Действие III
Ч а ц к и й

...А тот —
       Хрипун, удавленник, фагот,
Созвездие маневров и мазурки!
      Хрипун — собственно, тот, «кто имеет хриплый голос» (Акад. словарь, ч. 6, с. 1189). Но в данном контексте слово это имеет особое значение.
      По словам Вяземского, некий Одоевский (не князь), который «обогатил гвардейский язык многими новыми словами и выражениями», был, между прочим, и автором слова «хрип», которое «означало какое-то хвастовство, соединенное с высокомерием и выражаемое насильственной хриплостью голоса» (Вяземский П. А. Полн. собр. соч., т. 8, с. 139—140). Это вполне согласуется с другими определениями, которые Чацкий дает Скалозубу: «удавленник», «фагот» (деревянный духовой инструмент с несколько гнусавым тембром). Что же касается происхождения этого «слова», то, по-видимому, Вяземский не совсем прав: слово это существовало в офицерском жаргоне издавна, — правда, несколько с другим значением. Вспоминая о кампании 1805 года, Ф. В. Булгарин замечал: «Офицеров, которые употребляли всегда французский язык вместо отечественного и старались отличиться светскою ловкостью и утонченностью обычаев, у нас называли хрипунами, оттого, что они старались подражать парижанам в произношении буквы r (grasseyer)» (Воспоминания Фаддея Булгарина. СПб., 1846, с. 140—141).
      Маневры — учения войск в обстановке, соответствующей боевым условиям.
      Мазурка — «живой национальный польский танец в 3/8 такта, получил название от мазуров, жителей Мазовии (на северо-востоке Польши. — С. Ф.). С некоторыми изменениями танец их введен во всей Европе» (Толль, т. 1, с. 397). В России этот танец стал модным в начале XIX века. «Мы, — писал М. М. Муромцев, — как приезжие из Польши, завели мазурку, настоящую в четыре пары, с прихлопыванием шпорами; становились на колени, обводили кругом даму и целовали ее руку» (РА, 1890, № 1, с. 79).
Ч а ц к и й
Я странен, а не странен кто ж?
      Тема «странного человека» в русской литературе первой трети XIX века прослежена Б. Т. Удодовым (см.: Удодов Б. Т. М. Ю. Лермонтов. Художественная индивидуальность и творческие процессы. Воронеж, 1973, с. 510—543).
      В 1801 году был издан роман в письмах покончившего самоубийством на 17-м году жизни М. В. Сушкова. В предисловии издателя говорилось: «При издании сих писем мое намерение состоит в том, чтобы представить глазам общества странного молодого человека, описывающего с непонятным для меня хладнокровием собственный свой характер, почти все обстоятельства своей жизни и, наконец, смерти». Причину разлада с жизнью сам герой романа видит в следующем: «Мне скучно, мне чего-то недостает, а это что-то я едва постиг». «Испытаю, — пишет он, — перемена места не переменит ли моей скуки». В записной книжке К. Н. Батюшкова, относящейся к 1817 году, имеется такая автобиографическая заметка: «Недавно я имел случай познакомиться с странным человеком, каких много... Он служил в военной службе и в гражданской службе... Обе службы ему надоели, ибо поистине он не охотник до чинов и крестов. А плакал, когда его обошли чином и не дали креста? Как растолкуют это?.. В нем два человека... Он умеет говорить очень колко; пишет иногда очень остро насчет ближнего. Но тот человек, т. е. добрый, любит людей и горестно плачет над эпиграммами черного человека... Каким странным образом здесь два составляют одно? зло так тесно связано с добром и отлично столь резкими чертами?..» «Странного человека» нарисовал и К. Ф. Рылеев в очерке «Чудак» (1821), в котором находят предвосхищение фабулы «Евгения Онегина». Герой очерка В. Ф. Одоевского «Странный человек» (1822) — в разладе с обществом, «он добивается чего-то мечтательного, едва ли существующего»; герой этот перейдет позднее в повесть Одоевского «Дни досад», которая обратила внимание Грибоедова и положила основание знакомству с Одоевским, перешедшему впоследствии в тесную дружбу.
      Как убедительно показывают приведенные Б. Т. Удодовым примеры, «странный человек» стал в русской литературе первым романтическим героем, чей разлад с жизнью объяснялся прежде всего противоречивостью его натуры, устремленной от обыденного к мечтательному. С точки зрения окружающих людей, он ненормален и смешон, сам же герой трагически ощущает свою непохожесть на остальных.
      В творчестве Грибоедова тема «странного человека» была намечена в его ранней комедии «Притворная неверность», но только в «Горе от ума» получила вполне реалистическую трактовку: романтической устремленности к чему-то неопределенному, мечтательному нет в Чацком: разлад его с обществом имеет социальные причины.
Ч а ц к и й 
            Есть на земле такие превращенья
Правлений, климатов, и нравов, и умов...
      Строки эти являются иронической перифразой рассуждения А. С. Шишкова (министра просвещения с 1824 года): «Французская осьмагонадесять века философия, мать французской революции, сделала везде немалые успехи, а потому думали, что она и в России довольно распространилась и что на нее, как на самую сильную чуму нравов, с надежностью можно положиться. Революция значит превращение, собственно же разумеется превращение умов, т. е. представление вещей навыворот, или, как говорится в народе, вверх ногами... Человек, путеводимый ими (революционными правилами. — С. Ф.), привыкает видеть вещи навыворот: в благонравии кажется ему буйство и в буйстве благонравие, в просвещении невежество и в невежестве просвещение, в свободе рабство и в рабстве свобода и т. д.» (Собрание сочинений и переводов Шишкова, ч. 2, с. 286).
      Шишкова пугает призрак революции (фр. révolution — в буквальном переводе — «превращение»), Грибоедов же намекает на нечто противоположное — на реакцию, сменившую «в последние года» либеральные веяния первых лет царствования Александра I, и образной конкретизацией таких «превращений» в комедии становится Молчалин, благонравный раб чужих мнений, в котором, конечно же, «нет этого ума, что гений для иных, а для иных чума».
Пускай в Молчалине ум бойкий, гений смелый,
Но есть ли в нем та страсть? то чувство? пылкость та?
                  Чтоб, кроме вас, ему мир целый
                  Казался прах и суета?
                  Чтоб сердца каждое биенье
                  Любовью ускорялось к вам?
Чтоб мыслям были всем и всем его делам
            Душою — вы, вам угожденье?..
Сам это чувствую, сказать я не могу...
      Нетрудно заметить в этом лирическом фрагменте традиционного для грибоедовской эпохи элегического мотива. Ср.:
 
      Украсить жребий твой 
Любви и дружества прочнейшими цветами, 
Всем жертвовать тебе, гордиться лишь тобой, 
Блаженством дней твоих и милыми очами; 
Признательность твою и счастье находить
      В речах, в улыбке, в каждом взоре; 
Мир, славу, суеты протекшие и горе — 
Все, все у ног твоих, как тяжкий сон, забыть! 
Что в жизни без тебя? Что в ней без упованья, 
Без дружбы, без любви — без идолов моих?..
      И муза, сетуя, без них
      Светильник гасит дарованья!
 
(Батюшков К. Н. Элегия, 1815.) 
 
...Что, что дает любовь веселым шалунам? 
Забаву легкую, минутное забвенье; 
В ней благо лучшее дано богами нам
      И нужд живейших утоленье!
      Как будет сладко, милый мой, 
Поверить нежности чувствительной подруги, 
Скажу ль? все раны, все недуги. 
Все расслабление души твоей больной;
      Забыв и свет и рок суровый,
      Желанья смутные в одно желанье слить 
И на устах ее, в ее дыханье пить
Целебный воздух жизни новой!..
 
(Баратынский Е. А. Коншину, 1820.)
 
...О, как бы я желал пустынных стран в тиши, 
Безвестный, близ тебя к блаженству приучаться 
И кроткою твоей мелодией души, 
Во взорах дышащей, безмолвствуя, пленяться.
      О, как бы я желал всю жизнь тебе отдать, 
У ног твоих порой для песни лиру строить, 
Все тайные твои желанья упреждать 
И на груди твоей главу мою покоить.
      Тебе лишь посвящать, разлуки не страшась, 
Дыханье каждое и каждое мгновенье 
И сердцем близ тебя, друг милый, обновясь, 
В улыбке уст твоих печалей пить забвенье.
 
(Олин В. Н. Стансы к Элизе, 1822.)
      При сопоставлении с этими стихами оригинальность поэтического голоса Грибоедова проявляется вполне ощутимо. Уход в мир интимных отношений, провозглашенный как эстетический идеал, в элегической традиции также был своеобразным выражением несогласия с нормами «железного века», отброшенного за пределы поэзии. Для Чацкого этот век — реальность, и потому самое высокое чувство любви его насыщается всеми волнениями мира. И еще одно. Он и влюбленный — борец; не успокоения у ног любимой ищет он, не забвения — он считает себя обязанным быть ее защитником и опорой.
Ч а ц к и й
Сатира и мораль — смысл этого всего?
(в сторону)
          Она не ставит в грош его.
.    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    . 
Ч а ц к и й 
(в сторону)
          Шалит, она его не любит.
      Откликаясь на комедию Грибоедова и не признавая правдоподобия поведения Чацкого, Пушкин относительно данного эпизода пьесы замечал: «Между мастерскими чертами этой прелестной комедии недоверчивость Чацкого в любви Софии к Молчалину прелестна! — и как натурально! Вот на чем должна вертеться вся комедия...» (X, 97). Показательно, что в позднейшей оценке пьесы Белинским та же недогадливость Чацкого будет поставлена в упрек драматургу.
      Пушкин раньше знал Грибоедова как автора салонных комедий, и этот жанр он ценил весьма высоко. Салонная же комедия выработала особый вид сценического диалога, при котором не столь важен был прямой смысл произносимого, как всякого рода двусмысленности, приводящие к забавным нелепицам.
      Вот как, например, в комедии «Взаимные испытания» (1826) Н. И. Хмельницкого ведут беседу герои о только что вышедшей из комнаты Светлане, младшей сестре графини:
Графиня 
Мне кажется, успех довольно ваш хорош?
Пламирский 
Мне тоже кажется.
Графиня 
Помилуйте, чего же
Вам более? Вы так друг к другу оба страстны — 
И женитесь?
Пламирский 
Когда на это вы согласны.
Графиня 
Я счастию сестры не думаю мешать.
(Стихотворная комедия конца XVIII—
начала XIX века. М.—Л., 1964, с. 416.)
      На самом же деле ни в одном слове здесь нет правды. Графиня и Пламирский любят друг друга. Светлана же любит Эледина. И весь этот диалог — только взаимные испытания.
      Похвалы Софьи Молчалину, произносимые ею в легком, светском тоне, Чацкий также не принимает всерьез, видя в них «сатиру и мораль» (то есть обличение и нравоучение).
      Ко времени Белинского традиция салонной комедии в русской драматургии пресеклась, и потому этот эпизод пьесы ему кажется художественно неубедительным.
С о ф и я
      Щипцы простудит.
      Щипцы — прибор для завивки волос, нагреваемый при употреблении.
      «Простужать, простудить — прохолаживать что горячее. Простудить кипяток, горячее кушанье, напиток» (Акад. словарь, ч. 5, с. 943).
М о л ч а л и н
С тех пор, как числюсь по Архивам,
Три награжденья получил.
      «Числюсь по Архивам — т. е. по Московскому архиву старых бумаг. Числящиеся там, согласно приказу 1811 г., могли заниматься делопроизводством в других департаментах или у частных лиц, готовя бумаги к сдаче в архив» (Грибоедов А. С. Сочинения в стихах. Л., 1967, с. 495. Комментарий И. Н. Медведевой).
М о л ч а л и н
Да это, полно, та ли-с?
Татьяна Юрьевна!!! Известная, — притом
                  Чиновные и должностные —
                  Все ей друзья и все родные;
К Татьяне Юрьевне хоть раз бы съездить вам.
.    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    . 
М о л ч а л и н
Как обходительна! добра! мила! проста!
                  Балы дает нельзя богаче,
                  От Рождества и до поста,
                  И летом праздники на даче.
      В ранней редакции комедии образ «государственной дамы» был обрисован еще более выразительно:
Татьяна Дмитревна!!! — ее известен дом, 
Живет по старине и рождена в боярстве, 
Муж занимает пост из первых в государстве, 
Любезен, лакомка до вкусных блюд и вин, 
Притом отличный семьянин: 
С женой в ладу, по службе ею дышит, 
Она прикажет, он подпишет.
(II, 162.)
Изменение   текста   обусловлено,  по  всей   вероятности, цензурными соображениями.
      По преданию, прототипом Татьяны Юрьевны (Дмитревны — в ранней редакции) послужила Прасковья Юрьевна Кологривова, в первом браке Гагарина, урожденная Трубецкая. Декабрист Д. И. Завалишин свидетельствовал:
      «Что касается до Татьяны Юрьевны, то тут автор действительно разумел Прасковью Юрьевну К<ологривову>, прославившуюся особенно тем, что муж ее, однажды спрошенный на бале одним высоким лицом, кто он такой, до того растерялся, что сказал, что он муж Прасковьи Юрьевны, полагая, вероятно, что  это звание важнее всех его титулов?» (Воспоминания, с. 160—161).
      Об этой же чете пишет и М. Гершензон: «Муж — надутый, тупой, бестактный: „Он без намерения делал грубости, шутил обидно и говорил невпопад“ (Вигель); о нем очевидец (А. Я. Булгаков) рассказывает, что он, обругав в собрании (в 1821 г.) одного из своих товарищей по директорству дураком, затем оправдывался так: ясно ведь, что я пошутил; ссылаюсь на товарищей: ну, может ли быть дураком тот, у кого 22 тысячи душ? — Ни дать ни взять, как у Грибоедова:
В заслуги ставили им души родовые.
      Жена была „смолоду взбалмошная“, веселая и живая, и еще в двадцатых годах, несмотря на свои 60 лет, любительница забав и развлечений; ее частые балы славились по Москве богатством и многолюдством» (Гершензон, с. 85).
      Ю. Н. Тынянов, анализируя сюжет «Горя от ума», подчеркивает в нем постоянный мотив «женской власти»:
      «В мертвой паузе общества и государства эта „женская власть“ имела свою иерархию. Молчалин говорит о Татьяне Юрьевне, которая, воротясь из Петербурга, рассказывала про связи Чацкого с министрами, потом про его разрыв. Влияние женщин в разговоре Молчалина с Чацким вырастает в полное подобие женской власти, самой высокой: „Чиновные и должностные — Все ей друзья и все родные“. Чацкий, который едет к женщинам не за покровительством, уже непонятен.
      Действующие лица комедии, обладающие влиянием на всю жизнь, деятельность, обладающие властью, — женщины, умелые светские женщины. Порочный мир Александра, не уничтожившего рабства народа, одержавшего историческую победу в Отечественную войну 1812 г., — этот мир проводится в жизнь Софьей Павловной и Натальей Дмитриевной. И если Софья Павловна воспитывает для будущих дел Молчалина, то Наталья Дмитриевна, сделавшая друга Чацкого, Платона Михайловича Горичева, своим „работником“ на балах преувеличенными, ложными заботами о его здоровье, уничтожает самую мысль о военной деятельности, когда она понадобится. Так готовятся новые кадры бюрократии» (Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М., 1968, с. 372—376).
      Вечер. Все двери настежь, кроме в спальню к Софии. В перспективе раскрывается ряд освещенных комнат,  с л у г и суетятся;  о д и н   и з   н и х, главный, говорит...
      Исследуя композицию «Горя от ума», Н. К. Пиксанов заметил: «Относительно архитектоники третьего действия достойна внимания одна особенность. Этот акт легко расчленяется на два действия, или картины. Одну часть образуют первые три явления (с. 1—220). Они отделяются от остального текста не только особой большой ремаркой: „Вечер. Все двери настежь — и пр.“, но также и по смыслу: первая часть целостна как попытка Чацкого объясниться с Софьей, вторая (с. 221—638) дает картину бала. Если бы третье действие разделить на два, получилась бы классическая пятиактная комедия» (Пиксанов, с. 282—283).
      Более точно анализирует план комедии Грибоедова Д. А. Омарова, которая отталкивается от классической трактовки «Горя от ума» И. А. Гончаровым: «Две комедии как будто вложены одна в другую: одна, так сказать, частная, мелкая, домашняя, между Чацким, Софьей, Молчалиным и Лизой; это интрига любви, вседневный мотив всех комедий. Когда первая прерывается, в промежутке является неожиданно другая, и действие завязывается снова, частная комедия разыгрывается в общую битву и связывается в один узел» (Гончаров И. А. Собр. соч., т. 8, с. 35).
      В самом деле двухчастное деление мы наблюдаем в каждом действии пьесы. В первом акте рубежом двух картин служит явление 7, когда с появлением Чацкого комедия насыщается общественной тематикой, в отличие от первых явлений, представляющих собой «любовную комедию» Софьи и Молчалина. Во втором акте, в начале которого тема барской Москвы углубляется в споре Чацкого с Фамусовым, поворот в действии наступает также в явлении 7, когда в комнату вбегает Софья с известием о падении Молчалина с лошади. В третьем акте картина московского бала сменяет камерные сцены первых трех явлений. Наконец в четвертом акте пауза в действии наступает с разъездом гостей с бала в конце 9-го явления. («Последняя лампа гаснет, — помечено в ремарке. — На сцене ни души»); последние явления проясняют для Чацкого и Софьи их любовные заблуждения.
      «Основным принципом общего плана пьесы Грибоедова, — пишет Д. А. Омарова, — является закон художественной симметрии.
      В комедии четыре действия, и прежде всего она делится на две половины, которые находятся в диалектической взаимосвязи друг с другом. В первой половине преобладает комедия, основанная на любовной интриге (и потому первые два действия „мало населены“), во второй — общественная комедия, но обе комедии не обособлены, а тесно переплетаются. Общественная тема — столкновение Чацкого с фамусовской Москвой — намечается в первом действии. Те же этапы развития проходит и любовная интрига; при этом ее „центр тяжести“ лежит в первых двух действиях пьесы — они перенасыщены интригующими каждого из героев сомнениями: „Который же из двух?“ ...Тут же строится и комический треугольник, вносящий дополнительные забавные недоразумения: Фамусов — Лиза — Молчалин; впрочем, как выясняется в конце второго действия, и тут двум неудачливым соперникам противостоит третий — Петруша.
      В свою очередь, каждое действие делится на две относительно самостоятельные картины, причем в обеих половинах пьесы „по краям“ находятся „любовные“ картины, а в центре — „общественные“...
      Таким образом, общий план пьесы классически строен; в основе его — сопоставление любовной драмы и общественной трагедии Чацкого, которые, конечно, взаимодействуют и взаимопроникают, но в то же время и ритмично чередуются, подобно рифмам при кольцевой рифмовке в двух четверостишиях» (Творчество, с. 46—51).
Столы для карт, мел, щеток и свечей!
      Мел — мелки для записей на карточных столах; щетки — для стирания записей на сукне карточных столов. Ср. в повести Пушкина «Выстрел»: «Сильвио взял мел и уравнял счет по своему обыкновению. Офицер, думая, что он ошибся, пустился в объяснения. Сильвио молча продолжал метать. Офицер, потеряв терпение, взял щетку и стер то, что казалось ему напрасно записанным» (VI, 59).
Н а т а л ь я   Д м и т р и е в н а
                     Когда бы службу продолжал,
Конечно, был бы он московским комендантом.
      Московский комендант — лицо, в ведении которого находились Кремль и дворцы.
Ч а ц к и й
Забыт шум лагерный, товарищи и братья?
      На лето войска в начале XIX века выводились за город для учений. Офицеры, в городе жившие обычно на частных квартирах и являвшиеся в полк только на дежурство, летом постоянно были вместе.
П л а т о н  М и х а й л о в и ч
                              Нет, есть-таки занятья,
               На флейте я твержу дуэт
А-мольный...
      A-moll — минорная тональность с тоникой ля, то же, что и ля-минор. Комический оттенок упоминанию о музыкальных занятиях Платона Михайловича придает не только его пятилетняя приверженность к одной пьесе, но и то, что это дуэт, который он твердит в одиночестве. В этой детали, однако, имеется и другой ассоциативный смысл. Вспомним, что комедия начинается с музыкального дуэта (фортепьяно с флейтой) в исполнении Софьи и Молчалина. Таким образом намечается параллель между этой любовной парой и Горичевыми. Смысл этого сопоставления в том, что отношения со своим избранником Софье рисуются в идеале как отношения между этими супругами («Муж-мальчик, муж-слуга из жениных пажей — Высокий идеал московских всех мужей»). На таких же ролях и муж Татьяны Юрьевны.
Н а т а л ь я   Д м и т р и е в н а
Платон Михайлыч мой к занятьям склонен разным,
Которых нет теперь, — к ученьям и смотрам,
К манежу...
      Смотр — совершаемое в торжественной обстановке знакомство высшего командования с состоянием войск.
      Манеж (фр. manége) — специальное место или здание для верховой езды.
Все рюматизм и головные боли.
      Рюматизм — т. е. ревматизм; употребленная Натальей Дмитриевной форма типична для языка дворянских кругов начала XIX века.
Ч а ц к и й
А кто, любезный друг, велит тебе быть праздным?
В полк, эскадрон дадут. Ты обер или штаб?
.    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    . 
          Не в прошлом ли году, в конце,
В полку тебя я знал?
      Упоминание Чацкого о встрече с Платоном Михайловичем в конце прошлого года неоднократно останавливало внимание комментаторов комедии, которые или объявляли это место очевидным просчетом драматурга, или же пытались объяснить, каким образом могли они встречаться за границей. По мнению М. В. Нечкиной, «слова Чацкого Платону Михайловичу: „Не в прошлом ли году, в конце, В полку тебя я знал“ — ни в малейшей степени не противоречат заграничному пребыванию Чацкого, ибо вся русская армия в это время была за границей, и было бы, наоборот, удивительно, если бы военный человек мог увидеть друга год тому назад не там, где находилась вся армия, а в глубоком российском тылу» (Нечкина, с. 282—283).
      В рассуждении этом не принимается в расчет, что действие комедии происходит в 1820-х годах (ср., например, упоминание о петербургских профессорах, упражняющихся в «расколах и безверье», — явный намек на события 1821 года), между тем как русский корпус вернулся из Франции в 1818 году после Ахенского конгресса.
      На «ошибку» Грибоедова в этой строчке указал уже один из первых критиков комедии, М. А. Дмитриев, в 1825 году, однако драматург не изменил упоминания о встрече именно «в прошлом году», не видя, очевидно, здесь никакого внутреннего противоречия.
      Выше уже упоминалось, что в Москву Чацкий приехал вовсе не из-за границы, а из Петербурга. В Петербурге он пробыл, по всей вероятности, несколько месяцев — не случайно, что Молчалин упоминает: «Татьяна Юрьевна рассказывала что-то, Из Петербурга воротясь, С министрами про вашу связь...» Чацкий же при встрече с Платоном Михайловичем вспоминает прошлогодние осенние впечатления (ср.: «Осенний ветер дуй хоть спереди, хоть с тыла»). Ничто не мешает предположению о том, что встреча эта происходила в одном из военных лагерей под Петербургом. И вовсе не обязательно, конечно, считать, что Чацкий в это время состоял на военной службе: он мог посетить в лагере своих бывших армейских товарищей. Ср., например, шутливый отчет перед Бегичевым, содержащийся в письме Грибоедова из Петербурга от 4 сентября 1817 года (в это время драматург уже поступил на службу в Коллегию иностранных дел): «Вот перечень всего того, что со мной происходило со дня, как мы распростились в Ижорах (первая почтовая станция на петербургско-московском тракте; там стояла лагерем воинская часть Бегичева. — С. Ф.). Прежде всего прошу Поливанову сказать свинью. Он до того меня исковеркал, что я на другой день не мог владеть руками, а спины вовсе не чувствовал. Вот каково водиться с буйными юношами. Как не вспомнить псалмопевца: „Блажен муж, ибо не идет на совет нечестивых“» (III, 123). Поливанов, упоминаемый здесь, — это один из братьев: или Иван Юрьевич (будущий декабрист), или Александр Юрьевич, служившие корнетами в Кавалергардском полку (см.: Нечкина, с. 176—177).
      Хотя Чацкий и называет Платона Михайловича «другом старым» («Ба! Друг старый, мы давно знакомы, вот судьба!»), это, по всей вероятности, лишь обычная приятельская формула; на самом деле Чацкий даже не помнит, в каком чине «в прошлом году, в конце» был Платон Михайлович: в обер-офицерском (то есть в младшем офицерском, до капитана включительно) или же штаб-офицерском (от майора и выше), — и опасается, не оскорбил ли он случайно воинского достоинства приятеля, «пообещав» ему только эскадрон (кавалерийское подразделение, примерно соответствовавшее роте в пехотных полках). Не может служить подтверждением давнего знакомства героя с Горичевым и то, что Чацкий знает о пятилетнем пристрастии Платона к «а-мольному дуэту»: вероятно, над этой слабостью подтрунивали постоянно сослуживцы Горичева.
      Все эти объяснения могут показаться слишком сложными. Однако еще неправдоподобнее было бы предположение, что сам автор, тщательно работавший над совершенствованием текста комедии, не заметил «противоречий», бросившихся в глаза чуть ли не при первом прочтении критикам.
      Не давая подробно жизнеописания ни одного из своих героев (что противоречило бы самой природе драматического произведения), Грибоедов тем не менее «для себя» имел, несомненно, представление об основных этапах их жизненных судеб, намеченных в комедии отдельными штрихами.
И носишься на борзом жеребце.
      Борзый — скорый, резвый.
Н а т а л ь я   Д м и т р и е в н а
        Княжна Зизи! Мими!
      Зизи, Мими, Катишь — уменьшительные (заимствования с фр.) имена от «Зинаида», «Мария», «Катерина» (ср. у Пушкина: «Зизи — кристалл души моей», а также название повести В. Ф. Одоевского «Княжна Мими»).
1-я   к н я ж н а
Обшито бахромой.
      Бахрома — «род тесьмы, с одного края с мохрами». (Акад. словарь, ч. 1, с. 115).
3-я   к н я ж н а
Какой эшарп cousin мне подарил!
4-я   к н я ж н а
Ах! да, барежевый!
      Кузин — двоюродный брат.
      «Эшарп — небольшой шарф из легкой, в данном случае газовой... ткани. Модные журналы рекламировали эшарпы вплоть до конца 30-х гг. XIX в.
      Их носили повязанными на шее, перекинутыми через локти, иногда в качестве пояса. Эшарпы отделывались оборками, кистями, вышивкой» (Костюм, с. 279).
      «Бареж — сорт шелковой ткани в газовой технике, т. е. при переплетении нитей утка и основы они лишь слегка соприкасаются между собой, а не плотно прибиваются друг к другу. В первой половине XIX в. береж был одной из самых дорогих тканей. „Посмотрите, посмотрите, что издерживает теперь молодая щеголиха на ветротленные бережи, марабу, блонды, а особливо на безобразные шали“ — сообщалось в „Литературных листках“» (1824, № 6, с. 1—2) (Костюм, с. 33).
Н а т а л ь я   Д м и т р и е в н а
Нет, если б видели мой тюрлюрлю атласный!
      «Тюрлюрлю — длинная женская накидка без рукавов из шелковой шуршащей ткани. Собственно тюрлюрлю — это звукоподражание, передающее шелест шелка (хлопок и шерсть не имеют таких акустических эффектов)» (Костюм, с. 242).
      «Тюрлюрлю атласный, — замечает И. Н. Медведева, — поистине шедевр по той сатирической емкости, какая в этом забавном слове заключена. Речь идет об атласной накидке, которая приводит в восторг ее обладательницу, богатую барыньку Наталью Дмитриевну Горич. Эта светская дама и ее собеседницы княжны Тугоуховские и не подозревали о неприличии французского словечка „тюрлюрлю“, так мило звучащего. Зато хорошо знал о многосмыслии этого уличного парижского словца сам Грибоедов (филолог, изучавший языки, доходя до их глубин). На уличном парижском жаргоне, на котором говорили „искусницы модных лавок“, всучившие московской барыне вместе с новинкой парижской моды еще и парижское словцо „тюрлюрлю“, слово это означало и припев старинной песенки, и гитару, под которую песенка пелась („тюрлерлет“), и шаль, под которой носила гитару уличная певица в старые времена, и, наконец, общедоступную девицу. Так что Грибоедов веселым словцом „тюрлюрлю“, так сказать, пригвоздил московскую барыню-модницу тех времен, вечно болтающую по-французски, не зная как следует языка и не подозревая тем самым, что парижская светская дама не употребила бы этого веселенького словечка в светском обществе» (Медведева И. Н. «Горе от ума» А. С. Грибоедова, с. 26—27).
К н я з ь
                     И-хм!
(Отправляется, вьется около Чацкого и покашливает.)
      «Где, укажите нам, отечества отцы?» — восклицает Чацкий в монологе «А судьи кто?». Драматург наглядно представляет зрителям одного из таких «отцов». У него звучно-пародийная фамилия — «Тугоуховский», и, кроме того, он представлен в полном смысле этого слова «бессловесным». Вместе с тем этот гротесковый по своей обличительной силе образ реалистически конкретен. Сама «речь» его также имеет реальный «смысл». «Не заключается ли, — обоснованно предполагает В. А. Филиппов, — в этой ремарке („покашливает“) указания Грибоедова на то, как надо произносить исполнителю роли Тугоуховского свои „хм“? Актер Саратовского драмтеатра Д. А. Богданов (в постановке И. А. Слонова в 1938 году), обратив внимание на данную ремарку, убедительно ее сумел передать: его „хм“ было односложным старческим покашливанием» (Филиппов Вл. Язык действующих лиц «Горя от ума» // Грибоедов А. С. Горе от ума. Пьеса, статьи, комментарии, с. 157).
К н я г и н я
Он камер-юнкер?
      Камер-юнкер — младшее придворное звание.
Г р а ф и н я   в н у ч к а 
(Вернувшись, направляет на Чацкого двойной лорнет.)
      Двойной лорнет — «Не успели изобретательные англичане выдумать так называемый двойной лорнет, как все наши щеголи и щеголихи явились с двойными лорнетами на пальцах. Лорнет сей подобен только тем зрительной трубке, что и в нем есть два передвижных стеклышка. К металлическому основанию, на котором они движутся, прикреплено кольцо, надевающееся на палец, и я, признаюсь, считаю, что новомодные двойные лорнеты, а особливо в театре, гораздо удобнее зрительных трубок...» (Русский пустынник, или Наблюдатель отечественных нравов, 1817, с. 75—76; см. также: Баевский В. С. О театральных строфах «Евгения Онегина» // Временник Пушкинской комиссии. Л., 1986. Вып. 206, с. 147—150).
Ч а ц к и й
На ком жениться мне?
Г р а ф и н я   в н у ч к а
                                 В чужих краях на ком?
            О! наших тьма без дальних справок
Там женятся и нас дарят родством
            С искусницами модных лавок.
Ч а ц к и й
Несчастные! должны ль упреки несть
            От подражательниц модисткам?
За то, что смели предпочесть
      Оригиналы спискам?
      Список — «то, что списано с какого подлинника; иначе называется противень или иностранным словом „копия“» (Акад. словарь, ч. 6, с. 425—426).
      В ответ на едкое замечание графини-внучки Чацкий вспоминает шутку, неоднократно повторяющуюся русскими сатириками. Еще в 1770 году Николев в «Сатире на развращенные нравы нынешнего столетия» негодовал на то, «что здесь (в Москве. — С. Ф.) их копии, а подлинники тамо (в Париже. — С. Ф.)». Герой комедии Ф. В. Растопчина «Вести, или Убитый живой» (1807) также сокрушался: «От безрассудного пристрастия и ослепления к ино-странным мы обращаемся из людей в обезьяны, из господ в слуги, из русских в ничто. Этот разврат есть болезнь завозная, прилипчивая и иных у нас обезобразила так, что и узнать нельзя. А что я говорю, это правда и для ушей, и для глаз, и для души: в семье не без урода; да на что ж самому себя изуродовать и сделаться гадким списком мерзкого подлинника?» (Растопчин Ф. В. Ох, французы. М., 1992, с. 202).
П л а т о н   М и х а й л о в и ч
Как эдаких людей учтивее зовут?
           Нежнее? — человек он светский,
           Отъявленный мошенник, плут:
           Антон Антоныч Загорецкий.
При нем остерегись: переносить горазд,
           И в карты не садись: продаст.
      Образ услужливого светского человека привлекал внимание русской сатирической литературы задолго до комедии Грибоедова. Так, например, в журнале «Вестник Европы» еще в 1809 году была опубликована заметка «Праздный человек»: «Праздный человек, по моему мнению, занят более нежели другие. Он бегал по лавкам, покупал госпоже Б** перчатки, Мондору курительный табак, Селине кружева, Селимене заказывал башмаки... Он гражданин Английского клуба, развертывает все иностранные журналы, но читает со вниманием от начала до конца одну только статью в Московских газетах о приезжающих и отъезжающих. Он чрезвычайно услужлив — для вас нанимает ложу и вам достает билет в Благородный спектакль, никто не отыщет скорее его в собрании человека, не принесет даме солопа, не проводит ее лучше и проворнее к подъезду» (Вестник Европы, 1809, ч. 44, с. 285—287).
      В отличие от подобного безобидного и весьма полезного обществу добровольного помощника грибоедовский герой приобретает черты сплетника, пройдохи и политического доносчика («переносить горазд», т. е. доносить). На прототип Загорецкого было указано публично в журнале «Северный Меркурий». В качестве его назывался третьестепенный литератор Элькан, связанный с III отделением (см.: Лернер Н. С кого Пушкин списал Зарецкого // PC, 1908, т. 133, с. 419—427).
Час битый ехала с Покровки, силы нет...
     Покровка — собственно, улица, в конце Чистопрудного бульвара (в советское время — ул. Чернышевского). Однако, учитывая долгий путь Хлёстовой, можно предположить, что в данном случае Грибоедов имел в виду Покровскую заставу. «К числу особенно бойких московских застав принадлежала Покровская застава. Тракт, лежащий через нее, шел на Коломну, Рязань, Козлов, Воронеж, Ростов-на-Дону и вплоть до Кавказа... К одному боку заставы примыкал Камер-Коллежский вал, ведущий к Спасской заставе, и пустырь Покровского монастыря...» (Богатырев П. И. Московская старина. Воспоминания москвичей прошлого столетия. М., 1986, с. 150—151).
Вели их накормить, ужо, дружочек мой...
     Ужо — «просторечие употребляемое и значит: несколько спустя» (Акад. словарь, ч. 6, с. 918).
Х л ё с т о в а
...мне и сестре Прасковье
Двоих арáпченков на ярмарке достал;
Купил, он говорит, чай, в карты сплутовал...
     Арап — так в России XVIII — начала XIX века называли негров. «В многих домах (московских бар. — С. Ф.) были арапы и арапки, составлявшие представительность богатого барина» (Дубровин Н. Русская жизнь в начале XIX века // PC, 1899, № 1, с. 13).
      Следует обратить внимание на то, что факт, о котором буднично сообщает Хлёстова — о продаже людей на ярмарке, — являлся даже в крепостнической России прямым беззаконием, — тем не менее широко распространенным.
      «Правительство императора Александра обратило внимание на открытый торг крепостными на ярмарках по следующему поводу. В палате рязанского суда было начато дело о проданных на урюпинской ярмарке подпоручиком Гололобовым по доверенностям Головина и его жены крепостных людей без земли и с разлучением некоторых семейств; палата решила Головиным и Гололобову „за такой торг людьми, на ярмарках производимый и в благоустроенном государстве нетерпимый, сделать в присутствии дворянского собрания выговор“. Государь утвердил в 1808 году решение палаты, велел опубликовать об этом случае, повсеместно и строго подтвердить на будущее время, чтобы „люди без земли лично и поименно на ярмарках и торгах отныне впредь не были привозимы и продаваемы и чтоб никаких крепостей, ни сделок, ни верющих писем на таковые продажи на ярмарках не совершать и не записывать, под опасением, что люди сим образом лично, поименно и без земли на ярмарках и торгах купленные“ не только не будут признаваемы крепостными купивших их, но, по открытии такой покупки, будут причислены в казенное ведомство, а купившие их подвергнутся взысканию, назначенному законами за насильное владение людьми. Нужно заметить, впрочем, что это распоряжение не достигло своей цели и урюпинская ярмарка до самого уничтожения крепостного права была местом сбыта крестьян поодиночке, причем приобретателями являлись даже азиатские купцы» (Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России, с. 493—494).
Х л ё с т о в а
Кто этот весельчак? Из звания какого?
С о ф и я
Вон этот? Чацкий.
Х л ё с т о в а
                           Ну? а что нашел смешного?
            Чему он рад? Какой тут смех?
      Хлёстова в комедии Грибоедова является своего рода Фамусовым для женской половины общества. Она властна, груба и откровенна в своих замечаниях. Выразительными штрихами драматург оттеняет и границы ее «самобытности». Когда Хлёстова слышит неуместный, как ей кажется, смех Чацкого, она прежде всего осведомляется, из какого он «звания», и, только узнав, что это «просто Чацкий», дает волю своему старческому негодованию. Выше уже говорилось, что имеются основания для отождествления Хлёстовой с той тетушкой Софьи, о которой шла речь в первом действии пьесы, — особо пристрастной к французам. Очевидно, не случайно, подбирая для Хлёстовой партнеров для виста, Молчалин приглашает «мосье Кока» («Спасибо, мой дружок», — прочувствованно благодарит его барыня).
      Эти детали необходимо подчеркнуть, т. к. в критической литературе истолкование образа Хлёстовой отчасти «корректируется» героиней «Войны и мира» Толстого, Марьей Дмитриевной Ахросимовой, прообразом которой послужила (как и для Хлёстовой) Наталья Дмитриевна Офросимова, острая на язык московская барыня, чей облик отражен в мемуарах многих современников. «Старуху Хлёстову, — пишет один из них, — я хорошо помню: это была Наталья Дмитриевна Офросимова. Еще в 1807 году под фамилией Набатовой ее вывел граф Ф. В. Растопчин в своей комедии „Вести, или Живой покойник“; ее же, под именем Марьи Дмитриевны Ахросимовой, описал в „Войне и мире“ граф Л. Н. Толстой. Офросимова была одного с нами прихода Иоанна Предтечи в старой Конюшенной; она строго блюла порядок и благочиние в церкви, запрещала разговоры, громко бранила дьячков за нестройное пение или за нерасторопность в служении; дирала за уши (как Чацкого) мальчиков, выходивших со свечами при чтении Евангелия и ходивших с тарелочкою за церковным старостой, держала в ришпекте и просвирню, подносившую ей одной большую просвирку. К кресту Офросимова всегда подходила первою; раз послала она дьячка к незнакомой ей даме, которая крестилась в перчатке, громко, на всю церковь, дав ему приказание: „Скажи ей, чтоб сняла собачью шкуру“» (Стахович А. А. Клочки воспоминаний. М., 1904, с. 154. См. также: Жихарев С. П. Записки современника. СПб., 1859, т. 1, с. 210—211; Свербеев Д. Н. Записки. М., 1899, т. 1, с. 260—262; Рассказы бабушки. Из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово. М.—Л., 1989, с. 142).
      В сатирических куплетах начала XIX века «Стихи на пруды» Офросимова характеризовалась так:
Вот и матушка родима
Афросимова бежит,
В ней ухваточка любима:
Кулаками всех дарит.
      Разумеется, в образе Хлёстовой Грибоедов не копирует живое лицо, а выявляет характерные черты своевольной «матери-командирши», «судьи всему», однако не безгрешной.
      В романе «Война и мир» Л. Н. Толстой прорисовывает образ Ахросимовой в соответствии с иной художественной концепцией, в которой заявляется в сочувственных тонах национальная самобытность подобных натур. Ахросимовой Толстой любуется: «Ждали Марью Дмитриевну Ахросимову, прозванную в обществе terrible dragon (страшным драгуном. — С. Ф.), даму, знаменитую не богатством, не почестями, но прямотой ума и откровенною простотой обращения. Марью Дмитриевну знала царская фамилия, знала вся Москва и весь Петербург, и оба города, удивляясь ей, втихомолку подсмеивались над ее грубостью, рассказывали про нее анекдоты; тем не менее все без исключения уважали и боялись ее» (Толстой Л. Н. Собр. соч. М., 1951, т. 4, с. 72).
Ф а м у с о в 
(громогласно)
               Ждем князя Пётра Ильича,
А князь уж здесь! А я забился там, в портретной.
               Где Скалозуб Сергей Сергеич? а?
      Вся эта фраза Фамусова, громогласно произнесенная, — самореклама: гостям объявляется, что в доме у него присутствуют князь и «не нынче завтра генерал» Скалозуб. Словно мимоходом сообщается также и о собственной родовитости — упоминается «портретная», т. е. комната, где вывешены портреты предков (правда, Фамусов по своему обыкновению тут же проговаривается: «портретная» его — по-видимому, маленькая комнатушка, в которой только и можно «забиться», да и князь, явившийся на бал, тоже из захудалых).
Ф а м у с о в
(Подводит к Хлёстовой.)
Моя невестушка, которой уж давно
                 Об вас говорено.
Х л ё с т о в а 
(сидя)
Вы прежде были здесь... в полку... в том... в гренадерском?
С к а л о з у б 
(басом)
В его высочества, хотите вы сказать,
              Ново-землянском мушкетерском.
Х л ё с т о в а
Не мастерица я полки-то различать.
С к а л о з у б
              А форменные есть отлички:
В мундирах выпушки, погончики, петлички.
      В списке «действующих» Хлёстова обозначена как свояченица Фамусова, здесь же он рекомендует ее своей «невестушкой». Строго говоря, Фамусов не прав. Невестка — это жена брата, — следовательно, должна носить одинаковую фамилию с деверем (братом мужа). Свояченица же — это сестра жены и потому имеет со свояком фамилии разные. Однако эти тонкости родства в обиходной речи сплошь и рядом размывались, так что ошибка Фамусова вполне обычна.
      За гренадера Хлёстова принимает Скалозуба по его росту. Первоначально гренадерами (фр. grenade — граната) назывались солдаты-гранатометчики, к концу XVIII века гренадеры превращаются в отборные по составу войска, род ударной пехоты. В гренадерские были преобразованы некоторые мушкетерские полки.
      Мушкетерский (нем. Muchket) полк — пехотный полк, в котором солдаты были вооружены мушкетами, фитильными крупнокалиберными ружьями (стреляли из них с подставок).
      Его высочество — титул великих князей. Следовательно, командиром-попечителем скалозубовского полка был один из братьев Александра I: Константин Павлович, Николай Павлович (будущий император) или Михаил Павлович.
      Выпушка — кант, обшивка по шву.
      Петличка — нашивка на воротнике форменной одежды.
Ф а м у с о в
      Курьезный вист у нас.
      «Вист — название карточной игры, изобретенной в Англии с весьма давних времен и рассеявшейся по всем европейским областям. Играют в вист обыкновенно четверо, двое против двоих, целою колодою карт, коих сдают каждому по 13. Главнейшее в сей игре то, чтобы сделать больше леве (взяток. — С. Ф.), нежели двое из противников...» (Словотолкователь, ч. 1, с. 430—431).
М о л ч а л и н
Ваш шпиц — прелестный шпиц, не более наперстка,
Я гладил все его: как шелковая шерстка!
      Шпиц — комнатная собачка.
      Следует обратить внимание на неслучайный в комедии параллелизм фраз: несколько выше точно так же рекомендовала Платона Михайловича Наталья Дмитриевна: «Мой муж — прелестный муж...»
Ч а ц к и й
Молчалин! — Кто другой так мирно все уладит!
              Там моську вовремя погладит!
              Тут в пору карточку вотрет!
              В нем Загорецкий не умрет!..
Вы давеча его мне исчисляли свойства,
              Но многие забыли? — да?
(Уходит.)
      В ранней редакции явление 13 заканчивалось несколько иначе:
Чего не ожидать при нраве этом кротком, 
При свойстве угождать племянницам и теткам.
                    (Ей на ухо.) 
О! давешнее вам так даром не пройдет.
                    (Уходит.)
(II, 176.)
      Конечно, угроза Софье произносилась и в раннем варианте Чацким не всерьез (он не способен на коварную мстительность), а как бы в продолжение той игры, за которую он принял похвалы Молчалину, высказанные Софьей в начале третьего действия. Но Софье не до шуток.
      Последняя фраза 13-го явления была снята Грибоедовым в окончательной редакции, вероятно, потому, чта она как-то оправдывала Софью в ее решимости защитить возлюбленного всеми средствами. Ход ее мыслей можно было представить так: Чацкий грозит и дальше публично насмехаться над Молчалиным, нужно ославить его сумасшедшим, и тогда его слова ни для кого не будут ничего значить.
      В окончательной редакции Софья просто поддается мстительному чувству, и это существенно меняет авторскую трактовку образа. Перерабатывая текст, Грибоедов последовательно оттенял в героине отрицательные свойства, что особенно проявилось в новой редакции концовки комедии.
С о ф и я
Он не в своем уме.
Г.  Н.
Ужли с ума сошел?
.    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .
З а г о р е ц к и й
Его в безумные упрятал дядя-плут...
Схватили, в желтый дом, и нá цепь посадили.
.    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .
В горах изранен в лоб, сошел с ума от раны.
Г р а ф и н я   б а б у ш к а
Что? к фармазонам в клоб? Пошел он в пусурманы?
.    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .
                     Тесак ему да ранец,
В солтаты! Шутка ли! переменил закон!
.    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .
                  Ах! окаянный волтерьянец!
      Желтый дом — дом умалишенных.
      В горах изранен в лоб — имеются в виду Кавказские горы, где в то время велись военные действия.
      Фармазон — вольнодумец (от фр. franc-macon). Франкмасоны (свободные каменщики) — члены тайного религиозного благотворительного общества, с XVIII века распространившегося по всей Европе. В 1822 году по высочайшему повелению все масонские ложи в России были закрыты.
      Бусурман (ругат.) — иноверец.
      Тесак — солдатское холодное оружие.
      Ранец (нем. Ranzen) — солдатская сумка, часть походного снаряжения.
      Переменил закон — переменил веру, отрекся от христианства.
      Вольтерьянец — вольнодумец, последователь французского просветителя Вольтера (Мари Франсуа Аруэ. 1694—1778).
      «Загорелась маленькая травка, — писал В. И. Немирович-Данченко, вскрывая динамику этих сцен комедии, — а потом огонь пошел лизать все вокруг, легкий треск перешел в зловещий глухой шум, и скоро все обращается в удушливый пожар» («Горе от ума» в постановке Московского Художественного театра. М.—Пб., 1912, с. 106). Сначала обмолвка Софьи, ею, однако, не опровергнутая, затем — «убедительнейшие подробности» лгунишки Загорецкого и, наконец, религиозно-политические обвинения глухой графини как ярчайшее воплощение обскурантистской «логики» фамусовского общества.
      Обратим внимание и на своеобразие речевой характеристики графини-бабушки.
      «Изучение как Музейного автографа, так и Жандровского списка и Булгаринской рукописи, — считает В. А. Филиппов, — позволяет признать в речи старухи Хрюминой не старческое „шепелявленье“, не „картавленье“ или „косноязычие“... а своеобразие присущего ей выговора, вскрывающего иностранный акцент этой титулованной представительницы „русской“ аристократии... Это не дефект ее дикции, это не какой-либо физический недостаток ее произношения, а особенность ее нерусского выговора... Не ясно ли, что графиня-бабушка „коверкает“ русские слова на „немецкий лад“, что она говорит с ясно выраженным немецким акцентом. (Гениальная наша актриса О. О. Садовская, замечательнейшая воплотительница образа графини-бабушки, играла ее немкой. Не коверкая слова на немецкий лад, а внося в произношение реплик немецкую мелодию речи, эта актриса, обладавшая редкостным чутьем языка, интуитивно поняла, что Хрюмина — немка.) Как это было свойственно многим немцам, жившим в России, и в частности остзейским баронам, иногда хорошо владевшим русским языком, но так и не овладевшим русским выговором, и старуха Хрюмина не научилась правильно произносить слова на русском языке» (Филиппов Вл. Язык действующих лиц «Горя от ума», с. 164—165. См. также: Винокур Г. О. Избранные работы по русскому языку. М., 1959, с. 298).
      Предположение это тем более допустимо, что в своей юношеской шутотрагедии «Дмитрий Дрянской» (1809) Грибоедов, изображая столкновение немецких и русских профессоров, вносил, без всякого сомнения, в речь немцев своеобразную акцентировку, подобную той, какую мы находим в речи Вральмана в комедии Фонвизина «Недоросль»: «Три месеса ф Москфе шатался пез мест, кутшер нихте не ната. Пришло мне липо с голот мереть, липо ушитель».
Г р а ф и н я   в н у ч к а
Меня модисткою изволил величать!
      Модистка — «содержательница магазина мод или швея, в таковом магазине работающая» (Словарь академика П. И. Соколова. СПб., 1834).
Х л ё с т о в а
И впрямь с ума сойдешь от этих, от одних
От пансионов, школ, лицеев, как бишь их,
Да от ланкартачных взаимных обучений.
      Как уже отмечалось выше, прибегая к перечислению, драматург обычно дает срез русской жизни в каком-либо существенном отношении. В данном случае в репликах княгини Хлёстовой, Тугоуховской, Скалозуба названы почти все виды учебных заведений, существовавших в России в первой четверти XIX века.
      Пансионы (фр. pension — буквально «плата за квартиру») представляли собой частные учебные заведения, как правило, закрытого типа. «В то время, — вспоминал современник Грибоедова, — частных пансионов было тьма. Не было, мне кажется, не только улицы, но даже и переулка, где бы не было вывески: „Пансион для благородных детей мужского пола“ или „Пансион для благородных девиц“... Гимназия в Москве была одна и далеко не в том виде, как теперь, и потому дворянство предпочитало отдавать своих детей в так называемый благородный пансион, хотя, в сущности, в них принимались всякие дети, лишь бы платили деньги. В то время в пансион без благородных детей на вывеске никто бы детей и не отдавал» (Селиванов В. В. Предания и воспоминания. СПб., 1881, с. 218). Однако наряду со множеством частных пансионов существовал в Москве и университетский благородный пансион — лучшее среднее учебное заведение в городе в то время. В 1802 году в этот пансион поступил Грибоедов (см.: Дубшан  Л. С. Из московских лет Грибоедова // Материалы, с. 19—23). В университетском же пансионе воспитывались многие будущие декабристы: И. Г. Бурцов, Ф. Ф. Вадковский, П. П. Каверин, А. З. Муравьев, П. Г. Каховский, В. Ф. Раевский, Н. И. Тургенев и др. Вспоминая о столкновении с великим князем Михаилом Павловичем в следственном комитете в 1826 году, В. Ф. Раевский рассказывал впоследствии в письме к Батенькову: «После моих ответов на вопросы великий князь Михаил Павлович спросил у меня: „Где вы учились?“ Я ответил: „В Московском благородном пансионе“. — „Вот, что я говорил... эти университеты, эти пансионы!..“» (Литературное наследство, т. 60, кн. 1, с. 73).
      В Петербурге также имелся казенный пансион — при Педагогическом институте; воспитателем этого пансиона служил В. К. Кюхельбекер.
      Первым лицеем (по названию рощи при храме Аполлона Ликейского близ Афин; в Древней Греции так называлось расположенное в этой роще государственное учебное заведение) в России был Царскосельский, открытый в 1811 году. В числе его первых выпускников были Пушкин, Кюхельбекер, Пущин. В одном из доносов Булгарина либеральные настроения характеризовались именно как «лицейский дух». «Молодой вертопрах, — доносил Булгарин, — должен при сем порицать насмешливо все поступки особ, занимающих значительные места, все меры правительства, знать наизусть или сам быть сочинителем эпиграмм, пасквилей и песен предосудительных на русском языке, а на французском — знать все самые дерзкие и возмутительные стихи и места самые сильные из революционных сочинений. Сверх того, он должен толковать о конституциях, палатах, выборах, парламентах; казаться не верующим христианским догматам и более всего представляться филантропом и русским патриотом» (Модзалевский Б. Л. Пушкин под тайным надзором. 3-е изд. Л., 1925, с. 36).
      Ланкастерские (Хлёстова перевирает это слово и по невежеству, и по своему пристрастию к картам) школы появились в России в конце 1810-х годов. (Сообщение о введении в России ланкастерского обучения см. в газете «Северная пчела», 1816, 19 августа, № 67.) В них применялся метод английского педагога Иосифа Ланкастера (1777—1838), состоящий в том, что наиболее сильные ученики выступали в качестве помощников учителя (см.: Описание способа взаимного обучения по системам Белла, Ланкастера и др., сочинение Иосифа Гамеля / Перевел с немецкого Карл Кнаппе. СПб., 1820. См. также: Греч Н. Ланкастерские школы // Сын Отечества, 1818, ч. 47, 48). Особую роль в распространении ланкастерского обучения в России играли декабристы, используя школы для революционной пропаганды. Так, в 1822 году содержание занятий в солдатской школе взаимного обучения навлекло подозрения на В. Ф. Раевского, приведшие к его аресту. В доносе говорилось, что «для обучения солдат и юнкеров вместо данных от начальства печатных литографических прописей и разных учебных книг Раевский приготовил свои рукописные прописи, поместив в оных слова: „свобода, равенство, конституция, Квирога, Вашингтон, Мирабо“ — и на уроках говорил юнкерам: „Квирога, будучи полковником, сделал в Мадриде революцию, и когда въезжал в город, то самые значительные дамы и весь народ вышли к нему навстречу и бросали цветы к ногам его“. Кюхельбекер, состоявший секретарем петербургского ланкастерского общества, так объяснял позже следственному комитету причину, вызвавшую его интерес к системе взаимного обучения: „Совершенное невежество, в котором коснеют у нас простолюдины, особенно же землепашцы“.
      В условиях аракчеевской реакции и молва о проекте „насчет лицеев, школ, гимназий“, о котором с восторгом говорит Скалозуб („Там будут лишь учить по-нашему: раз, два; А книги сохранят так, для больших оказий“), и призыв Фамусова к более „радикальным“ мерам („Уж коли зло пресечь, Собрать все книги бы да сжечь“) объективно отражали тенденцию правительственных гонений на просвещение. „Наши проповедники, — записывает в 1819 году в своем дневнике Н. И. Тургенев, — губернаторы, начальники отделений, директоры, не зная наук, но зная средства, ведущие к выгодам, восстают против просвещения. Они кричат... сожжем все книги! Если они сходны с Библиею, то они не нужны, а если ей противны, то вредны“» (см.: Нечкина, с. 363—364).
      Яркой иллюстрацией духа реакционных «превращений» явилось «дело петербургских профессоров».
К н я г и н я
                Нет, в Петербурге институт
Пе-да-го-гический, так, кажется, зовут:
Там упражняются в расколах и в безверье,
Профессоры!!
      Педагогический институт в Петербурге был открыт в 1804 году, в 1816 году он получил название Главного педагогического института, а в 1819-м был преобразован в университет. Не прошло и двух лет со времени открытия университета, как в главное правление училищ поступил донос от исполняющего обязанности попечителя Петербургского учебного округа Д. П. Рунича о том, что философские и исторические науки в университете преподаются в противном христианству духе. Вместе с доносом были переданы выписки из студенческих тетрадей по лекциям профессоров Германа и Арсеньева (по статистике), Галича (по философии) и Раупаха (по всеобщей истории). «Главное правление, — как говорится в протоколе его заседания, — с содроганием и крайним изумлением увидело, что в лекциях отвергается достоверность Священного Писания и находятся дерзкие хулы на распоряжения правительства, и, к крайнему прискорбию, убедилось в том, что сотни молодых людей под видом обучения высшим наукам систематически напитываемы были смертоносною отравою для рассеяния по всему отечеству пагубных семян неверия, богоотступничества и мятежнических правил, которые потрясли уже перед нашими глазами крепость других государств». Один из членов правления потребовал вывести вовсе из употребления все излишние науки, которые угрожают основам веры и государства.
      Среди выписок «вредоносных мыслей» значились, например, следующие.
      Из лекций профессора Германа:
      «Монарх неограничен во власти, неограничен и в благодеяниях к своему народу; но жалко, что сие место занято не ангелом, а человеком; жалко, что его наследуют люди разных характеров; что один созидает, то другой по смерти его разрушает».
      «Состояние русских крестьян показало уже, что первая причина худого состояния крестьян есть феодальная система, по коей законодатели при важнейших переменах никакого не обращали на них внимания».
      «Мнение народа есть царь царей; он дает законам более или менее силы в материальном пространстве».
      «Демократический образ правления имеет ту выгоду, что каждый гражданин в полном смысле может сказать: я человек».
      Из лекций профессора Арсеньева:
      «Народ был прежде правительства; следовательно, народ важнее правительства, и мы должны говорить о народе так, как о важнейшем предмете».
      «Человек, не уверенный в полном возмездии за труд свой, вполовину не произведет того, что в состоянии сделать человек, свободный от всяких уз принуждения. Доказано, что земля, возделанная вольными крестьянами, дает обильнейшие плоды, нежели земля одинакого качества, обработанная крепостными».
      Из лекций профессора Раупаха:
      «...Некоторые полагали рай в Сирии, другие в Армении, иные в Месопотамии, другие в Персии, а иные в Индии полагали быть раю; священные книги прочих народов, кои остались целы, из коих отрывки только имеются, совсем не упоминают о рае. Из сего явствует, что каждый народ полагал первым рождением человека собственную свою землю».
      «Всякая вера упадает со временем в той мере, как разум просвещается; что необходимо случается при умножающейся опытности».
      3, 4 и 7 ноября 1821 года обвиненные в вольнодумстве профессора предстали перед судилищем в виде заседания конференции (то есть ученого совета) университета, подвергшись унизительной процедуре ответов на письменные вопросные пункты и устному допросу, который в чрезвычайно грубой форме вел председательствующий Д. П. Рунич. Большинством голосов обвиняемые были признаны виновными. Дело было передано на рассмотрение министру духовных дел и народного просвещения. «Пагубная мысль, — писал министр в своем заключении по делу, направленному в кабинет министров, — внушенная врагом рода человеческого, приписывающая установление законных властей не от Бога, а народному соглашению, происходит от одного источника с неверием и вольномыслием... И науки, составленные на основании несчастного подмена божественных откровений человеческими выдумками, вопреки всякой истине и здравому смыслу, ограждаются пышными наименованиями учености, просвещения, образованности, собственных сил разума и тому подобными, свергают с человека все узы повиновения, разрывают связи общественные, искореняют алтари, ниспровергают престолы и обращают весь порядок благоустроенного общества в бурный хаос...» Комитет министров, в свою очередь, признал учение обвиняемых профессоров вредным, но разошелся во мнениях о мерах их наказания. Необъективность «расследования» дела была столь очевидной, что было принято решение рассмотреть его заново в особой комиссии. Однако комиссия эта так и не собралась. В 1827 году высочайше было повелено считать дело о профессорах оконченным (см.: Сухомлинов М. И. Исследования и статьи по русской литературе и просвещению, т. 1, с. 239—397).
...Он химик, он ботаник, 
Князь Федор, мой племянник.
      Под кличкой Химик в московском обществе был известен А. А. Яковлев, двоюродный брат А. И. Герцена. Писатель дал ему сочувственную характеристику в «Былом и думах»:
      «Дяди... не называли его иначе, как „Химик“, придавая этому слову порицательный смысл и подразумевая, что химия вовсе не может быть занятием порядочного человека...
      После смерти отца Химик дал отпускную несчастным одалискам, уменьшил наполовину тяжелый оброк, положенный отцом на крестьян, простил недоимки и даром отдал рекрутские квитанции, которые продавал им старик, отдавая дворовых в солдаты.
      Года через полтора он приехал в Москву, мне хотелось его видеть, я его любил за крестьян и за несправедливое недоброжелательство к нему его дядей.
      Одним утром явился к моему отцу небольшой человек в золотых очках, с большим носом, с полупотерянными волосами, с пальцами, обожженными химическими реагенциями. Отец мой встретил его холодно, колко; племянник отвечал той же монетой и не хуже чеканенной; померившись, они стали говорить о посторонних предметах с наружным равнодушием и расстались учтиво, но с затаенной злобой друг против друга. Отец мой видел, что боец ему не уступит...
      Поверхностный и со страхом пополам вольтерианизм наших отцов нисколько не был похож на материализм Химика. Его взгляд был спокойный, последовательный, оконченный; он напоминал известный ответ Лаланда Наполеону. „Кант принимает гипотезу Бога“, — сказал ему Бонапарт. „Sir, — возразил ему астроном, — мне в моих занятиях никогда не случалось нуждаться в этой гипотезе“» (Герцен А. И. Соч., т. 4, с. 110—113. См. также: Пассек Т. П. Из дальних лет. Воспоминания. М., 1963).
Ф а м у с о в
                            ...Уж коли зло пресечь:
Забрать все книги бы да сжечь.
      Возможно, в данном случае Грибоедов иронически переосмысляет одно из рассуждений Сократа в диалоге Платона «Федр».
      «Сократ. Я слышал, что в египетском Навкратисе существовало некое тамошнее древнее божество, которому посвящена была и священная птица, называемая Ибисом; имя же самого демона Февф (Тот). Он первый изобрел число, счет, геометрию, астрономию, сверх того игры в шашки и кости, а также и письмена. Царствовал тогда в Египте Фамус... Многое, говорят, высказал он Февфу по поводу искусства и за и против; рассказывать обо всем этом было бы долго. Когда дело дошло до письмен, Февф сказал: „Изучение их, царь, сделает египтян более мудрыми и более памятливыми, ибо найдено вспомогательное средство для памяти и мудрости“. Фамус сказал на это: „О великий искусник Февф... Ведь они породят в душе научившихся им забвение, вследствие недостатка упражнения в памяти, так как благодаря доверия к письму, люди станут вспоминать извне, на основании посторонних знаков, а не изнутри, сами собою. Итак, ты изобрел вспомогательное средство не для памяти, а для припоминания. Ученикам своим ты доставляешь мудрость кажущуюся, а не истинную: став, с твоей точки зрения, многознающими без изучения, люди будут считать себя многоумными, будучи по большей части неумными, а сверх того тягостными в общежитии. Вместо мудрых они станут мнимомудрыми“» (Творения Платона. Пг., 1922, т. 5, с. 160—161).
Ч а ц к и й
      В той комнате незначащая встреча:
Французик из Бордо, надсаживая грудь,
                  Собрал вокруг себя род веча
      И сказывал, как снаряжался в путь
В Россию, к варварам, со страхом и слезами;
Приехал — и нашел, что ласкам нет конца;
Ни звука русского, ни русского лица
Не встретил: будто бы в отечестве, с друзьями;
Своя провинция. — Посмотришь, вечерком
Он чувствует себя здесь маленьким царьком;
Такой же толк у дам, такие же наряды...
                   Он рад, но мы не рады.
      Вече — собрание горожан Древней Руси для обсуждения государственных и общественных дел. В проекте конституции, разработанном Н. Муравьевым, «Народное вече, состоящее из верховной думы и палаты народных представителей, облечено всею законодательною властью» (Семевский В. И. Политические и общественные идеи декабристов. СПб., 1909, с. 459).
      Монолог Чацкого, обрывающий третье действие комедии и имеющий чрезвычайно важное значение для осмысления положительной программы Грибоедова, начинается традиционным, почерпнутым в русской сатирической литературе мотивом. «На сих днях, — иронически замечалось в новиковском журнале „Трутень“, — в здешний порт прибыл из Бордо корабль; на нем, кроме самых модных товаров, привезены 24 француза, сказывающие о себе, что они все бароны, шевалье, маркизы и графы... Многие из них в превеликой ссоре жили с полициею... и ради того приехали они сюда и намерены вступить в должности учителей и гофмейстеров молодых благородных людей... Любезные сограждане, спешите нанимать сих чужестранцев для воспитания ваших детей! Поручайте немедленно будущую подпору государства сим побродягам и думайте, что вы исполнили долг родительский, когда наняли в учители французов, не узнав прежде ни звания их, ни поведения» (Трутень, 1769, 11 августа, л. XVI). Как обычно в «Горе от ума», литературная традиция, однако, преломляется через собственные жизненные наблюдения драматурга. В путевом журнале 1819 года Грибоедов описывает встречу с назойливым иностранцем в одном из персидских домов. «Разгоряченный тем, что я видел и проглотил, — пишет Грибоедов, — я перенесся за двести лет назад в нашу родину. Хозяин представился мне в виде добродушного москвитянина, угощающего приезжих из немцев, фараши (слуги. — С. Ф.) — его домочадцами, сам я — Олеарий. Крепкие напитки, сырые овощи и блюдца с сахарными брашнами — все это способствовало переселению мыслей моих в нашу седую старину, и даже увертливый красный человечек, который хотя и называется англичанином, а, право, нельзя ручаться — из каких он, этот аноним, только рассыпался в нелепых рассказах о том, что делается за морем, — я видел в нем Маржерета, выходца при Дмитрии, прозванном Самозванцем, и всякого другого бродящего иностранца того времени, который в наших теремах пил, ел, разживался и, возвратясь к своим, ругательством платил русским за русское хлебосольство. И эриванский Маржерет или Дурь-гиль-бред язвительно отзывается на счет персиян, которые не допускают его умереть с голоду» (III, 47).
      Бытовая сценка, обрисованная в начале монолога Чацкого, становится поводом к размышлению о необходимости национального возрождения в России.
            Я одаль воссылал желанья
            Смиренные, однако вслух,
Чтоб истребил Господь нечистый этот дух
Пустого, рабского, слепого подражанья;
Чтоб искру заронил Он в ком-нибудь с душой,
            Кто мог бы словом и примером
      Нас удержать, как крепкою вожжой,
От жалкой тошноты по стороне чужой.
.    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .
Воскреснем ли когда от чужевластья мод?
            Чтоб умный, бодрый наш народ
Хотя по языку нас не считал за немцев.
      Осмысление проблемы национальной самобытности, как она сознательно была поставлена Грибоедовым в «Горе от ума», характерно уже для самых первых споров о комедии. Еще в 1825 году М. А. Дмитриев обвинил Чацкого в «бранчивом патриотизме» (Вестник Европы, 1825, ч. 140, № 6, с. 113), что вызвало резкое возражение близкого к декабристским кругам критика Ореста Сомова: «Всего загадочнее для меня „бранчивый патриотизм Чацкого“. Любовь к отечеству, изливающаяся в жалобах на то, что многие сыны его отстали от коренных доблестей своих предков и, не достигши настоящей степени образования, заняли у иностранцев только то, что недостойно подражания: роскошь, моды и полуфранцузский тон разговора; негодование на то, что все чужеземное предпочитается всему отечественному, — вот „бранчивый патриотизм Чацкого“» (Сын Отечества, 1825, ч. 101, № 10, с. 191). Все критики той поры, так или иначе касавшиеся этого вопроса, обнаруживали в комедии то, что В. Ф. Одоевским названо «патриотизмом, доходящим до фанатизма» (Московский телеграф, 1825, ч. 3, № 10, с. 7), хваля или порицая это в «Горе от ума». Итог спорам такого рода подвел Н. П. Огарев в предисловии к сборнику «Русская потаенная литература» (1861): «Другая мелкая нападка критики — это на выходку Чацкого против французика из Бордо и желание перенять у китайцев „их мудрого незнанья иноземцев“. Если мы вспомним тогдашнее раболепие барства перед всем иностранным, перенимание не умственной деятельности Европы, а пошлой стороны ее жизни... то выходка Чацкого и его желание сблизиться с народом вовсе не покажутся смешны и странны, а его мысль о подражании китайцам нельзя будет добросовестно принять за серьезный проект, а просто за невольно в ум пришедшее ироническое движение, как оно и есть на самом деле» (Огарев Н. П. Избранные произведения. М., 1856, т. 2, с. 478—479).
      Однако полемика вокруг монолога о «французике из Бордо» не прекращалась и позже.
      Пристрастные суждения критиков об этом монологе порождены тем, что здесь высказаны мысли, так или иначе волновавшие русское общество на протяжении всего XIX века, — размышления о путях развития русской культуры, о ее взаимоотношениях с западной цивилизацией.
      Национальная программа, как она намечена в комедии «Горе от ума», неотделима от контекста общеполитических взглядов Грибоедова. И здесь особенно важно исторически правильно восстановить этот контекст.
      Прежде всего следует напомнить учение просветителей о законах как движущей силе исторического развития государства и об их обусловленности физической средой, климатом, формирующим национальный дух. «Закон, обязывавший московитов брить бороду и укорачивать платья, — рассуждал Монтескье, — и насилие Петра I, приказывавшего обрезать до колен длинные одежды каждого, кто входил в город, были порождением тирании. Есть средства бороться с преступлениями: это наказания; есть средства для изменения обычаев: это примеры». Судя о России издалека, Монтескье писал, однако: «Преобразования облегчались тем обстоятельством, что существовавшие нравы не соответствовали климату страны и были занесены в нее смешением разных народов и завоеваниями. Петр I сообщил европейские нравы и обычаи европейскому народу с такой легкостью, которой он и сам не ожидал. Власть климата сильнее всех иных властей» (Монтескье. Избранные произведения. М., 1955, с. 416—417).
      Возражая, в сущности, Монтескье, Карамзин иначе оценивал реформы Петра: «Жизнь человеческая кратка, а для утверждения новых обычаев требуется долговременность. Петр ограничил свое преобразование дворянством. Дотоле от сохи до престола россияне сходствовали между собою некоторыми общими признаками наружности и в обыкновениях: со времен Петровых высшие сословия отделились от низших, и русский земледелец, мещанин, купец увидел немцев в русских дворянах, ко вреду братского единодушия государственных сословий» (Карамзин Н. М. О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. Берлин, 1861, с. 31). Не следует, конечно, уравнивать взгляды Грибоедова и Карамзина, в трактате которого «О древней и новой России» содержался призыв к Александру I приблизить, по возможности, законы к «нравам народным» (основа их усматривалась в христианской религии). Отталкиваясь от воззрений просветителей, от российских споров о «климате» и «законах», Грибоедов во многом их переосмысляет.
      В такого рода убеждениях Грибоедов не был одинок. Недаром на следствии по делу декабристов Грибоедов признавался в том, что с членами тайных обществ он часто говорил о необходимости введения национальной одежды, а когда комиссия заинтересовалась, какая может быть в том цель, разъяснил: «Русского платья желал я потому, что оно красивее и покойнее фраков и мундиров, а вместе с этим полагал, что оно бы снова сблизило нас с простотою отечественных нравов, сердцу моему чрезвычайно любезных» (Щеголев П. Е. Грибоедов и декабристы. СПб., 1905, с. 17).
      «Хвост сзади, спереди какой-то чудный выем» — так Чацкий отзывается о «шутовском» фраке.
      «Фрак — мужской костюм, появившийся еще в первой половине XVIII в. в Англии, а позднее распространившийся по всей Европе. Изначально фрак предназначался для верховой езды. С этой целью полы верхней приталенной одежды отгибали назад, и наконец сложилась форма фрака — одежды, не имеющей пол, а только фалды сзади...
      Модный покрой фрака в первой половине XIX в. постоянно изменялся, и эти различия хорошо прослеживаются по десятилетиям...
      „Учитель лет 27-ми во фраке с высоким воротником, на рукавах пуфы, талия на затылке, фалды ниже колен“ — так описал фрак 20-х гг. И. И. Панаев (Барыня, 1844)» (Костюм, с. 250—252).
      Впрочем, вопрос о русском платье ставился Грибоедовым не только декларативно. Для него характерно стремление проникнуть в тайну национальной одежды, в которой отражены не одни климатические условия, но и особый склад национального духа. Писателю был близок (в известном отношении) интерес к русской одежде драматурга А. А. Шаховского. «К этому вопросу, — свидетельствовал А. А. Ярцев, — он относился серьезно и глубоко... В письме к князю Мещерскому... он рассказывал, как еще в 10-х годах он со своим другом Олениным затевал составить русские летописные листы, с прибавкой географических карт и рисунков одежд по эпохам их изменения. „Нам хотелось, — говорит он, — представя очевидно превращение бездонного мешка с прорехами и лоскутами в хитон и хламиду, а там мало-помалу в нынешние фрак и жилет, прояснить запыленную временем плетеницу человеческих понятий“» (Исторический вестник, 1883, т. 13, с. 169). «Наречия русского языка и крестьянская одежда, где и как переменяется» — такая заметка сохранилась в грибоедовских бумагах (III, 99). Возможно, что мысль эта возникла у Грибоедова не без влияния Шаховского, но характерно, что автора «Горя от ума» интересует крестьянская одежда.
      В замечании Грибоедова о крестьянской одежде важно и то, что изменение ее писатель как-то соотносит с изменением языка, т. е. пытается понять ее смысл, ее обусловленность национальным духом.
      С языком, со словом Грибоедов постоянно соотносил и понятие «ум». Так, характеризуя Ермолова, Грибоедов пишет: «Мало того, что умен, нынче все умны, но совершенно по-русски на все годен, не на одни великие дела, не на одни мелочи... Притом тьма красноречия, и не нынешнее отрывчатое, несвязное, наполеоновское риторство, его слова хоть сейчас положить на бумагу» (III, 35—36 — ср. в «Горе от ума» о Чацком: «говорит как пишет»). В примечаниях к «Необыкновенным похождениям Дементия Иванова Цикулина» Грибоедов также отмечает: «Представляем ее (рукопись. — С. Ф.) нашим читателям как удивительный пример ума и решимости простого русского народа: мы сделали весьма мало поправок в слоге, желая сохранить всю оригинальность рассказа» (III, 110—111). И конечно же, принципиально важно высказывание Чацкого об «умном, бодром народе». Несомненно, что во всех случаях речь идет не о простой смышлености, здравом смысле и т. п. Достаточно вспомнить, какое особое — «высшее» — значение придается в комедии слову «ум», чтобы в полной мере оценить продуманность и весомость этого эпитета: «умный народ».
      Умными в комедии Грибоедова названы только Чацкий и народ.
«Как европейское поставить в параллель
                С национальным, странно что-то!
Ну как перевести м а д а м   и   м а д м у а з е л ь?
Ужли  с у д а р ы н я!!» — забормотал мне кто-то...
                Вообразите, тут у всех
                На мой же счет поднялся смех.
«С у д а р ы н я! Ха! ха! ха! ха! прекрасно!
С у д а р ы н я! Ха! ха! ха! ха! ужасно!!» —
                Я, рассердясь и жизнь кляня,
                Готовил им ответ громовый;
                Но все оставили меня.
      Краткая и энергичная декларация Чацкого о необходимости сближения с «умным народом» в конце монолога вновь сменяется жанровой сценкой и опять в ней звучат традиционные сатирические мотивы. Реакция «общества» на рассуждения Чацкого соотносится с монологом Ветромаха из комедии Я. Б. Княжнина «Чудаки»:
Считаю наш язык за подлинный jargon,
И экспримировать на нем всего не можно.
Чтоб мысль свою сыскать, замучишься безбожно.
По нужде говорю я этим языком.
С лакеем, с кучером, со всем простым народом,
Где думать нужды нет. А с нашим знатным родом,
Не знав французского, я был бы дураком.
Скажите, как бы мне влюбиться было можно?
Je brule, je lenquis мне как бы то сказать
Прелестной Улиньке? — неужто бы мычать:
«Я млею, я горю!..» — fe donc...
      Ветромахи благополучно перекочевали и в послепожарную Москву. В 1819 году в «Трудах Московского общества любителей российской словесности» было напечатано «Письмо неизвестной особы» (за подписью Ш-ий), где рассказывалось: «Недавно в одном из таких обществ, в котором все, кроме воздуха, выписано из Парижа, и где, забывая на время все заботы, наши щеголи и щеголихи мечтают, что они точно в Париже, — вздумал, было, я разрушить очарование, сказавши несколько слов по-русски; признаюсь, это дерзость, но что же из того вышло? Вообразите себе шумную толпу народа, на которую вдруг обрушился громовой удар; точно такое же действие произвели мои слова... По естественному порядку разговора предметом его должен был сделаться русский язык. Нужно было присутствие духа, и я со всем жаром принялся защищать его. Два или три человека пожилых лет держали мою сторону; все прочие вооружились против меня. Я начал говорить о силе нашего языка, о его величии, богатстве — меня и слушать не хотели. „К чему там сила, — говорили одни, — где должна быть нежность?“ „Кто требует величия? — говорили другие. — Оно ничего не значит без приятности“. „Завидный язык, — повторяли молодые люди, — на котором сам Вольтер не нашел бы сказать ни одного острого слова“» (см.: Пиксанов Н. К. О языке «Горя от ума» // Ученые записки Ленинградского гос. университета. Серия филологических наук, 1955, вып. 25, № 200, с. 20—21).
      Нельзя не заметить, что самые сокровенные свои мысли по цензурным соображениям Грибоедов прикрывает в комедии фарсовыми ситуациями, традиционными и привычными для читателя. То же мы наблюдали в монологе «А судьи кто?». 
