КНИГА  ШЕСТАЯ

ВОЛК И ПАСТУХИ 

Волк, близко обходя пастуший двор
И видя, сквозь забор, 
Что, выбрав лучшего себе барана в стаде, 
Спокойно Пастухи барашка потрошат,
А псы смирнехонько лежат, 
Сам молвил про себя, прочь уходя в досаде:
«Какой бы шум вы все здесь подняли, друзья,
Когда бы это сделал я!» 

КУКУШКА И ГОРЛИНКА 

Кукушка на суку печально куковала. 
«Чтó, кумушка, ты так грустна? — 
Ей с ветки ласково Голубка ворковала. — 
Или о том, что миновала 
У нас весна, 
И с ней любовь, спустилось солнце ниже, 
И что к зиме мы стали ближе?» — 
«Как, бедной, мне не горевать? — 
Кукушка говорит. — Будь ты сама судьею: 
Любила счастливо я нынешней весною, 
И, наконец, я стала мать; 
Но дети не хотят совсем меня и знать: 
Такой ли чаяла от них я платы! 
И не завидно ли, когда я погляжу, 
Как увиваются вкруг матери утяты, 
Как сыплют к курице дождем по зву цыпляты: 
А я, как сирота, одним одна сижу, 
И чтó есть детская приветливость, не знаю». — 
«Бедняжка! о тебе сердечно я страдаю; 
Меня бы нелюбовь детей могла убить, 
Хотя пример такой не редок; 
Скажи ж — так, стало, ты уж вывела и деток? 
Когда же ты гнездо успела свить? 
Я этого и не видала: 
Ты всё порхала, да летала». — 
«Вот вздор, чтоб столько красных дней 
В гнезде я, сидя, растеряла: 
Уж это было бы всего глупей! 
Я яица всегда в чужие гнезды клала». —
«Какой же хочешь ты и ласки от детей?» —
Ей Горлинка на то сказала. 
 
Отцы и матери! вам басни сей урок. 
Я рассказал ее не детям в извиненье:
К родителям в них непочтенье 
И нелюбовь — всегда порок; 
Но если выросли они в разлуке с вами,
И вы их вверили наемничьим рукам: 
Не вы ли виноваты сами, 
Что в старости от них утехи мало вам? 

ГРЕБЕНЬ 

Дитяти маменька расчесывать головку
Купила частый Гребешок. 
Не выпускает вон дитя из рук обновку:
Играет, иль твердит из азбуки урок;
Свои всё кудри золотые, 
Волнистые, барашком завитые 
И мягкие, как тонкий лен, 
Любуясь, Гребешком расчесывает он. 
И чтó за Гребешок? Не только не теребит,
Нигде он даже не зацепит: 
Так плавен, гладок в волосах. 
Нет Гребню и цены у мальчика в глазах. 
Случись, однако же, что Гребень затерялся.
Зарезвился мой мальчик, заигрался, 
Всклокотил волосы копной. 
Лишь няня к волосам, дитя подымет вой:
«Где Гребень мой?» 
И Гребень отыскался, 
Да только в голове ни взад он, ни вперед:
Лишь волосы до слез дерет. 
«Какой ты злой, Гребнишка!» — 
Кричит мальчишка. 
А Гребень говорит: «Мой друг, все тот же я; 
Да голова всклокочена твоя». 
Однако ж мальчик мой, от злости и досады, 
Закинул Гребень свой в реку: 
Теперь им чешутся Наяды. 
 
Видал я на своем веку, 
Что так же с правдой поступают. 
Поколе совесть в нас чиста, 
То правда нам мила, и правда нам свята, 
Ее и слушают, и принимают: 
Но только стал кривить душей, 
То правду дале от ушей. 
И всякой, как дитя, чесать волос не хочет, 
Когда их склочет. 

СКУПОЙ И КУРИЦА 

Скупой теряет всё, желая всё достать.
Чтоб долго мне примеров не искать, 
Хоть есть и много их, я в том уверен; 
Да рыться лень: так я намерен 
Вам басню старую сказать. 
 
Вот, чтó в ребячестве читал я про Скупого.
Был человек, который никакого 
Не знал ни промысла, ни ремесла, 
Но сундуки его полнели очевидно.
Он Курицу имел (как это не завидно!), 
Котора яица несла, 
Но не простые, 
А золотые. 
Иной бы и тому был рад, 
Что понемногу он становится богат;
Но этого Скупому мало: 
Ему на мысли вспало, 
Что, взрезав Курицу, он в ней достанет клад. 
И так, забыв ее к себе благодеянье, 
Неблагодарности не побоясь греха,
Еe зарезал он. И что же? В воздаянье 
Он вынул из нее простые потроха.

ДВЕ БОЧКИ 

Две Бочки ехали; одна с вином, 
Другая 
Пустая. 
Вот первая — себе без шуму и шажком
Плетется, 
Другая вскачь несется; 
От ней по мостовой и стукотня, и гром, 
И пыль столбом; 
Прохожий к стороне скорей от страху жмется, 
Ее заслышавши издалека. 
Но как та Бочка ни громка, 
А польза в ней не так, как в первой, велика.
 
Кто про свои дела кричит всем без умóлку,
В том, верно, мало толку, 
Кто дéлов истинно, — тих часто на словах, 
Великий человек лишь громок на делах,
И думает свою он крепку думу 
Без шуму. 

АЛКИД 

Алкид, Алкмены сын, 
Столь славный мужеством и силою чудесной, 
Однажды, проходя меж скал и меж стремнин
Опасною стезей и тесной, 
Увидел на пути, свернувшись, будто еж, 
Лежит, чуть видное, не знает, чтó такое. 
Он раздавить его хотел пятой. И чтó ж? 
Оно раздулося и стало боле вдвое.
От гневу вспыхнув, тут Алкид 
Тяжелой палицей своей его разит.
Глядит, 
Оно страшней становится лишь с виду: 
Толстеет, бухнет и растет, 
Застановляет солнца свет, 
И заслоняет путь собою весь Алкиду. 
Он бросил палицу, и перед чудом сим
Стал в удивленьи недвижим. 
Тогда ему Афина вдруг предстала. 
«Оставь напрасный труд, мой брат! — она сказала. —
Чудовищу сему название Раздор. 
Не тронуто, — его едва приметит взор;
Но если кто с ним вздумает сразиться, — 
Оно от браней лишь тучнее станови́тся, 
И вырастает выше гор». 

АПЕЛЛЕС И ОСЛЕНОК 

Кто самолюбием чрез меру поражен, 
Тот мил себе и в том, чем он другим смешен;
И часто тем ему случается хвалиться, 
Чего бы должен он стыдиться. 
 
С Осленком встретясь, Апеллес 
Зовет к себе Осленка в гости; 
В Осленке заиграли кости! 
Осленок хвастовством весь душит лес, 
И говорит зверям: «Как Апеллес мне скучен, 
Я им размучен: 
Ну, всё зовет к себе, где с ним ни встречусь я.
Мне кажется, мои друзья, 
Намерен он с меня писать Пегаса». — 
«Нет, — Апеллес сказал, случася близко тут, —
Намеряся писать Мидасов суд, 
Хотел с тебя списать я уши для Мидаса;
И коль пожалуешь ко мне, я буду рад. 
Ослиных мне ушей и много хоть встречалось, 
Но этаких, какими ты богат,
Не только у ослят, 
Ни даже у ослов мне видеть не случалось».

ОХОТНИК 

Как часто говорят в делах: еще успею.
Но надобно признаться в том, 
Что это говорят, спросяся не с умом,
А с леностью своею. 
Итак, коль дело есть, скорей его кончай, 
Иль после на себя ропщи, не на случáй, 
Когда оно тебя застанет невзначай. 
На это басню вам скажу я, как умею.
 
Охотник, взяв ружье, патронницу, суму, 
И друга верного по нраву и обычью,
Гектора — в лес пошел за дичью, 
Не зарядя ружья, хоть был совет ему,
Чтоб зарядил ружье он дома. 
«Вот вздор! — он говорит. — Дорога мне знакома, 
На ней ни воробья не видел я родясь;
До места ж ходу целый час, 
Так зарядить еще успею я сто раз».
Но чтó ж? Лишь вон из жила 
(Как будто бы над ним Фортуна подшутила),
По озерку 
Гуляют утки целым стадом; 
И нашему б тогда Стрелку 
Легко с полдюжины одним зарядом 
Убить, 
И на неделю с хлебом быть, 
Когда б не отложил ружья он зарядить. 
Теперь к заряду он скорее; только утки 
На это чутки: 
Пока с ружьем возился он, 
Они вскричали, встрепенулись, 
Взвились и — за леса веревкой потянулись,
А там из виду скрылись вон. 
Напрасно по лесу Стрелок потом таскался, 
Ни даже воробей ему не попадался;
А тут к беде еще беда: 
Случись тогда 
Ненастье. 
И так Охотник мой, 
Измокши весь, пришел домой 
С пустой сумой; 
А все-таки пенял не на себя, на счастье.

МАЛЬЧИК И ЗМЕЯ 

Мальчишка, думая поймать угря, 
Схватил Змею и, воззрившись, от страха 
Стал бледен, как его рубаха. 
Змея, на Мальчика спокойно посмотря:
«Послушай, — говорит, — коль ты умней 
не будешь, 
То дерзость не всегда легко тебе пройдет. 
На сей раз Бог простит; но берегись вперед 
И знай, с кем шутишь!»

ПЛОВЕЦ И МОРЕ 

На берег выброшен кипящею волной, 
Пловец с усталости в сон крепкий погрузился;
Потом, проснувшися, он Море клясть пустился.
«Ты, — говорит, — всему виной! 
Своей лукавой тишиной 
Маня к себе, ты нас прельщаешь, 
И, заманя, нас в безднах поглощаешь». 
Тут Море, на себя взяв Амфитриды вид,
Пловцу, явяся, говорит: 
«На что винишь меня напрасно! 
Плыть по водам моим ни страшно, ни опасно;
Когда ж свирепствуют морские глубины, 
Виной тому одни Эоловы сыны:
Они мне не дают покою. 
Когда не веришь мне, то испытай собою:
Как ветры будут спать, отправь ты корабли,
Я неподвижнее тогда земли». 
 
И я скажу, совет хорош, не ложно; 
Да плыть на парусах без ветру невозможно.

ОСЕЛ И МУЖИК 

Мужик на лето в огород, 
Наняв Осла, приставил 
Ворон и воробьев гонять нахальный род. 
Осел был самых честных правил: 
Ни с хищностью, ни с кражей незнаком;
Не поживился он хозяйским ни листком, 
И птицам, грех сказать, чтобы давал потачку;
Но Мужику барыш был с огорода плох. 
Осел, гоняя птиц, со всех ослиных ног, 
По всем грядам, и вдоль и поперек, 
Такую поднял скачку, 
Что в огороде всё примял и притоптал. 
Увидя тут, что труд его пропал, 
Крестьянин на спине ослиной 
Убыток выместил дубиной. 
«И ни́што! — все кричат. — Скотине поделом!
С его ль умом 
За это дело браться?» 
 
А я скажу, не с тем, чтоб за Осла вступаться;
Он, точно, виноват (с ним сделан и расчет),
Но, кажется, не прав и тот, 
Кто поручил Ослу стеречь свой огород.

ВОЛК И ЖУРАВЛЬ 

Что волки жадны, всякий знает: 
Волк, евши, никогда 
Костей не разбирает. 
За то на одного из них пришла беда: 
Он костью чуть не подавился. 
Не может Волк ни охнуть, ни вздохнуть;
Пришло хоть ноги протянуть! 
По счастью, близко тут Журавль случился. 
Вот, кой-как знаками стал Волк его манить, 
И просит горю пособить.
Журавль свой нос по шею 
Засунул к Волку в пасть, и с трудностью большею 
Кость вытащил, и стал за труд просить.
«Ты шутишь! — зверь вскричал коварный. — 
Тебе за труд? Ах, ты, неблагодарный! 
А это ничего, что свой ты долгий нос 
И с глупой головой из горла цел унес!
Поди ж, приятель, убирайся, 
Да берегись: вперед ты мне не попадайся».

ПЧЕЛА И МУХИ 

Две Мухи собрались лететь в чужие крáи 
И стали подзывать с собой туда Пчелу:
Им насказали попугаи 
О дальних сторонах большую похвалу. 
Притом же им самим казалося обидно,
Что их, на родине своей, 
Везде гоняют из гостей; 
И даже до чего (кáк людям то не стыдно,
И что они за чудаки!): 
Чтоб поживиться им не дать сластями
За пышными столами, 
Придумали от них стеклянны колпаки;
А в хижинах на них злодеи пауки. 
«Путь добрый вам, — Пчела на это отвечала, — 
А мне 
И на моей приятно стороне. 
От всех за соты я любовь себе сыскала —
От поселян и до вельмож. 
Но вы летите, 
Куда хотите! 
Везде вам будет счастье то ж: 
Не будете, друзья, нигде, не быв полезны,
Вы ни почтенны, ни любезны. 
А рады пауки лишь будут вам 
И там». 
 
Кто с пользою отечеству труди́тся,
Тот с ним легко не разлучится; 
А кто полезным быть способности лишен, 
Чужая сторона тому всегда приятна:
Не бывши гражданин, там мене прéзрен он, 
И никому его там праздность не досадна.

МУРАВЕЙ 

Какой-то Муравей был силы непомерной, 
Какой не слыхано ни в древни времена;
Он даже (говорит его историк верной)
Мог поднимать больших ячменных два зерна!
Притом и в храбрости за чудо почитался:
Где б ни завидел червяка, 
Тотчас в него впивался 
И даже хаживал один на паука. 
А тем вошел в такую славу 
Он в муравейнике своем, 
Что только и речей там было что о нем. 
Я лишние хвалы считаю за отраву; 
Но этот Муравей был не такого нраву: 
Он их любил, 
Своим их чванством мерил 
И всем им верил; 
А ими наконец так голову набил, 
Что вздумал в город показаться, 
Чтоб силой там повеличаться. 
На самый крупный с сеном воз 
Он к мужику спесиво всполз 
И въехал в город очень пышно; 
Но, ах, какой для гордости удар! 
Он думал, на него сбежится весь базар, 
Как на пожар; 
А про него совсем не слышно: 
У всякого забота там своя. 
Мой Муравей-то, взяв листок, потянет, 
То припадет он, то привстанет: 
Никто не видит Муравья. 
Уставши наконец тянуться, выправляться, 
С досадою Барбосу он сказал, 
Который у воза хозяйского лежал: 
«Не правда ль, надобно признаться, 
Что в городе у вас 
Народ без толку и без глаз? 
Возможно ль, что меня никто не примечает, 
Как ни тянусь я целый час; 
А, кажется, у нас 
Меня весь муравейник знает». 
И со стыдом отправился домой. 
 
Так думает иной 
Затейник, 
Что он в подсолнечной гремит, 
А он — дивит 
Свой только муравейник. 

ПАСТУХ И МОРЕ 

Пастух в Нептуновом соседстве близко жил:
На взморье, хижины уютной обитатель, 
Он стада малого был мирный обладатель,
И век спокойно проводил. 
Не знал он пышности, зато не знал и горя,
И долго участью своей 
Довольней, может быть, он многих был царей.
Но, видя, всякой раз, как с Моря 
Сокровища несут горами корабли, 
Как выгружаются богатые товары,
И ломятся от них анбары, 
И как хозяева их в пышности цвели, 
Пастух на то прельстился; 
Распродал стадо, дом, товаров накупил,
Сел на корабль, и за Море пустился. 
Однако же поход его не долог был;
Обманчивость, Морям природну, 
Он скоро испытал: лишь берег вон из глаз, 
Как буря поднялась; 
Корабль разбит, пошли товары кó дну, 
И он насилу спасся сам. 
Теперь опять, благодаря Морям, 
Пошел он в пастухи, лишь с разницею тою, 
Что прежде пас овец своих, 
Теперь пасет овец чужих 
Из платы. С ну́ждою, однако ж, хоть большою, 
Чего не сделаешь терпеньем и трудом?
Не спив того, не съев другова, 
Скопил деньжонок он, завелся стадом снова, 
И стал опять своих овечек пастухом. 
Вот, некогда, на берегу морском, 
При стаде он своем 
В день ясный сидя, 
И видя, 
Что на Море едва колышется вода 
(Так Море присмирело), 
И плавно к пристани бегут по ней суда:
«Мой друг! — сказал. — Опять ты денег захотело;
Но ежели моих — пустое дело! 
Ищи кого иного ты провесть, 
От нас тебе была уж честь. 
Посмотрим, как других заманишь, 
А от меня вперед копейки не достанешь».
 
Баснь эту лишним я почел бы толковать;
Но кáк здесь к слову не сказать, 
Что лучше верного держаться, 
Чем за обманчивой надеждою гоняться? 
Найдется тысячу несчастных от нее,
На одного, кто не был ей обманут, 
А мне, что говорить ни станут, 
Я буду все твердить свое:
Чтó впереди — бог весть; а чтó мое — мое!

КРЕСТЬЯНИН И ЗМЕЯ 

К Крестьянину вползла Змея 
И говорит: «Сосед! начнем жить дружно! 
Теперь меня тебе стеречься уж не нужно;
Ты видишь, что совсем другая стала я 
И кожу нынешней весной переменила». 
Однако ж Мужика Змея не убедила.
Мужик схватил обух 
И говорит: «Хоть ты и в новой коже,
Да сердце у тебя все то же». 
И вышиб из соседки дух. 
 
Когда извериться в себе ты дашь причину,
Как хочешь, ты меняй личину; 
Себя под нею не спасешь, 
И что с Змеей, с тобой случиться может то ж.

ЛИСИЦА И ВИНОГРАД 

Голодная кума Лиса залезла в сад;
В нем винограду кисти рделись. 
У кумушки глаза и зубы разгорелись, 
А кисти сочные, как яхонты, горят;
Лишь то беда, висят они высоко: 
Отколь и как она к ним ни зайдет, 
Хоть видит око, 
Да зуб неймет. 
Пробившись попусту час целой, 
Пошла и говорит с досадою: «Ну, что ж!
На взгляд-то он хорош, 
Да зелен — ягодки нет зрелой: 
Тотчас оскомину набьешь». 
ОВЦЫ И СОБАКИ 

В каком-то стаде у Овец, 
Чтоб волки не могли их более тревожить, 
Положено число Собак умножить. 
Чтó ж? Развелось их столько наконец, 
Что Овцы от волков, то правда, уцелели, 
Но и Собакам надо ж есть; 
Сперва с Овечек сняли шерсть, 
А там, по жеребью, с них шкурки полетели,
А там осталося всего Овец пять-шесть, 
И тех Собаки съели. 

МЕДВЕДЬ В СЕТЯХ 

Медведь 
Попался в сеть. 
Над смертью издали шути как хочешь смело:
Но смерть вблизи — совсем другое дело. 
Не хочется Медведю умереть. 
Не отказался бы мой Мишка и от драки,
Да весь опутан сетью он, 
А на него со всех сторон 
Рогатины, и ружья, и собаки: 
Так драка не по нем. 
Вот хочет Мишка взять умом 
И говорит ловцу: «Мой друг, какой виною
Я проступился пред тобою? 
За что моей ты хочешь головы? 
Иль веришь клеветам напрасным на медведей, 
Что злы они? Ах, мы совсем не таковы!
Я, например, пошлюсь на всех соседей, 
Что изо всех зверей мне только одному
Никто не сделает упрека, 
Чтоб мертвого я тронул человека». — 
«То правда, — отвечал на то ловец ему, —
Хвалю к усопшим я почтение такое; 
Зато, где случай ты имел, 
Живой уж от тебя не вырывался цел.
Так лучше бы ты мертвых ел 
И оставлял живых в покое». 

КОЛОС 

На ниве, зыблемый погодой, Колосок,
Увидя за стеклом в теплице 
И в неге и в добре взлелеянный цветок,
Меж тем, как он и мошек веренице, 
И бурям, и жарам, и холоду открыт,
Хозяину с досадой говорит: 
«За чтó вы, люди, так всегда несправедливы, 
Что кто умеет ваш утешить вкус, иль глаз,
Тому ни в чем отказа нет у вас; 
А кто полезен вам, к тому вы нерадивы?
Не главный ли доход твой с нивы: 
А, посмотри, в какой небрежности она!
С тех пор, как бросил ты здесь в землю семена,
Укрыл ли под стеклом когда нас от ненастья?
Велел ли нас полоть, иль согревать, 
И приходил ли нас в засуху поливать? 
Нет: мы совсем расти оставлены на счастье.
Тогда, как у тебя цветы, — 
Которыми ни сыт, ни богатеешь ты, 
Не так, как мы, закинуты здесь в поле, — 
За стеклами растут в приюте, в неге, в холе. 
Чтó если бы о нас ты столько клал забот?
Ведь в будущий бы год 
Ты собрал бы сам-сот, 
И с хлебом караван отправил бы в столицу. 
Подумай, выстрой-ка пошире нам теплицу». —
«Мой друг, — хозяин отвечал, — 
«Я вижу, ты моих трудов не примечал. 
Поверь, что главные мои о вас заботы. 
Когда б ты знал, какой мне стоило работы
Расчистить лес, удобрить землю вам: 
И не было конца моим трудам. 
Но толковать теперь ни время, ни охоты,
Ни пользы нет. 
Дождя ж и ветру ты проси себе у неба;
А если б умный твой исполнил я совет, 
То был бы без цветов, и был бы я без хлеба».
 
Так часто добрый селянин, 
Простой солдат, иль гражданин, 
Кой с кем свое сличая состоянье, 
Приходят иногда в роптанье. 
Им можно то ж почти сказать и в оправданье.

МАЛЬЧИК И ЧЕРВЯК 

Не льстись предательством ты счастие сыскать! 
У самых тех всегда в глазах предатель низок, 
Кто при нужде его не ставит в грех ласкать;
И первый завсегда к беде предатель близок.
 
Крестьянина Червяк просил его пустить 
В свой сад на лето погостить. 
Он обещал вести себя там честно, 
Не трогая плодов, листочки лишь глодать, 
И то, которые уж станут увядать. 
Крестьянин судит: «Как пристанища не дать? 
Ужли от Червяка в саду мне будет тесно?
Пускай его себе живет. 
Притом же важного убытку быть не может,
Коль он листочка два-три сгложет». 
Позволил: и Червяк на дерево ползет;
Нашел под веточкой приют от непогод;
Живет без нужды, хоть не пышно, 
И про него совсем не слышно. 
Меж тем уж золотит плоды лучистый Царь. 
Вот в самом том саду, где также спеть все стало,
Наливное, сквозное как янтарь, 
При солнце яблоко на ветке дозревало. 
Мальчишка был давно тем яблоком пленен;
Из тысячи других его заметил он:
Да доступ к яблоку мудрен. 
На яблоню Мальчишка лезть не смеет, 
Ее тряхнуть он силы не имеет, 
И, словом, яблоко достать не знает кáк. 
Ктó ж в краже Мальчику помочь взялся? Червяк.
«Послушай, — говорит? — я знаю это точно, 
Хозяин яблоки велел снимать; 
Так это яблоко обоим нам непрочно;
Однако ж я берусь его достать, 
Лишь поделись со мной. Себе ты можешь взять 
Противу моего хоть вдесятеро боле;
А мне и самой малой доли 
На целый станет век глодать». 
Условье сделано: Мальчишка согласился;
Червяк на яблоню, и работать пустился;
Он яблоко в минуту подточил. 
Но что ж в награду получил? 
Лишь только яблоко упало, 
И с семечками съел его Мальчишка мой;
А как за долей сполз Червяк долой, 
То Мальчик Червяка расплющил под пятой:
И так ни Червяка, ни яблока не стало.

ПОХОРОНЫ 

В Египте в старину велось обыкновенье, 
Когда кого хотят пышнее хоронить, 
Наемных плакальщиц пускать за гробом выть. 
Вот, некогда, на знатном погребенье 
Толпа сих плакальщиц, поднявши вой, 
Покойника от жизни скоротечной 
В дом провожала вечной 
На упокой. 
Тут странник, думая, что, в горести сердечной 
То рвется вся покойника родня, 
«Скажите, — говорит, — не рады ли б вы были, 
Когда б его вам воскресили? 
Я Маг; на это есть возможность у меня: 
Мы заклинания с собой такие носим — 
Покойник оживет сейчас». — 
«Отец! вскричали все. — Обрадуй бедных нас! 
Одной лишь милости притом мы просим, 
Чтоб суток через пять 
Он умер бы опять. 
В живом в нем не было здесь проку никакого, 
Да вряд ли будет и вперед; 
А как умрет, 
То выть по нем наймут нас, верно, снова».
 
Есть много богачей, которых смерть одна 
К чему-нибудь годна. 

ТРУДОЛЮБИВЫЙ МЕДВЕДЬ 

Увидя, что мужик, трудяся над дугами, 
Их прибыльно сбывает с рук 
(А дуги гнут с терпеньем и не вдруг), 
Медведь задумал жить такими же трудами. 
Пошел по лесу треск и стук, 
И слышно за версту проказу. 
Орешника, березника и вязу
Мой Мишка погубил несметное число, 
А не дается ремесло. 
Вот и́дет к мужику он попросить совета
И говорит: «Сосед, что за причина эта? 
Деревья таки я ломать могу, 
А не согнул ни одного в дугу. 
Скажи, в чем есть тут главное уменье?» —
«В том, — отвечал сосед, —
Чего в тебе, кум, вовсе нет:
В терпенье». 

СОЧИНИТЕЛЬ И РАЗБОЙНИК 

В жилище мрачное теней 
На суд предстали пред судей, 
В один и тот же час, Грабитель 
(Он по большим дорогам разбивал, 
И в петлю наконец попал); 
Другой был славою покрытый Сочинитель:
Он тонкий разливал в своих твореньях яд, 
Вселял безверие, укоренял разврат,
Был, как Сирена, сладкогласен, 
И, как Сирена, был опасен.
В аду обряд судебный скор; 
Нет проволóчек бесполезных: 
В минуту сделан приговор. 
На страшных двух цепях железных 
Повешены больших чугунных два котла:
В них виноватых рассадили. 
Дров под Разбойника большой костер взвалили;
Сама Мегера их зажгла, 
И развела такой ужасный пламень, 
Что трескаться стал в сводах адских камень. 
Суд к Сочинителю, казалось, был не строг:
Под ним сперва чуть тлелся огонек; 
Но там, чем далее, тем боле разгорался. 
Вот веки протекли, огонь не унимался. 
Уж под Разбойником давно костер погас:
Под Сочинителем он злей с часу́ на час. 
Не видя облегченья, 
Писатель наконец кричит среди мученья, 
Что справедливости в богах нимало нет;
Что славой он наполнил свет, 
И ежели писал немножко вольно, 
То слишком уж за то наказан больно; 
Что он не думал быть Разбойника грешней.
Тут перед ним, во всей красе своей, 
С шипящими между волос змеями, 
С кровавыми в руках бичами, 
Из адских трех сестер явилася одна.
«Несчастный! — говорит она. — 
Ты ль Провидению пеняешь? 
И ты ль с Разбойником себя равняешь? 
Перед твоей ничто его вина.
По лютости своей и злости, 
Он вреден был, 
Пока лишь жил; 
А ты... уже твои давно истлели кости,
А солнце разу не взойдет, 
Чтоб новых от тебя не осветило бед. 
Твоих творений яд не только не слабеет, 
Но, разливаяся, век от веку лютеет.
Смотри (тут свет ему узреть она дала), 
Смотри на злые все дела
Кто, осмеяв, как детские мечты, 
Супружество, начальства, власти, 
Им причитал в вину людские все напасти, 
И связи общества рвался расторгнуть? ты. 
Не ты ли величал безверье просвещеньем? 
Не ты ль в приманчивый, в прелестный вид облек
И страсти и порок? 
И вон, опоена твоим ученьем, 
Там целая страна 
Полна 
Убийствами и грабежами, 
Раздорами и мятежами, 
И до погибели доведена тобой! 
В ней каждой капли слез и крови — ты виной. 
И смел ты на богов хулой вооружиться?
А сколько впредь еще родится 
От книг твоих на свете зол! 
Терпи ж: здесь по делам тебе и казни мера!»
Сказала гневная Мегера — 
И крышкою захлопнула котел. 

ЯГНЕНОК 

Как часто я слыхал такое рассужденье:
«По мне пускай чтó хочешь говорят, 
Лишь был бы я в душе не виноват!» 
Нет; надобно еще уменье, 
Коль хочешь в людях ты себя не погубить, 
И добрую наружность сохранить. 
Красавицы! вам знать всего нужнее, 
Что слава добрая вам лучше всех прикрас,
И что она у вас 
Весеннего цветка нежнее. 
Как часто и душа и совесть в вас чиста,
Но лишний взгляд, словцо, одна неосторожность, 
Язвить злословью вас дает возможность — 
И ваша слава уж не та. 
Ужели не глядеть? Ужель не улыбаться?
Не то я говорю; но только всякой шаг
Вы свой должны обдумать так, 
Чтоб было не к чему злословью и придраться.
 
Анюточка, мой друг! 
Я для тебя и для твоих подруг 
Придумал басенку. Пока еще ребенком, 
Ты вытверди ее; не ныне, так вперед
С нее сберешь ты плод. 
Послушай, чтó случилося с Ягненком. 
Поставь свою ты куклу в уголок:
Рассказ мой будет коротóк. 
Ягненок сдуру, 
Надевши волчью шкуру, 
Пошел по стаду в ней гулять:
Ягненок лишь хотел пощеголять;
Но псы, увидевши повесу, 
Подумали, что волк пришел из лесу, 
Вскочили, кинулись к нему, свалили с ног, 
И прежде нежели опомниться он мог,
Чуть по клочкам его не расхватили. 
По счастью, пастухи, узнав, его отбили, 
Но побывать у псов не шутка на зубах:
Бедняжка от такой тревоги 
Насилу доволок в овчарню ноги;
А там он стал хиреть, потом совсем зачах,
И простонал весь век свой без умолка. 
А если бы Ягненок был умен:
И мысли бы боялся он
Похожим быть на волка.
