Баллады и былины


ВАСИЛИЙ ШИБАНОВ
Князь Курбский от царского гнева бежал,
         С ним Васька Шибанов, стремянный.
Дороден был князь. Конь измученный пал.
         Как быть среди ночи туманной?
Но рабскую верность Шибанов храня,
Свого отдает воеводе коня:
         «Скачи, князь, до вражьего стану,
         Авось я пешой не отстану». 
И князь доскакал. Под литовским шатром
         Опальный сидит воевода,
Стоят в изумленье литовцы кругом,
         Без шапок толпятся у входа,
Всяк русскому витязю честь воздает;
Недаром дивится литовский народ,
         И ходят их головы кругом:
         «Князь Курбский нам сделался другом».
Но князя не радует новая честь,
         Исполнен он желчи и злобы;
Готовится Курбский царю перечесть
         Души оскорбленной зазнобы:
«Что долго в себе я таю и ношу,
То все я пространно к царю напишу,
         Скажу напрямик, без изгиба,
         За все его ласки спасибо».
И пишет боярин всю ночь напролет,
         Перо его местию дышит,
Прочтет, улыбнется, и снова прочтет,
         И снова без отдыха пишет,
И злыми словами язвит он царя,
И вот уж, когда занялася заря,
         Поспело ему на отраду
         Послание, полное яду.
Но кто ж дерзновенные князя слова
         Отвезть Иоанну возьмется?
Кому не люба на плечах голова,
         Чье сердце в груди не сожмется?
Невольно сомненья на князя нашли...
Вдруг входит Шибанов в поту и в пыли:
         «Князь, служба моя не нужна ли?
         Вишь, наши меня не догнали!»
И в радости князь посылает раба,
         Торопит его в нетерпенье:
«Ты телом здоров, и душа не слаба,
         А вот и рубли в награжденье!»
Шибанов в ответ господину: «Добро!
Тебе здесь нужнее твое серебро,
         А я передам и за муки
         Письмо твое в царские руки».
Звон медный несется, гудит над Москвой;
         Царь в смирной одежде трезвонит;
Зовет ли обратно он прежний покой
         Иль совесть навеки хоронит?
Но часто и мерно он в колокол бьет,
И звону внимает московский народ,
         И молится, полный боязни,
         Чтоб день миновался без казни.
В ответ властелину гудят терема,
         Звонит с ним и Вяземский лютый,
Звонит всей опрични кромешная тьма,
         И Васька Грязной, и Малюта,
И тут же, гордяся своею красой,
С девичьей улыбкой, с змеиной душой,
         Любимец звонит Иоаннов,
         Отверженный Богом Басманов.
Царь кончил; на жезл опираясь, идет,
         И с ним всех окольных собранье.
Вдруг едет гонец, раздвигает народ,
         Над шапкою держит посланье.
И спрянул с коня он поспешно долой,
К царю Иоанну подходит пешой
         И молвит ему, не бледнея:
         «От Курбского князя Андрея!»
И очи царя загорелися вдруг:
         «Ко мне? От злодея лихого?
Читайте же, дьяки, читайте мне вслух
         Посланье от слова до слова!
Подай сюда грамоту, дерзкий гонец!»
И в ногу Шибанова острый конец
         Жезла своего он вонзает,
         Налег на костыль — и внимает:
«Царю, прославляему древле от всех,
         Но тонущу в сквернах обильных!
Ответствуй, безумный, каких ради грех
         Побил еси добрых и сильных?
Ответствуй, не ими ль, средь тяжкой войны,
Без счета твердыни врагов сражены?
         Не их ли ты мужеством славен?
         И кто им бысть верностью равен?
Безумный! Иль мнишись бессмертнее нас,
         В небытную ересь прельщенный?
Внимай же! Приидет возмездия час,
         Писанием нам предреченный,
И аз, иже кровь в непрестанных боях
За тя, аки воду, лиях и лиях,
         С тобой пред судьею предстану!»
         Так Курбский писал к Иоанну.
Шибанов молчал. Из пронзенной ноги
         Кровь алым струилася током,
И царь на спокойное око слуги
         Взирал испытующим оком.
Стоял неподвижно опричников ряд;
Был мрачен владыки загадочный взгляд,
         Как будто исполнен печали;
         И все в ожиданье молчали.
И молвил так царь: «Да, боярин твой прав,
         И нет уж мне жизни отрадной,
Кровь добрых и сильных ногами поправ,
         Я пес недостойный и смрадный!
Гонец, ты не раб, но товарищ и друг,
И много, знать, верных у Курбского слуг,
         Что выдал тебя за бесценок!
         Ступай же с Малютой в застенок!»
Пытают и мучат гонца палачи,
         Друг к другу приходят на смену:
«Товарищей Курбского ты уличи,
         Открой их собачью измену!»
И царь вопрошает: «Ну что же гонец?
Назвал ли он вора друзей наконец?»
         «Царь, слово его все едино:
         Он славит свого господина!»
День меркнет, приходит ночная пора,
         Скрыпят у застенка ворота,
Заплечные входят опять мастера,
         Опять зачалася работа.
«Ну, что же, назвал ли злодеев гонец?»
«Царь, близок ему уж приходит конец,
         Но слово его все едино,
         Он славит свого господина:
«О князь, ты, который предать меня мог
         За сладостный миг укоризны,
О князь, я молю, да простит тебе Бог
         Измену твою пред отчизной!
Услышь меня, Боже, в предсмертный мой час,
Язык мой немеет, и взор мой угас,
         Но в сердце любовь и прощенье,
         Помилуй мои прегрешенья!
Услышь меня, Боже, в предсмертный мой час,
         Прости моего господина!
Язык мой немеет, и взор мой угас,
         Но слово мое все едино:
За грозного, Боже, царя я молюсь,
За нашу святую, великую Русь,
         И твердо жду смерти желанной!»
         Так умер Шибанов, стремянный.
1840-е годы


ЗМЕЙ  ТУГАРИН
1
Над светлым Днепром, средь могучих бояр,
         Близ стольного Киева-града,
Пирует Владимир, с ним молод и стар,
И слышен далеко звон кованых чар —
         Ой ладо, ой ладушки-ладо!
2
И молвит Владимир: «Что ж нету певцов?
         Без них мне и пир не отрада!»
И вот незнакомый из дальних рядов
Певец выступает на княжеский зов —
         Ой ладо, ой ладушки-ладо!
3
Глаза словно щели, растянутый рот,
         Лицо на лицо не похоже,
И выдались скулы углами вперед,
И ахнул от ужаса русский народ:
         «Ой рожа, ой страшная рожа!»
4
И начал он петь на неведомый лад:
         «Владычество смелым награда!
Ты, княже, могуч и казною богат,
И помнит ладьи твои дальний Царьград —
         Ой ладо, ой ладушки-ладо!
5
Но род твой не вечно судьбою храним,
         Настанет тяжелое время,
Обнимут твой Киев и пламя и дым,
И внуки твои будут внукам моим
         Держать золоченое стремя!»
6
И вспыхнул Владимир при слове таком,
         В очах загорелась досада —
Но вдруг засмеялся — и хохот кругом
В рядах прокатился, как по небу гром,—
         Ой ладо, ой ладушки-ладо!
7
Смеется Владимир, и с ним сыновья,
         Смеется, потупясь, княгиня,
Смеются бояре, смеются князья,
Удалый Попович, и старый Илья,
         И смелый Никитич Добрыня.
8
Певец продолжает: «Смешна моя весть
         И вашему уху обидна?
Кто мог бы из вас оскорбление снесть?
Бесценное русским сокровище честь,
         Их клятва: „Да будет мне стыдно!”
9
На вече народном вершится их суд,
         Обиды смывает с них поле —
Но дни, погодите, иные придут,
И честь, государи, заменит вам кнут,
         А вече — каганская воля!»
10
«Стой! — молвит Илья, — твой хоть голос и чист,
         Да песня твоя не пригожа!
Был вор Соловей, как и ты, голосист,
Да я пятерней приглушил его свист —
         С тобой не случилось бы то же!»
11
Певец продолжает: «И время придет,
         Уступит наш хан христианам,
И снова подымется русский народ,
И землю единый из вас соберет,
         Но сам же над ней станет ханом!
12
И в тереме будет сидеть он своем,
         Подобен кумиру средь храма,
И будет он спины вам бить батожьем,
А вы ему стукать да стукать челом —
         Ой срама, ой горького срама!»
13
Стой! — молвит Попович, — хоть дюжий твой рост,
         Но слушай, поганая рожа:
Зашла раз корова к отцу на погост,
Махнул я ее через крышу за хвост —
         Тебе не былó бы того же!»
14
Но тот продолжает, осклабивши пасть:
         «Обычай вы наш переймете,
На честь вы поруху научитесь класть,
И вот, наглотавшись татарщины всласть,
         Вы Русью ее назовете!
15
И с честной поссоритесь вы стариной,
         И, предкам великим на сором,
Не слушая голоса крови родной,
Вы скажете: „Станем к варягам спиной,
         Лицом повернемся к обдорам!”»
16
«Стой! — молвит, поднявшись, Добрыня, — не смей
         Пророчить такого нам горя!
Тебя я узнал из негодных речей:
Ты старый Тугарин, поганый тот змей,
         Приплывший от Черного моря!
17
На крыльях бумажных, ночною порой,
         Ты часто вкруг Киева-града
Летал и шипел, но тебя не впервой
Попотчую я каленóю стрелой —
         Ой ладо, ой ладушки-ладо!»
18
И начал Добрыня натягивать лук,
         И вот, на потеху народу,
Струны богатырской послышавши звук,
Во змея певец перекинулся вдруг
         И с шипом бросается в воду.
19
«Тьфу, гадина! — молвил Владимир и нос
         Зажал от несносного смрада,—
Чего уж он в скаредной песни не нес,
Но, благо, удрал от Добрынюшки, пес,—
         Ой ладо, ой ладушки-ладо!»
20
А змей, по Днепру расстилаясь, плывет,
         И, смехом преследуя гада,
По нем улюлюкает русский народ:
«Чай, песни теперь уже нам не споет —
         Ой ладо, ой ладушки-ладо!»
21
Смеется Владимир: «Вишь, выдумал нам
         Каким угрожать он позором!
Чтоб мы от Тугарина приняли срам!
Чтоб спины подставили мы батогам!
         Чтоб мы повернулись к обдорам!
22
Нет, шутишь! Живет наша русская Русь!
         Татарской нам Руси не надо!
Солгал он, солгал, перелетный он гусь,
За честь нашей родины я не боюсь —
         Ой ладо, ой ладушки-ладо!
23
А если б над нею беда и стряслась,
         Потомки беду перемогут!
Бывает, — примолвил свет-солнышко-князь,—
Неволя заставит пройти через грязь —
         Купаться в ней свиньи лишь могут!
24
Подайте ж мне чару большую мою,
         Ту чару, добытую в сече,
Добытую с ханом хозарским в бою,—
За русский обычай до дна ее пью,
         За древнее русское вече!
25
За вольный, за честный славянский народ!
         За колокол пью Новаграда!
И если он даже и в прах упадет,
Пусть звон его в сердце потомков живет —
         Ой ладо, ой ладушки-ладо!
26
Я пью за варягов, за дедов лихих,
         Кем русская сила подъята,
Кем славен наш Киев, кем грек приутих,
За синее море, которое их,
         Шумя, принесло от заката!»
27
И выпил Владимир — и разом кругом,
         Как плеск лебединого стада,
Как летом из тучи ударивший гром,
Народ отвечает: «За князя мы пьем!
         Ой ладо, ой ладушки-ладо!
28
Да правит по-русски он русский народ,
         А хана нам даром не надо!
И если настанет година невзгод,
Мы верим, что Русь их победно пройдет,—
         Ой ладо, ой ладушки-ладо!»
29
Пирует Владимир со светлым лицом,
         В груди богатырской отрада,
Он верит: победно мы горе пройдем,
И весело слышать ему над Днепром:
         «Ой ладо, ой ладушки-ладо!»
30
Пирует с Владимиром сила бояр,
         Пируют посадники града,
Пирует весь Киев, и молод и стар,
И слышен далеко звон кованых чар —
         Ой ладо, ой ладушки-ладо!
Вторая половина 1867 г.


ПОТОК-БОГАТЫРЬ
1
Зачинается песня от древних затей,
         От веселых пиров и обедов,
И от русых от кос, и от черных кудрей,
         И от тех ли от ласковых дедов,
Что с потехой охотно мешали дела;
От их времени песня теперь повела,
         От того ль старорусского краю,
         А чем кончится песня — не знаю.
2
У Владимира Солнышка праздник идет,
         Пированье идет, ликованье,
С молодицами гридни ведут хоровод,
         Гуслей звон и кимвалов бряцанье.
Молодицы что светлые звезды горят,
И под топот подошв, и под песенный лад,
         Изгибаяся, ходят красиво,
         Молодцы выступают на диво.
3
Но Поток-богатырь всех других превзошел:
         Взглянет — искрами словно обмечет;
Повернется направо — что сизый орел,
         Повернется налево — что кречет;
Подвигается мерно и взад и вперед,
То притопнет ногою, то шапкой махнет,
         То вдруг станет, тряхнувши кудрями,
         Пожимает на месте плечами.
4
И дивится Владимир на стройную стать,
         И дивится на светлое око:
«Никому, — говорит, — на Руси не плясать
         Супротив молодого Потока!»
Но уж поздно, встает со княгинею князь,
На три стороны в пояс гостям поклонясь,
         Всем желает довольным остаться —
         Это значит: пора расставаться.
5
И с поклонами гости уходят домой,
         И Владимир княгиню уводит,
Лишь один остается Поток молодой,
         Подбочася, по-прежнему ходит,
То притопнет ногою, то шапкой махнет,
Не заметил он, как отошел хоровод,
         Не слыхал он Владимира ласку,
         Продолжает по-прежнему пляску.
6
Вот уж месяц из-зá лесу кажет рога,
         И туманом подернулись балки,
Вот и в ступе поехала баба-яга,
         И в Днепре заплескались русалки,
В Заднепровье послышался лешего вой,
По конюшням дозором пошел домовой,
         На трубе ведьма пологом машет,
         А Поток себе пляшет да пляшет.
7
Сквозь царьградские окна в хоромную сень
         Смотрят светлые звезды, дивяся,
Как по белым стенам богатырская тень
         Ходит взад и вперед, подбочася.
Перед самой зарей утомился Поток,
Под собой уже резвых не чувствует ног,
         На мостницы как сноп упадает,
         На полтысячи лет засыпает.
8
Много снов ему снится в полтысячи лет:
         Видит славные схватки и сечи,
Красных девиц внимает радушный привет
         И с боярами судит на вече;
Или видит Владимира вежливый двор,
За ковшами веселый ведет разговор,
         Иль на ловле со князем гуторит,
         Иль в совете настойчиво спорит.
9
Пробудился Поток на Москве на реке,
         Пред собой видит терем дубовый;
Под узорным окном, в закутнóм цветнике,
         Распускается розан махровый;
Полюбился Потоку красивый цветок,
И понюхать его норовится Поток,
         Как в окне показалась царевна,
         На Потока накинулась гневно:
10
«Шеромыжник, болван, неученый холоп!
         Чтоб тебя в турий рог искривило!
Поросенок, теленок, свинья, эфиоп,
         Чертов сын, неумытое рыло!
Кабы только не этот мой девичий стыд,
Что иного словца мне сказать не велит,
         Я тебя, прощелыгу, нахала,
         И не так бы еще обругала!»
11
Испугался Поток, не на шутку струхнул:
         «Поскорей унести бы мне ноги!»
Вдруг гремят тулумбасы; идет караул,
         Гонит палками встречных с дороги;
Едет царь на коне, в зипуне из парчи,
А кругом с топорами идут палачи,—
         Его милость сбираются тешить,
         Там кого-то рубить или вешать.
12
И во гневе за меч ухватился Поток:
         «Что за хан на Руси своеволит?»
Но вдруг слышит слова: «То земной едет бог,
         То отец наш казнить нас изволит!»
И на улице, сколько там было толпы,
Воеводы, бояре, монахи, попы,
         Мужики, старики и старухи —
         Все пред ним повалились на брюхи.
13
Удивляется притче Поток молодой:
         «Если князь он, иль царь напоследок,
Что ж метут они землю пред ним бородой?
         Мы честили князей, но не эдак!
Да и полно, уж вправду ли я на Руси?
От земного нас бога Господь упаси!
         Нам Писанием велено строго
         Признавать лишь небесного Бога!»
14
И пытает у встречного он молодца:
         «Где здесь, дядя, сбирается вече?»
Но на том от испугу не видно лица:
         «Чур меня, — говорит, — человече!»
И пустился бежать от Потока бегом;
У того ж голова заходила кругом,
         Он на землю как сноп упадает,
         Лет на триста еще засыпает.
15
Пробудился Поток на другой на реке,
         На какой? не припомнит преданье.
Погуляв себе взад и вперед в холодке,
         Входит он во просторное зданье,
Видит: судьи сидят, и торжественно тут
Над преступником гласный свершается суд.
         Несомненны и тяжки улики,
         Преступленья ж довольно велики:
16
Он отца отравил, пару теток убил,
         Взял подлогом чужое именье
Да двух братьев и трех дочерей задушил —
         Ожидают присяжных решенья.
И присяжные входят с довольным лицом:
«Хоть убил, — говорят, — не виновен ни в чем!»
         Тут платками им слева и справа
         Машут барыни с криками: браво!
17
И промолвил Поток: «Со присяжными суд
         Был обычен и нашему миру,
Но когда бы такой подвернулся нам шут,
         В триста кун заплатил бы он виру!»
А соседи, косясь на него, говорят:
«Вишь, какой затесался сюда ретроград!
         Отсталóй он, то видно по платью,
         Притеснять хочет меньшую братью!»
18
Но Поток из их слов ничего не поймет,
         И в другое он здание входит;
Там какой-то аптекарь, не то патриот,
         Пред толпою ученье проводит:
Что, мол, нету души, а одна только плоть
И что если и впрямь существует Господь,
         То он только есть вид кислорода,
         Вся же суть в безначалье народа.
19
И, увидя Потока, к нему свысока
         Патриот обратился сурово:
«Говори, уважаешь ли ты мужика?»
         Но Поток вопрошает: «Какого?»
«Мужика вообще, что смиреньем велик!»
Но Поток говорит: «Есть мужик и мужик:
         Если он не пропьет урожаю,
         Я тогда мужика уважаю!»
20
«Феодал! — закричал на него патриот,—
         Знай, что только в народе спасенье!»
Но Поток говорит: «Я ведь тоже народ,
         Так за что ж для меня исключенье?»
Но к нему патриот: «Ты народ, да не тот!
Править Русью призвáн только черный народ!
         То по старой системе всяк равен,
         А по нашей лишь он полноправен!»
21
Тут все подняли крик, словно дернул их бес,
         Угрожают Потоку бедою.
Слышно: почва, гуманность, коммуна, прогресс,
         И что кто-то заеден средою.
Меж собой вперерыв, наподобье галчат,
Все об общем каком-то о деле кричат.
         И Потока с язвительным тоном
         Называют остзейским бароном.
22
И подумал Поток: «Уж, Господь борони,
         Не проснулся ли слишком я рано?
Ведь вчера еще, лежа на брюхе, они
         Обожали московского хана,
А сегодня велят мужика обожать!
Мне сдается, такая потребность лежать
         То пред тем, то пред этим на брюхе
         На вчерашнем основана духе!»
23
В третий входит он дом, и объял его страх:
         Видит, в длинной палате вонючей,
Все острижены вкруг, в сюртуках и в очках,
         Собралися красавицы кучей.
Про какие-то женские споря права,
Совершают они, засуча рукава,
         Пресловутое общее дело:
         Потрошат чье-то мертвое тело.
24
Ужаснулся Поток, от красавиц бежит,
         А они восклицают ехидно:
«Ах, какой он пошляк! ах, как он неразвит!
         Современности вовсе не видно!»
Но Поток говорит, очутясь на дворе:
«То ж бывало у нас и на Лысой Горе,
         Только ведьмы хоть голы и босы,
         Но, по крайности, есть у них косы!»
25
И что видеть и слышать ему довелось:
         И тот суд, и о Боге ученье,
И в сиянье мужик, и девицы без кос —
         Всё приводит его к заключенью:
«Много разных бывает на свете чудес!
Я не знаю, что значит какой-то прогресс,
         Но до здравого русского веча
         Вам еще, государи, далече!»
26
И так сделалось гадко и тошно ему,
         Что он нáземь как сноп упадает
И под слово прогресс, как в чаду и дыму,
         Лет на двести еще засыпает.
Пробужденья его мы теперь подождем;
Что, проснувшись, увидит, о том и споем,
         А покудова он не проспится,
         Наудачу нам петь не годится.
Начало 1871 г.


ИЛЬЯ  МУРОМЕЦ
1
Под броней с простым набором,
         Хлеба кус жуя,
В жаркий полдень едет бором
         Дедушка Илья;
2
Едет бором, только слышно,
         Как бряцает бронь,
Топчет папоротник пышный
         Богатырский конь.
3
И ворчит Илья сердито:
         «Ну, Владимир, что ж?
Посмотрю я, без Ильи-то
         Как ты проживешь?
4
Двор мне, княже, твой не диво!
         Не пиров держусь!
Я мужик неприхотливый,
         Был бы хлеба кус!
5
Но обнес меня ты чарой
         В очередь мою —
Так шагай же, мой чубарый,
         Уноси Илью!
6
Без меня других довольно:
         Сядут — полон стол!
Только лакомы уж больно,
         Любят женский пол!
7
Все твои богатыри-то,
         Значит, молодежь;
Вот без старого Ильи-то
         Как ты проживешь!
8
Тем-то я их боле стóю,
         Что забыл уж баб,
А как тресну булавою,
         Так еще не слаб!
9
Правду молвить, для княжого
         Не гожусь двора;
Погулять по свету снова
         Без того пора!
10
Не терплю богатых сеней,
         Мраморных тех плит;
От царьградских от курений
         Голова болит!
11
Душно в Киеве, что в скрине,
         Только киснет кровь!
Государыне-пустыне
         Поклонюся вновь!
12
Вновь изведаю я, старый,
         Волюшку мою —
Ну же, ну, шагай, чубарый,
         Уноси Илью!»
13
И старик лицом суровым
         Просветлел опять,
По нутру ему здоровым
         Воздухом дышать;
14
Снова веет воли дикой
         На него простор,
И смолой и земляникой
         Пахнет темный бор.
Май <?> 1871 г.


АЛЕША  ПОПОВИЧ
1
Кто веслом так ловко правит
Через аир и купырь?
Это тот Попович славный,
Тот Алеша-богатырь!
2
За плечами видны гусли,
А в ногах червленый щит,
Супротив его царевна
Полоненная сидит.
3
Под себя поджала ножки
Летник свой подобрала
И считает робко взмахи
Богатырского весла.
4
«Ты почто меня, Алеша,
В лодку песней заманил?
У меня жених есть дома,
Ты ж, похитчик, мне не мил!»
5
Но, смеясь, Попович молвит:
«Не похитчик я тебе!
Ты взошла своею волей,
Покорись своей судьбе!
6
Ты не первая попалась
В лодку, девица, мою:
Знаменитым птицеловом
Я слыву в моем краю!
7
Без силков и без приманок
Я не раз меж камышей
Голубых очеретянок
Песней лавливал моей!
8
Но в плену, кого поймаю,
Без нужды я не морю;
Покорися же, царевна,
Сдайся мне, богатырю!»
9
Но она к нему: «Алеша,
Тесно в лодке нам вдвоем,
Тяжела ей будет ноша,
Вместе ко дну мы пойдем!»
10
Он же к ней: «Смотри, царевна,
Видишь там, где тот откос,
Как на солнце быстро блещут
Стаи легкие стрекоз?
11
На лозу когда бы сели,
Не погнули бы лозы;
Ты же в лодке не тяжеле
Легкокрылой стрекозы».
12
И душистый гнет он аир,
И, скользя очеретом,
Стебли длинные купавок
Рвет сверкающим веслом.
13
Много певников нарядных
В лодку с берега глядит,
Но Поповичу царевна,
Озираясь, говорит:
14
«Птицелов ты беспощадный,
Иль тебе меня не жаль?
Отпусти меня на волю,
Лодку к берегу причаль!»
15
Он же, в берег упираясь
И осокою шурша,
Повторяет только: «Сдайся,
Сдайся, девица-душа!
16
Я люблю тебя, царевна,
Я хочу тебя добыть,
Вольной волей иль неволей
Ты должна меня любить».
17
Он весло свое бросает,
Гусли звонкие берет —
Дивным пением дрожащий
Огласился очерет.
18
Звуки льются, звуки тают...
То не ветер ли во ржи?
Не крылами ль задевают
Медный колокол стрижи?
19
Иль в тени журчат дубравной
Однозвучные ключи?
Иль ковшей то звон заздравный?
Иль мечи бьют о мечи?
20
Пламя ль блещет? Дождь ли льется?
Буря ль встала, пыль крутя?
Конь ли по полю несется?
Мать ли пестует дитя?
21
Или то воспоминанье,
Отголосок давних лет?
Или счастья обещанье?
Или смерти то привет?
22
Песню кто уразумеет?
Кто поймет ее слова?
Но от звуков сердце млеет
И кружится голова.
23
Их услыша, присмирели
Пташек резвые четы,
На тростник стрекозы сели,
Преклонилися цветы:
24
Погремок, пестрец, и шильник,
И болотная заря
К лодке с берега нагнулись
Слушать песнь богатыря.
25
Так с царевной по теченью
Он уносится меж трав,
И она внимает пенью,
Руку белую подняв.
26
Что внезапно в ней свершилось?
Тоскованье ль улеглось?
Сокровенное ль открылось?
Невозможное ль сбылось?
27
Словно давние печали
Разошлися как туман,
Словно все преграды пали
Или были лишь обман!
28
Взором любящим невольно
В лик его она впилась,
Ей и радостно и больно,
Слезы капают из глаз.
29
Любит он иль лицемерит —
Для нее то все равно,
Этим звукам сердце верит
И дрожит, побеждено.
30
И со всех сторон их лодку
Обняла речная тишь,
И куда ни обернешься —
Только небо да камыш...
Лето 1871 г.


СЛЕПОЙ
1
Князь выехал рано средь гридней своих
         В сыр-бор полеванья изведать;
Гонял он и вепрей, и туров гнедых,
Но время доспело, звон рога утих,
         Пора отдыхать и обедать.
2
В логу они свежем под дубом сидят
         И брашна примаются рушать;
И князь говорит: «Мне отрадно звучат
Ковши и братины, но песню бы рад
         Я в зелени этой послушать!»
3
И отрок озвался: «За речкою там
         Убогий мне песенник ведом;
Он слеп, но горазд ударять по струнам»;
И князь говорит: «Отыщи его нам,
         Пусть тешит он нас за обедом!»
4
Ловцы отдохнули, братины допив,
         Сидеть им без дела не любо,
Поехали дале, про песню забыв,—
Гусляр между тем на княжой на призыв
         Бредет ко знакомому дубу.
5
Он щупает посохом корни дерев,
         Плетется один чрез дубраву,
Но в сердце звучит вдохновенный напев,
И дум благодатных уж зреет посев,
         Слагается песня на славу.
6
Пришел он на место: лишь дятел стучит,
         Лишь в листьях стрекочет сорока —
Но в сторону ту, где, не видя, он мнит,
Что с гриднями князь в ожиданье сидит,
         Старик поклонился глубоко:
7
«Хвала тебе, княже, за ласку твою,
         Бояре и гридни, хвала вам!
Начать песнопенье готов я стою —
О чем же я, старый и бедный, спою
         Пред сонмищем сим величавым?
8
Что в вещем сказалося сердце моем,
         То выразить речью возьмусь ли?»
Пождал — и, не слыша ни слова кругом,
Садится на кочку, поросшую мхом,
         Персты возлагает на гусли.
9
И струн переливы в лесу потекли,
         И песня в глуши зазвучала...
Все мира явленья вблизи и вдали:
И синее море, и роскошь земли,
         И цветных камений начала,
10
Что в недрах подземия блеск свой таят,
         И чудища в море глубоком,
И в темном бору заколдованный клад,
И витязей бой, и сверкание лат —
         Всё видит духовным он оком.
11
И подвиги славит минувших он дней,
         И всё, что достойно, венчает:
И доблесть народов, и правду князей —
И милость могучих он в песне своей
         На малых людей призывает.
12
Привет полоненному шлет он рабу,
         Укор градоимцам суровым,
Насилье ж над слабым, с гордыней на лбу,
К позорному он пригвождает столбу
         Грозящим пророческим словом.
13
Обильно растет его мысли зерно,
         Как в поле ячмень золотистый;
Проснулось, что в сердце дремало давно —
Что было от лет и от скорбей темно,
         Воскресло прекрасно и чисто.
14
И лик озарен его тем же огнем,
         Как в годы борьбы и надежды,
Явилася власть на челе поднятом,
И кажутся царской хламидой на нем
         Лохмотья раздранной одежды.
15
Не пелось ему еще так никогда,
         В таком расцветанье богатом
Еще не сплеталася дум череда —
Но вот уж вечерняя в небе звезда
         Зажглася над алым закатом.
16
К исходу торжественный клонится лад,
         И к небу незрящие взоры
Возвел он, и, духом могучим объят,
Он песнь завершил — под перстами звучат
         Последние струн переборы.
17
Но мертвою он тишиной окружен,
         Безмолвье пустынного лога
Порой прерывает лишь горлицы стон,
Да слышны сквозь гуслей смолкающий звон
         Призывы далекого рога.
18
На диво ему, что собранье молчит,
         Поник головою он думной —
И вот закачалися ветви ракит,
И тихо дубрава ему говорит:
         «Ты гой еси, дед неразумный!
19
Сидишь одинок ты, обманутый дед,
         На месте ты пел опустелом!
Допиты братины, окончен обед,
Под дубом души человеческой нет,
         Разъехались гости за делом!
20
Они средь моей, средь зеленой красы
         Порскают, свой лов продолжая;
Ты слышишь, как, в след утыкая носы,
По зверю вдали заливаются псы,
         Как трубит охота княжая!
21
Ко сбору ты, старый, прийти опоздал,
         Ждать некогда было боярам,
Ты песней награды себе не стяжал,
Ничьих за нее не услышишь похвал,
         Трудился, убогий, ты даром!»
22
«Ты гой еси, гой ты, дубравушка-мать,
         Сдается, ты правду сказала!
Я пел одинок, но тужить и роптать
Мне, старому, было б грешно и нестать —
         Наград мое сердце не ждало!
23
Воистину, если б очей моих ночь
         Безлюдья от них и не скрыла,
Я песни б не мог и тогда перемочь,
Не мог от себя отогнать бы я прочь,
         Чтó душу мою охватило!
24
Пусть по следу псы, заливаясь, бегут,
         Пусть ловлею князь удоволен!
Убогому петь не тяжелый был труд,
А песня ему не в хвалу и не в суд,
         Зане он над нею не волен!
25
Она, как река в половодье, сильна,
         Как росная ночь, благотворна,
Тепла, как душистая в мае весна,
Как солнце приветна, как буря грозна,
         Как лютая смерть необорна!
26
Охваченный ею не может молчать,
         Он раб ему чуждого духа,
Вожглась ему в грудь вдохновенья печать,
Неволей иль волей он должен вещать,
         Чтó слышит подвластное ухо!
27
Не ведает горный источник, когда
         Потоком он в степи стремится,
И бьет и кипит его, пенясь, вода,
Придут ли к нему пастухи и стада
         Струями его освежиться!
28
Я мнил: эти гусли для князя звучат,
         Но песня, по мере как пелась,
Невидимо свой расширяла охват,
И вольный лился без различия лад
         Для всех, кому слушать хотелось!
29
И кто меня слушал, привет мой тому!
         Земле-государыне слава!
Ручью, что ко слову журчал моему!
Вам, звездам, мерцавшим сквозь синюю тьму!
         Тебе, мать сырая дубрава!
30
И тем, кто не слушал, мой также привет!
         Дай Бог полевать им не даром!
Дай князю без горя прожить много лет,
Простому народу без нýжды и бед,
         Без скорби великим боярам!»
Январь 1873 г.
