Иван Андреевич
КРЫЛОВ
1769—1844

РАЗБОРЧИВАЯ
НЕВЕСТА
      Невеста-девушка смышляла жениха;
               Тут нет еще греха,
      Да вот что грех: она была спесива.
Сыщи ей жениха, чтоб был хорош, умен,
И в лентах, и в чести, и молод был бы он
(Красавица была немножко прихотлива):
Ну, чтобы все имел — кто ж может все иметь?
               Еще и то заметь,
      Чтобы любить ее, а ревновать не сметь.
Хоть чудно, только так была она счастлива,
               Что женихи, как на отбор,
               Презнатные катили к ней на двор.
      Но в выборе ее и вкус и мысли тонки:
      Такие женихи другим невестам клад,
               А ей они на взгляд
      Не женихи, а женишонки!
      Ну, как ей выбирать из этих женихов?
               Тот не в чинах, другой без орденов;
А тот бы и в чинах, да жаль, карманы пусты;
      То нос широк, то брови густы;
               Тут этак, там не так;
Ну, не прийдет никто по мысли ей никак.
Посмолкли женихи, годка два перепали;
      Другие новых свах заслали:
Да только женихи середней уж руки.
               «Какие простаки! —
Твердит красавица, — по них ли я невеста?
      Ну, право, их затеи не у места!
      И не таких я женихов
      С двора с поклоном проводила;
Пойду ль я за кого из этих чудаков?
Как будто б я себя замужством торопила,
Мне жизнь девическа ничуть не тяжела:
День весела, и ночь я, право, сплю спокойно:
Так замуж кинуться ничуть мне не пристойно».
               Толпа и эта уплыла.
      Потом, отказы слыша те же,
Уж стали женихи навертываться реже.
               Проходит год,
               Никто нейдет;
Еще минул годок, еще уплыл год целой:
      К ней свах никто не шлет.
Вот наша девушка уж стала девой зрелой.
      Зачнет считать своих подруг
      (А ей считать большой досуг):
      Та замужем давно, другую сговорили;
               Ее как будто позабыли.
      Закралась грусть в красавицыну грудь.
Посмотришь: зеркало докладывать ей стало,
      Что каждый день, а что-нибудь
Из прелестей ее лихое время крало.
Сперва румянца нет; там живости в глазах;
Умильны ямочки пропали на щеках;
Веселость, резвости как будто ускользнули;
Там волоска два-три седые проглянули:
               Беда со всех сторон!
Бывало, без нее собранье не прелестно;
От пленников ее вкруг ней бывало тесно:
А ныне, ах! ее зовут уж на бостон!
Вот тут спесивица переменяет тон.
Рассудок ей велит замужством торопиться:
               Перестает она гордиться.
Как косо на мужчин девица ни глядит,
А сердце ей за нас всегда свое твердит.
      Чтоб в одиночестве не кончить веку,
Красавица, пока совсем не отцвела,
За первого, кто к ней присватался, пошла:
      И рада, рада уж была,
               Что вышла за калеку.
<1805>

МУЗЫКАНТЫ
               Сосед соседа звал откушать;
               Но умысел другой тут был:
               Хозяин музыку любил
И заманил к себе соседа певчих слушать.
Запели молодцы: кто в лес, кто по дрова,
               И у кого что силы стало.
               В ушах у гостя затрещало
               И закружилась голова.
«Помилуй ты меня, — сказал он с удивленьем, —
      Чем любоваться тут? Твой хор
                  Горланит вздор!»
«То правда, — отвечал хозяин с умиленьем, —
               Они немножечко дерут;
Зато уж в рот хмельного не берут,
               И все с прекрасным поведеньем».

               А я скажу: по мне уж лучше пей,
                  Да дело разумей.
<1808>

ПАРНАС
Когда из Греции вон выгнали богов
И по мирянам их делить поместья стали,
Кому-то и Парнас тогда отмежевали;
Хозяин новый стал пасти на нем Ослов.
      Ослы, не знаю как-то, знали,
      Что прежде Музы тут живали,
      И говорят: «Недаром нас
               Пригнали на Парнас:
      Знать, Музы свету надоели,
      И хочет он, чтоб мы здесь пели».
«Смотрите же, — кричит один, — не унывай!
      Я затяну, а вы не отставай!
               Друзья, робеть не надо!
               Прославим наше стадо
      И громче девяти сестер
Подымем музыку и свой составим хор!
А чтобы нашего не сбили с толку братства,
То заведем такой порядок мы у нас:
Коль нет в чьем голосе ослиного приятства,
      Не принимать тех на Парнас».
      Одобрили Ослы ослово
      Красно-хитро-сплетенно слово:
И новый хор певцов такую дичь занес,
               Как будто тронулся обоз,
В котором тысяча немазаных колес.
Но чем окончилось разно-красиво пенье?
               Хозяин, потеряв терпенье,
               Их всех загнал с Парнаса в хлев.
Мне хочется, невеждам не во гнев,
Весьма старинное напомнить мненье:
               Что если голова пуста,
То голове ума не придадут места.
<1808>

ЛЯГУШКИ,  ПРОСЯЩИЕ  ЦАРЯ
               Лягушкам стало не угодно
               Правление народно,
И показалось им совсем не благородно
      Без службы и на воле жить.
               Чтоб горю пособить,
      То стали у богов Царя они просить.
Хоть слушать всякий вздор богам бы и не сродно,
На сей, однако ж, раз послушал их Зевес:
Дал им Царя. Летит к ним с шумом Царь с небес,
               И плотно так он треснулся на царство,
Что ходенем пошло трясинно государство:
               Со всех Лягушки ног
               В испуге пометались,
      Кто как успел, куда кто мог,
И шепотом Царю по кельям дивовались.
И подлинно, что Царь на диво был им дан:
               Не суетлив, не вертопрашен,
               Степенен, молчалив и важен;
               Дородством, ростом великан,
      Ну, посмотреть, так это чудо!
                  Одно в Царе лишь было худо:
      Царь этот был осиновый чурбан.
Сначала, чтя его особу превысоку,
Не смеет подступить из подданных никто:
Со страхом на него глядят они, и то
Украдкой, издали, сквозь аир и осоку;
                  Но так как в свете чуда нет,
      К которому б не пригляделся свет,
То и они сперва от страху отдохнули.
Потом к Царю подползть с преданностью дерзнули;
               Сперва перед Царем ничком;
А там, кто посмелей, дай сесть к нему бочком:
Дай попытаться сесть с ним рядом;
А там, которые еще поудалей,
               К Царю садятся уж и задом.
      Царь терпит все по милости своей.
Немного погодя, посмотришь, кто захочет,
               Тот на него и вскочит.
В три дня наскучило с таким Царем житье.
               Лягушки новое челобитье,
Чтоб им Юпитер в их болотную державу
               Дал подлинно Царя на славу!
               Молитвам теплым их внемля,
Послал Юпитер к ним на царство Журавля.
Царь этот не чурбан, совсем иного нраву:
Не любит баловать народа своего;
Он виноватых ест: а на суде его
               Нет правых никого;
               Зато уж у него,
Чтó завтрак, чтó обед, чтó ужин, то расправа.
               На жителей болот
               Приходит черный год.
В Лягушках каждый день великий недочет.
С утра до вечера их Царь по царству ходит
      И всякого, кого ни встретит он,
      Тотчас засудит и — проглотит.
Вот пуще прежнего и кваканье и стон,
               Чтоб им Юпитер снова
               Пожаловал Царя инова;
Что нынешний их Царь глотает их, как мух;
Что даже им нельзя (как это ни ужасно!)
Ни носа выставить, ни квакнуть безопасно;
Что, наконец, их Царь тошнее им засух.
«Почтó ж вы прежде жить счастливо не умели?
Не мне ль, безумные, — вещал им с неба глас, —
                  Покоя не было от вас?
Не вы ли о Царе мне уши прошумели?
Вам дан был Царь? — так тот был слишком тих:
      Вы взбунтовались в вашей луже,
Другой вам дан — так этот очень лих:
Живите ж с ним, чтоб не было вам хуже!»
<1809>

ПЕТУХ  И  ЖЕМЧУЖНОЕ  ЗЕРНО
               Навозну кучу разрывая,
Петух нашел Жемчужное зерно
      И говорит: «Куда оно?
               Какая вещь пустая!
Не глупо ль, что его высоко так ценят?
А я бы, право, был гораздо боле рад
Зерну Ячменному: оно не столь хоть видно,
               Да сытно».

               Невежи судят точно так:
В чем толку не поймут, то все у них пустяк.
<1809>

СИНИЦА
      Синица на море пустилась:
              Она хвалилась,
      Что хочет море сжечь.
Расславилась тотчас о том по свету речь.
Страх обнял жителей Нептуновой столицы;
               Летят стадами птицы;
А звери из лесов сбегаются смотреть,
Как будет Океан и жарко ли гореть.
И даже, говорят, на слух молвы крылатой,
      Охотники таскаться по пирам
Из первых с ложками явились к берегам,
      Чтоб похлебать ухи такой богатой,
Какой-де откупщик и самый тороватый
      Не давывал секретарям.
Толпятся: чуду всяк заранее дивится,
Молчит и, на море глаза уставя, ждет;
      Лишь изредка иной шепнет:
«Вот закипит, вот тотчас загорится!»
Не тут-то: море не горит.
      Кипит ли хоть? и не кипит.
И чем же кончились затеи величавы?
Синица со стыдом всвояси уплыла;
      Наделала Синица славы,
               А море не зажгла.

      Примолвить к речи здесь годится,
Но ничьего не трогая лица:
      Что делом, не сведя конца,
      Не надобно хвалиться.
<1811>

ЛЖЕЦ
               Из дальних странствий возвратясь,
Какой-то дворянин (а может быть, и князь),
С приятелем своим пешком гуляя в поле,
      Расхвастался о том, где он бывал,
И к былям небылиц без счету прилыгал.
               «Нет, — говорит, — что я видал,
               Того уж не увижу боле.
                  Что здесь у вас за край?
               То холодно, то очень жарко,
То солнце спрячется, то светит слишком ярко.
                  Вот там-то прямо рай!
               И вспомнишь, так душе отрада!
               Ни шуб, ни свеч совсем не надо:
      Не знаешь век, что есть ночная тень,
И круглый божий год все видишь майский день.
               Никто там ни садит, ни сеет:
А если б посмотрел, что там растет и зреет!
Вот в Риме, например, я видел огурец:
                  Ах, мой Творец!
               И по сию не вспомнюсь пору!
      Поверишь ли? ну, право, был он с гору».
«Что за диковина! — приятель отвечал, —
На свете чудеса рассеяны повсюду;
      Да не везде их всякий примечал.
Мы сами вот теперь подходим к чуду,
Какого ты нигде, конечно, не встречал,
               И я в том спорить буду.
      Вон, видишь ли через реку тот мост,
Куда нам путь лежит? Он с виду хоть и прост,
               А свойство чудное имеет:
Лжец ни один у нас по нем пройти не смеет;
                  До половины не дойдет —
               Провалится и в воду упадет;
                  Но кто не лжет,
Ступай по нем, пожалуй, хоть в карете».
                  «А какова у вас река?»
                     «Да не мелка.
Так, видишь ли, мой друг, чего-то нет на свете!
Хоть римский огурец велик, нет спору в том,
Ведь с гору, кажется, ты так сказал о нем?»
«Гора хоть не гора, но, право, будет с дом».
                  «Поверить трудно!
      Однако ж как ни чудно,
А все чуден и мост, по коем мы пойдем.
      Что он Лжеца никак не подымает;
               И нынешней еще весной
С него обрушились (весь город это знает)
               Два журналиста да портной.
Бесспорно, огурец и с дом величиной
Диковинка, коль это справедливо».
               «Ну, не такое еще диво;
               Ведь надо знать, как вещи есть:
      Не думай, что везде по-нашему хоромы;
               Что там за домы:
      В один двоим за нужду влезть,
               И то ни стать, ни сесть!»
               «Пусть так, но все признаться должно,
                  Что огурец не грех за диво счесть,
               В котором двум усесться можно.
               Однако ж мост-ат наш каков,
Что лгун не сделает на нем пяти шагов,
                  Как тотчас в воду!
      Хоть римский твой и чуден огурец...»
«Послушай-ка, — тут перервал мой Лжец, —
Чем нá мост нам идти, поищем лучше броду».
<1811>

ВОРОНА И КУРИЦА
               Когда Смоленский Князь,
Противу дерзости искусством воружась,
               Вандалам новым сеть поставил
      И на погибель им Москву оставил,
Тогда все жители, и малый и большой,
               Часа не тратя, собралися
      И вон из стен московских поднялися,
               Как из улья пчелиный рой.
Ворона с кровли тут на эту всю тревогу
               Спокойно, чистя нос, глядит.
               «А ты что ж, кумушка, в дорогу? —
               Ей с возу Курица кричит. —
               Ведь говорят, что у порогу
                  Наш супостат».
      «Мне что до этого за дело? —
Вещунья ей в ответ. — Я здесь останусь смело.
               Вот ваши сестры — как хотят;
      А ведь Ворон ни жарят, ни варят:
      Так мне с гостьми не мудрено ужиться,
      А может быть, еще удастся поживиться
      Сырком, иль косточкой, иль чем-нибудь.
      Прощай, хохлаточка, счастливый путь!»
               Ворона подлинно осталась;
               Но вместо всех поживок ей,
Как голодом морить Смоленский стал гостей
               Она сама к ним в суп попалась.

Так часто человек в расчетах слеп и глуп.
За счастьем, кажется, ты по пятам несешься:
      А как на деле с ним сочтешься —
      Попался, как ворона в суп!
<1812>

ТРУДОЛЮБИВЫЙ МЕДВЕДЬ
Увидя, что мужик, трудяся над дугами,
      Их прибыльно сбывает с рук
      (А дуги гнут с терпеньем и не вдруг),
Медведь задумал жить такими же трудами.
      Пошел по лесу треск и стук,
      И слышно за версту проказу.
Орешника, березника и вязу
Мой Мишка погубил несметное число,
      А не дается ремесло.
Вот и́дет к мужику он попросить совета
И говорит: «Сосед, что за причина эта?
      Деревья таки я ломать могу,
      А не согнул ни одного в дугу.
Скажи, в чем есть тут главное уменье?»
      «В том, — отвечал сосед, —
      Чего в тебе, кум, вовсе нет:
               В терпенье».
<1818>

ДВЕ  БОЧКИ
      Две Бочки ехали; одна с вином,
                  Другая
                  Пустая.
Вот первая — себе без шуму и шажком
                  Плетется,
      Другая вскачь несется;
От ней по мостовой и стукотня, и гром,
                  И пыль столбом;
Прохожий к стороне скорей от страху жмется,
               Ее заслышавши издалека.
               Но как та Бочка ни громка,
А польза в ней не так, как в первой, велика.

Кто про свои дела кричит всем без умóлку,
      В том, верно, мало толку,
Кто дéлов истинно, тих часто на словах.
Великий человек лишь громок на делах,
      И думает свою он крепку думу
                  Без шуму.
<1819>

КУКУШКА  И  ПЕТУХ
«Как, милый Петушок, поешь ты громко, важно!»
      «А ты, Кукушечка, мой свет,
      Как тянешь плавно и протяжно:
Во всем лесу у нас такой певицы нет!»
«Тебя, мой куманек, век слушать я готова».
      «А ты, красавица, божусь,
Лишь только замолчишь, то жду я, не дождусь,
               Чтоб начала ты снова...
      Отколь такой берется голосок?
               И чист, и нежен, и высок!..
Да вы уж родом так: собою невелички,
               А песни, что твой соловей!»
      «Спасибо, кум; зато, по совести моей,
      Поешь ты лучше райской птички,
      На всех ссылаюсь в этом я».
Тут Воробей, случась, примолвил им: «Друзья!
      Хоть вы охрипните, хваля друг дружку, —
               Все ваша музыка плоха!..»

               За что же, не боясь греха,
               Кукушка хвалит Петуха?
               За то, что хвалит он Кукушку.
<1834>
