены… Девочка улеглась на полу у самых его ног и опять заснула. Бирюк сидел возле стола, опершись головою на руки. Кузнечик кричал в углу… дождик стучал по крыше и скользил по окнам; мы все молчали. 
      — Фома Кузьмич, — заговорил вдруг мужик голосом глухим и разбитым, — а, Фома Кузьмич. 
      — Чего тебе? 
      — Отпусти.
      Бирюк не отвечал. 
      — Отпусти… с голодухи… отпусти. 
      — Знаю я вас, — угрюмо возразил лесник, — ваша вся слобода такая — вор на воре. 
      — Отпусти, — твердил мужик, — приказчик… разорены, во как… отпусти! 
      — Разорены!.. Воровать никому не след. 
      — Отпусти, Фома Кузьмич… не погуби. Ваш-то, сам знаешь, заест, во как. 
      Бирюк отвернулся. Мужика подергивало, словно лихорадка его колотила. Он встряхивал головой и дышал неровно. 
      — Отпусти, — повторил он с унылым отчаянием, — отпусти, ей-богу, отпусти! Я заплачу, во как, ей-богу. Ей-богу, с голодухи… детки пищат, сам знаешь. Круто, во как, приходится. 
      — А ты все-таки воровать не ходи. 
      — Лошаденку, — продолжал мужик, — лошаденку-то, хоть ее-то… один живот и есть… отпусти! 
      — Говорят, нельзя. Я тоже человек подневольный: с меня взыщут. Вас баловать тоже не приходится. 
      — Отпусти! Нужда, Фома Кузьмич, нужда, как есть того… отпусти! 
      — Знаю я вас! 
      — Да отпусти! 
      — Э, да что с тобой толковать; сиди смирно, а то у меня, знаешь? Не видишь, что ли, барина? 
      Бедняк потупился… Бирюк зевнул и положил голову на стол. Дождик все не переставал. Я ждал, что будет. 
      Мужик внезапно выпрямился. Глаза у него загорелись, и на лице выступила краска. «Ну на, ешь, на, подавись, на, — начал он, прищурив глаза и опустив углы губ, — на, душегубец окаянный: пей христианскую кровь, пей…» Лесник обернулся. 
      — Тебе говорю, тебе, азиат, кровопийца, тебе! 
      — Пьян ты, что ли, что ругаться вздумал? — заговорил с изумлением лесник. — С ума сошел, что ли? 
      — Пьян!.. не на твои ли деньги, душегубец окаянный, зверь, зверь, зверь! 
      — Ах ты… да я тебя!.. 
      — А мне что? Все едино — пропадать; куда я без лошади пойду? Пришиби — один конец; что с голоду, что так — все едино. Пропадай всё: жена, дети — околевай всё… А до тебя, погоди, доберемся! 
      Бирюк приподнялся. 
      — Бей, бей, — подхватил мужик свирепым голосом, — бей, на, на, бей… (Девочка торопливо вскочила с полу и уставилась на него.) Бей! бей! 
      — Молчать! — загремел лесник и шагнул два раза. 
      — Полно, полно, Фома, — закричал я, — оставь его… бог с ним. 
      — Не стану я молчать, — продолжал несчастный. — Все едино — околевать-то. Душегубец ты, зверь, погибели на тебя нету… Да постой, недолго тебе царствовать! затянут тебе глотку, постой! 
      Бирюк схватил его за плечо… Я бросился на помощь мужику… 
      — Не троньте, барин! — крикнул на меня лесник. 
      Я бы не побоялся его угрозы и уже протянул было руку; но, к крайнему моему изумлению, он одним поворотом сдернул с локтей мужика кушак, схватил его за шиворот, нахлобучил ему шапку на глаза, растворил дверь и вытолкнул его вон. 
      — Убирайся к черту с своей лошадью, — закричал он ему вслед, — да смотри, в другой раз у меня!.. 
      Он вернулся в избу и стал копаться в углу. 
      — Ну, Бирюк, — промолвил я наконец, — удивил ты меня: ты, я вижу, славный малый. 
      — Э, полноте, барин, — перебил он меня с досадой, — не извольте только сказывать. Да уж я лучше вас провожу, — прибавил он, — знать, дождика-то вам не переждать… 
      На дворе застучали колеса мужицкой телеги. 
      — Вишь, поплелся! — пробормотал он, — да я его!..
      Через полчаса он простился со мной на опушке леса.
 
1 Срубленное место в лесу.
2 Молодой перепел.
3 дорогой мой, надо принять это во внимание (фр.).
4 Забавно! (фр.)
5 Как же! (фр.)
6 Вот, дорогой мой, неприятности деревенской жизни (фр.).
7 Это будет прелестно (фр.).
8 Все устроено… (фр.)
9 это их дело (фр.).
10 умная голова (фр.).
11 Не правда ли, это трогательно? (фр.)
12 Каков молодец? (фр.)
13 Прошу извинить меня, дорогой мой (фр.).
14 Это оборотная сторона медали… (фр.)
15 в уменьшенном виде (фр.).
16 «Верхом» называется в Орловской губернии овраг. 
