СТИХОТВОРЕНИЯ 1840–1892 гг.
(Основное собрание)

Из раздела «ЭЛЕГИИ И ДУМЫ»5

***

О, долго буду я, в молчаньи ночи тайной,
Коварный лепет твой, улыбку, взор случайный,
Перстам послушную волос густую прядь
Из мыслей изгонять и снова призывать;
Дыша порывисто, один, никем не зримый,
Досады и стыда румянами палимый,
Искать хотя одной загадочной черты
В словах, которые произносила ты;
Шептать и поправлять былые выраженья
Речей моих с тобой, исполненных смущенья,
И в опьянении, наперекор уму,
Заветным именем будить ночную тьму.

<1840>

***

Когда мои мечты за гранью прошлых дней 
Найдут тебя опять за дымкою туманной, 
Я плачу сладостно, как первый иудей 
На рубеже земли обетованной. 

Не жаль мне детских игр, не жаль мне тихих снов, 
Тобой так сладостно и больно возмущенных 
В те дни, как постигал я первую любовь 
По бунту чувств неугомонных, 

По сжатию руки, по отблеску очей,
Сопровождаемым то вздохами, то смехом,
По ропоту простых, незначащих речей,
Лишь нам звучавших страсти эхом. 

<1840>

***

Постой! здесь хорошо! зубчатой и широкой
Каймою тень легла от сосен в лунный свет...
Какая тишина! Из-за горы высокой
Сюда и доступа мятежным звукам нет.

Я не пойду туда, где камень вероломный,
Скользя из-под пяты с отвесных берегов,
Летит на хрящ морской; где в море вал огромный
Придет — и убежит в объятия валов.

Одна передо мной, под мирными звездами,
Ты здесь, царица чувств, властительница дум...
А там придет волна — и грянет между нами...
Я не пойду туда: там вечный плеск и шум!

<1847>, 1855

***

Я знаю, гордая, ты любишь самовластье; 
Тебя в ревнивом сне томит чужое счастье; 
Свободы смелый лик и томный взор любви 
Манят наперерыв желания твои. 
Чрез всю толпу рабов у пышной колесницы 
Я взгляд лукавый твой под бархатом ресницы 
Давно прочел, давно — и разгадал с тех пор, 
Где жертву новую твой выбирает взор. 
Несчастный юноша! давно ль, веселья полный, 
Скользил его челнок, расталкивая волны? 
Смотри, как счастлив он, как волен... 
он — ничей;
Лобзает ветр один руно его кудрей. 
Рука, окрепшая в труде однообразном, 
Минула берега, манящие соблазном. 
Но горе! ты поёшь; на зыбкое стекло 
Из ослабевших рук упущено весло; 
Он скован, — ты поешь, ты блещешь красотою, 
Для взоров божество — сирена под водою. 

Июль 1847 

***

Ее не знает свет, — она еще ребенок; 
Но очерк головы у ней так чист и тонок, 
И столько томности во взгляде кротких глаз, 
Что детства мирного последний близок час. 
Дохнет тепло любви, — младенческое око 
Лазурным пламенем засветится глубоко, 
И гребень, ласково-разборчив, будто сам 
Пойдет медлительней по пышным волосам, 
Персты румяные, бледнея, подлиннеют... 
Блажен, кто замечал, как постепенно зреют 
Златые гроздия, и знал, что, виноград 
Сбирая, он вопьет их сладкий аромат! 

<1847> 

***

Эх, шутка-молодость! Кáк новый, ранний снег 
Всегда и чист и свеж! Царица тайных нег, 
Луна зеркальная над древнею Москвою 
Одну выводит ночь блестящей за другою. 
Что, все ли улеглись, уснули? Не пора ль?.. 
На сердце жар любви, и трепет, и печаль!.. 
Бегу! Далекие, как бы в вознагражденье, 
Шлют звезды в инее свое изображенье. 
В сияньи полночи безмолвен сон Кремля. 
Под быстрою стопой промерзлая земля 
Звучит, и по крутой, хотя недавней стуже 
Доходит бой часов порывистей и туже. 
Бегу! Нигде огня, — соседи полегли, 
И каждый звук шагов, раздавшийся вдали, 
Иль тени на стене блестящей колыханье 
Мне напрягает слух, прервав мое дыханье. 

<1847> 

***

Лозы мои за окном разрослись живописно и даже 
Свет отнимают. Смотри, вот половина окна
Верхняя темною зеленью листьев покрыта; меж ними, 
Будто нарочно, в окне кисть начинает желтеть.
Милая, полно, не трогай!.. К чему этот дух разрушенья! 
Ты доставать виноград высунешь руку на двор, —
Белую, полную ручку легко распознают соседи, 
Скажут: она у него в комнате тайно была.

<1847> 

***

Тебе в молчании я простираю руку
И детских укоризн в грядущем не страшусь.
Ты втайне поняла души смешную муку,
Усталых прихотей ты разгадала скуку;
Мы вместе — и судьбе я молча предаюсь.

Без клятв и клеветы ребячески-невинной
Сказала жизнь за нас последний приговор.
Мы оба молоды, но с радостью старинной
Люблю на локон твой засматриваться длинный;
Люблю безмолвных уст и взоров разговор.

Как в дни безумные, как в пламенные годы,
Мне жизни мировой святыня дорога;
Люблю безмолвие полунощной природы,
Люблю ее лесов лепечущие своды,
Люблю ее степей алмазные снега.

И снова мне легко, когда, святому звуку
Внимая не один, я заживо делюсь;
Когда, за честный бой с тенями взяв поруку,
Тебе в молчании я простираю руку
И детских укоризн в грядущем не страшусь.

<1847> 

***

Не говори, мой друг: «Она меня забудет, 
Изменчив времени всемощного полет; 
Измученной души напрасный жар пройдет, 
И образ роковой преследовать не будет 
Очей задумчивых; свободней и смелей 
Вздохнет младая грудь; замедленных речей 
Польется снова ток блистательный и сладкой; 
Ланиты расцветут — и в зеркало украдкой 
Невольно станет взор с вопросом забегать, — 
Опять весна в груди — и счастие опять». 
Мой милый, не лелей прекрасного обмана: 
В душе мечтательной смертельна эта рана. 
Видал ли ты в лесах под тению дубов 
С винтовками в руках засевших шалунов, 
Когда с холмов крутых, окрестность оглашая, 
Несется горячо согласных гончих стая 
И, праздным юношам дриад жестоких дань, 
Уже из-за кустов выскакивает лань? 
Вот-вот и выстрелы — и в переливах дыма 
Еще быстрее лань, как будто невредима, 
Проклятьям вопреки и хохоту стрелков, 
Уносится во мглу безбрежную лесов, — 
Но ловчий опытный уж на позыв победный 
К сомкнувшимся губам рожок подносит медный. 

<1854> 

***

Не спится. Дай зажгу свечу. К чему читать?
Ведь снова не пойму я ни одной страницы — 
И яркий белый свет начнет в глазах мелькать, 
И ложных призраков заблещут вереницы. 

За что ж? Что сделал я? Чем грешен пред тобой? 
Ужели помысел мне должен быть укором, 
Что так язвительно смеется призрак твой 
И смотрит на меня таким тяжелым взором? 

<1854> 

***

Под небом Франции, среди столицы света, 
Где так изменчива народная волна, 
Не знаю отчего грустна душа поэта 
И тайной скорбию мечта его полна. 

Каким-то чуждым сном весь блеск несется мимо, 
Под шум ей грезится иной, далекий край; 
Так древле дикий скиф средь праздничного Рима 
Со вздохом вспоминал свой северный Дунай. 

О Боже, перед кем везде страданья наши 
Как звезды по небу полночному горят, 
Не дай моим устам испить из горькой чаши 
Изгнанья мрачного по капле жгучий яд! 

1856

Смерти

Когда, измучен жаждой счастья 
И громом бедствий оглушен, 
Со взором, полным сладострастья, 
В тебе последнего участья 
Искать страдалец обречен, — 

Не верь, суровый ангел Бога,
Тушить свой факел погоди.
О, как в страданьи веры много!
Постой! безумная тревога
Уснет в измученной груди.

Придет пора — пора иная:
Повеет жизни благодать,
И будет тот, кто, изнывая,
В тебе встречал предтечу рая,
Перед тобою трепетать.

Но кто не молит и не просит,
Кому страданье не дано,
Кто жизни злобно не поносит,
А молча, сознавая, носит
Твое могучее зерно,

Кто дышит с равным напряженьем, — 
Того, безмолвна, посети, 
Повея полным примиреньем, 
Ему предстань за сновиденьем 
И тихо вежды опусти. 

Конец 1856 или начало 1857

Одинокий дуб

Смотри, — синея друг за другом,
Каким широким полукругом
Уходят правнуки твои!
Зачем же тенью благотворной
Все кружишь ты, старик упорный,
По рубежам родной земли?

Когда ж неведомым страданьям,
Когда жестоким испытаньям
Придет медлительный конец?
Иль вечно понапрасну годы
Рукой суровой непогоды
Упрямый щиплют твой венец?

И под изрытою корою
Ты полон силой молодою.
Так старый витязь, сверстник твой,
Не остывал душой с годами
Под иззубренною мечами,
Давно заржавленной броней.

Все дальше, дальше с каждым годом
Вокруг тебя незримым ходом
Ползет простор твоих корней,
И, в их кривые промежутки
Гнездясь, с пригорка незабудки
Глядят смелее в даль степей.

Когда же, вод взломав оковы,
Весенний ветр несет в дубровы
Твои поблеклые листы,
С ним вести на простор широкий,
Что жив их пращур одинокий,
Ко внукам посылаешь ты.

<1856>

Италия 

Италия, ты сердцу солгала!
Как долго я в душе тебя лелеял, —
Но не такой мечта тебя нашла,
И не родным мне воздух твой повеял.

В твоих степях любимый образ мой
Не мог, опять воскреснувши, не вырость;
Сын севера, люблю я шум лесной
И зелени растительную сырость.

Твоих сынов паденье и позор
И нищету увидя, содрогаюсь;
Но иногда, суровый приговор
Забыв, опять с тобою примиряюсь.

В углах садов и старческих руин
Нередко жар я чувствую мгновенный
И слушаю — и кажется, один
Я слышу гимн Сивиллы вдохновенной.

В подобный миг чужие небеса
Неведомой мне в душу веют силой,
И я люблю, увядшая краса,
Твой долгий взор, надменный и унылый,

И ящериц, мелькающих кругом,
И негу их на нестерпимом зное,
И страстного кумира под плющом
Раскидистым увечье вековое.

Между 1856 и 1858

На развалинах цезарских палат

Над грудой мусора, где плющ тоскливо вьется, 
Над сводами глухих и темных галерей 
В груди моей сильней живое сердце бьется, 
И в жилах кровь бежит быстрей.

Пускай вокруг меня, тяжелые громады, 
Из праха восстают и храмы, и дворцы, 
И драгоценные пестреют колоннады, 
И воскресают мертвецы,

И шум на площади, и женщин вереница, 
И вновь увенчанный святой алтарь горит, 
И из-под новых врат златая колесница 
К холму заветному спешит. 

Нет! нет! не ослепишь души моей тревожной! 
Пускай я не дерзну сказать: «Ты не велик», 
Но, Рим, я радуюсь, что грустный и ничтожный 
Ты здесь у ног моих приник! 

Безжалостный квирит, тебя я ненавижу 
За то, что на земле ты видел лишь себя, 
И даже в зрелищах твоих кровавых вижу, 
Что музы прокляли тебя. 

Напрасно лепетал ты эллинские звуки: 
Ты смысла тайного речей не разгадал 
И на учителя безжалостные руки, 
Палач всемирный, подымал. 

Законность измерял ты силою великой — 
Что ж сиротливо так безмолвствуешь теперь? 
Ты сам, бездушный Рим, пал жертвой силы дикой, 
Как устаревший хищный зверь. 

И вот растерзаны блестящие одежды, 
В тумане утреннем развалина молчит, 
И трупа буйного, жестокого невежды 
Слезой камена не почтит. 

Между 1856 и 1858

***

Пойду навстречу к ним знакомою тропою.
Какою нежною, янтарною зарею
Сияют небеса, нетленные, как рай.
Далеко выгнулся земли померкший край,
Прохлада вечера и дышит и не дышит
И колос зреющий едва-едва колышет.
Нет, дальше не пойду: под сению дубов
Всю ночь, всю эту ночь я просидеть готов,
Смотря в лицо зари иль вдоль дороги серой...
Какою молодой и безграничной верой
Опять душа полна! Кáк в этой тишине
Всем, всем, что жизнь дала, довольная вполне,
Иного уж она не требует удела.
Собака верная у ног моих присела
И, ухо чуткое насторожив слегка,
Глядит на медленно ползущего жука.
Иль мне послышалось? — В подобные мгновенья
Вдали колеблются и звуки, и виденья.
Нет, точно — издали доходит до меня
Нетерпеливый шаг знакомого коня.

<1859>

Старые письма 

Давно забытые, под легким слоем пыли,
Черты заветные, вы вновь передо мной
И в час душевных мук мгновенно воскресили
Всё, что давно-давно утрачено душой.

Горя огнем стыда, опять встречают взоры
Одну доверчивость, надежду и любовь,
И задушевных слов поблекшие узоры
От сердца моего к ланитам гонят кровь.

Я вами осужден, свидетели немые
Весны души моей и сумрачной зимы.
Вы те же светлые, святые, молодые,
Как в тот ужасный час, когда прощались мы.

А я доверился предательскому звуку —
Как будто вне любви есть в мире что-нибудь! —
Я дерзко оттолкнул писавшую вас руку,
Я осудил себя на вечную разлуку
И с холодом в груди пустился в дальний путь.

Зачем же с прежнею улыбкой умиленья
Шептать мне о любви, глядеть в мои глаза?
Души не воскресит и голос всепрощенья,
Не смоет этих строк и жгучая слеза.

1859(?)

***

О нет, не стану звать утраченную радость,
Напрасно горячить скудеющую кровь;
Не стану кликать вновь забывчивую младость
И спутницу ее безумную любовь.

Без ропота иду навстречу вечной власти,
Молитву затвердя горячую одну:
Пусть тот осенний ветр мои погасит страсти,
Что каждый день с чела роняет седину.

Пускай с души больной, борьбою утомленной,
Без грохота спадет тоскливой жизни цепь,
И пусть очнусь вдали, где к речке безыменной
От голубых холмов бежит немая степь,

Где с дикой яблонью убором спорит слива,
Где тучка чуть ползет, воздушна и светла,
Где дремлет над водой поникнувшая ива
И вечером, жужжа, к улью летит пчела.

Быть может — вечно вдаль с надеждой смотрят очи! —
Там ждет меня друзей лелеющий союз,
С сердцами чистыми, как месяц полуночи,
С душою чуткою, как песни вещих муз.

Там наконец я все, чего душа алкала,
Ждала, надеялась, на склоне лет найду
И с лона тихого земного идеала
На лоно вечности с улыбкой перейду.

<1857>

***

Окна в решетках, и сумрачны лица,
Злоба глядит ненавистно на брата;
Я признаю твои стены, темница, —
Юности пир ликовал здесь когда-то.

Что ж там мелькнуло красою нетленной?
Ах, то цветок мой весенний, любимый!
Как уцелел ты, засохший, смиренный,
Тут, под ногами толпы нелюдимой?

Радость сияла, чиста безупречно, 
В час, как тебя обронила невеста. 
Нет, не покину тебя бессердечно, 
Здесь, у меня на груди тебе место. 

<1882>

***

Не первый год у этих мест
Я в час вечерний проезжаю,
И каждый раз гляжу окрест,
И над березами встречаю
Все тот же золоченый крест.

Среди зеленой густоты 
Карнизов обветшалых пятна, 
Внизу могилы и кресты, 
И мне — мне кажется понятно, 
Чтó шепчут куполу листы. 

Еще колеблясь и дыша 
Над дорогими мертвецами, 
Стремлюсь куда-то, вдаль спеша, 
Но встречу с тихими гробами 
Смиренно празднует душа. 

<1864>

***

Томительно-призывно и напрасно
Твой чистый луч передо мной горел;
Немой восторг будил он самовластно,
Но сумрака кругом не одолел.

Пускай клянут, волнуяся и споря,
Пусть говорят: то бред души больной;
Но я иду по шаткой пене моря
Отважною, нетонущей ногой.

Я пронесу твой свет чрез жизнь земную; 
Он мой — и с ним двойное бытие
Вручила ты, и я — я торжествую 
Хотя на миг бессмертие твое. 

<1871>

***

Ты отстрадала, я еще страдаю, 
Сомнением мне суждено дышать, 
И трепещу, и сердцем избегаю 
Искать того, чего нельзя понять. 

А был рассвет! Я помню, вспоминаю 
Язык любви, цветов, ночных лучей. — 
Как не цвести всевидящему маю 
При отблеске родном таких очей! 

Очей тех нет — и мне не страшны гробы, 
Завидно мне безмолвие твое, 
И, не судя ни тупости, ни злобы, 
Скорей, скорей в твое небытие! 

4 ноября 1878

Alter ego6

Как лилея глядится в нагорный ручей, 
Ты стояла над первою песней моей, 
И была ли при этом победа, и чья, — 
У ручья ль от цветка, у цветка ль от ручья? 

Ты душою младенческой все поняла, 
Что мне высказать тайная сила дала, 
И хоть жизнь без тебя суждено мне влачить, 
Но мы вместе с тобой, нас нельзя разлучить. 

Та трава, что вдали на могиле твоей, 
Здесь, на сердце, чем старе оно, тем свежей, 
И я знаю, взглянувши на звезды порой, 
Что взирали на них мы как боги с тобой. 

У любви есть слова, те слова не умрут. 
Нас с тобой ожидает особенный суд; 
Он сумеет нас сразу в толпе различить, 
И мы вместе придем, нас нельзя разлучить! 

Январь 1878

Среди звезд

Пусть мчитесь вы, как я покорны мигу,
Рабы, как я, мне прирожденных числ,
Но лишь взгляну на огненную книгу,
Не численный я в ней читаю смысл.

В венцах, лучах, алмазах, как калифы,
Излишние средь жалких нужд земных,
Незыблемой мечты иероглифы,
Вы говорите: «Вечность — мы, ты — миг.

Нам нет числа. Напрасно мыслью жадной
Ты думы вечной догоняешь тень;
Мы здесь горим, чтоб в сумрак непроглядный
К тебе просился беззакатный день.

Вот почему, когда дышать так трудно,
Тебе отрадно так поднять чело
С лица земли, где все темно и скудно,
К нам, в нашу глубь, где пышно и светло».

22 ноября 1876

***

Die Gleichmäßigkeit des Laufes 
der Zeit in allen Köpfen beweist
mehr, als irgend etwas, daß wir
Alle in denselben Traum ver-
senkt sind, ja daß es Ein Wesen
ist, welches ihn traumt.
Schopenhauer7

1

Измучен жизнью, коварством надежды, 
Когда им в битве душой уступаю, 
И днем и ночью смежаю я вежды 
И как-то странно порой прозреваю. 

Еще темнее мрак жизни вседневной, 
Как после яркой осенней зарницы, 
И только в небе, как зов задушевный, 
Сверкают звезд золотые ресницы. 

И так прозрачна огней бесконечность, 
И так доступна вся бездна эфира, 
Что прямо смотрю я из времени в вечность 
И пламя твое узнаю, солнце мира. 

И неподвижно на огненных розах 
Живой алтарь мирозданья курится, 
В его дыму, как в творческих грезах, 
Вся сила дрожит и вся вечность снится. 

И все, что мчится по безднам эфира, 
И каждый луч, плотскóй и бесплотный, — 
Твой только отблеск, о солнце мира, 
И только сон, только сон мимолетный. 

И этих грез в мировом дуновеньи 
Как дым несусь я и таю невольно, 
И в этом прозреньи, и в этом забвеньи 
Легко мне жить и дышать мне не больно. 

2

В тиши и мраке таинственной ночи
Я вижу блеск приветный и милый,
И в звездном хоре знакомые очи
Горят в степи над забытой могилой.

Трава поблекла, пустыня угрюма,
И сон сиротлив одинокой гробницы,
И только в небе, как вечная дума,
Сверкают звезд золотые ресницы.

И снится мне, что ты встала из гроба,
Такой же, какой ты с земли отлетела,
И снится, снится: мы молоды оба,
И ты взглянула, как прежде глядела.

1864 (?)

Ничтожество

Тебя не знаю я. Болезненные крики
На рубеже твоем рождала грудь моя,
И были для меня мучительны и дики
Условья первые земного бытия.

Сквозь слез младенческих обманчивой улыбкой
Надежда озарить сумела мне чело,
И вот всю жизнь с тех пор, ошибка за ошибкой,
Я все ищу добра — и нахожу лишь зло.

И дни сменяются утратой и заботой
(Не все ль равно: один иль много этих дней!),
Хочу тебя забыть над тяжкою работой,
Но миг — и ты в глазах с бездонностью своей.

Что ж ты? Зачем? — Молчат и чувства и познанье.
Чей глаз хоть заглянул на роковое дно?
Ты — это ведь я сам. Ты только отрицанье
Всего, что чувствовать, что мне узнать дано.

Что ж я узнал? Пора узнать, что в мирозданьи,
Куда ни обратись, — вопрос, а не ответ;
А я дышу, живу и понял, что в незнаньи
Одно прискорбное, но страшного в нем нет.

А между тем, когда б в смятении великом
Срываясь, силой я хоть детской обладал,
Я встретил бы твой край тем самым резким криком,
С каким я некогда твой берег покидал.

1880 

Добро и зло

Два мира властвуют от века,
Два равноправных бытия:
Один объемлет человека,
Другой — душа и мысль моя.

И как в росинке чуть заметной
Весь солнца лик ты узнаешь,
Так слитно в глубине заветной
Все мирозданье ты найдешь.

Не лжива юная отвага: 
Согнись над роковым трудом — 
И мир свои раскроет блага; 
Но быть не мысли божеством. 

И даже в час отдохновенья,
Подъемля потное чело,
Не бойся горького сравненья
И различай добро и зло.

Но если на крылах гордыни
Познать дерзаешь ты как бог,
Не заноси же в мир святыни
Своих невольничьих тревог.

Пари всезрящий и всесильный, 
И с незапятнанных высот 
Добро и зло, как прах могильный, 
В толпы людские отпадет. 

14 сентября 1884 

Смерти

Я в жизни обмирал и чувство это знаю,
Где мукам всем конец и сладок томный хмель;
Вот почему я вас без страха ожидаю,
Ночь безрассветная и вечная постель! 

Пусть головы моей рука твоя коснется
И ты сотрешь меня со списка бытия,
Но пред моим судом, покуда сердце бьется, 
Мы силы равные, и торжествую я. 

Еще ты каждый миг моей покорна воле,
Ты тень у ног моих, безличный призрак ты; 
Покуда я дышу — ты мысль моя, не боле,
Игрушка шаткая тоскующей мечты. 

<1884> 


***

Не тем, Господь, могуч, непостижим
Ты пред моим мятущимся сознаньем,
Что в звездный день твой светлый серафим
Громадный шар зажег над мирозданьем

И мертвецу с пылающим лицом
Он повелел блюсти твои законы,
Все пробуждать живительным лучом,
Храня свой пыл столетий миллионы.

Нет, ты могуч и мне непостижим
Тем, что я сам, бессильный и мгновенный,
Ношу в груди, как оный серафим,
Огонь сильней и ярче всей вселенной.

Меж тем как я — добыча суеты,
Игралище ее непостоянства, —
Во мне он вечен, вездесущ, как ты,
Ни времени не знает, ни пространства.

1879 

***

Жизнь пронеслась без явного следа.
Душа рвалась — кто скажет мне куда?
С какой заране избранною целью?
Но все мечты, все буйство первых дней
С их радостью — всё тише, всё ясней
К последнему подходят новоселью.

Так, заверша беспутный свой побег,
С нагих полей летит колючий снег,
Гонимый ранней, буйною метелью,
И, на лесной остановясь глуши,
Сбирается в серебряной тиши
Глубокой и холодною постелью.

1864 


Ласточки

Природы праздный соглядатай,
Люблю, забывши все кругом, 
Следить за ласточкой стрельчатой
Над вечереющим прудом. 

Вот понеслась и зачертила —
И страшно, чтобы гладь стекла 
Стихией чуждой не схватила 
Молниевидного крыла. 

И снова то же дерзновенье
И та же темная струя, —
Не таково ли вдохновенье
И человеческого я? 

Не так ли я, сосуд скудельный, 
Дерзаю на запретный путь,
Стихии чуждой, запредельной,
Стремясь хоть каплю зачерпнуть? 

<1884>

Осень

Как грустны сумрачные дни 
Беззвучной осени и хладной!
Какой истомой безотрадной
К нам в душу просятся они! 

Но есть и дни, когда в крови 
Золотолиственных уборов 
Горящих осень ищет взоров
И знойных прихотей любви. 

Молчит стыдливая печаль,
Лишь вызывающее слышно,
И, замирающей так пышно, 
Ей ничего уже не жаль. 

8 октября 1883 

***

Учись у них — у дуба, у березы.
Кругом зима. Жестокая пора!
Напрасные на них застыли слезы,
И треснула, сжимаяся, кора.

Все злей метель и с каждою минутой
Сердито рвет последние листы,
И за сердце хватает холод лютый;
Они стоят, молчат; молчи и ты!

Но верь весне. Ее промчится гений,
Опять теплом и жизнию дыша.
Для ясных дней, для новых откровений
Переболит скорбящая душа.

31 декабря 1883 

***

Солнце садится, и ветер утихнул летучий,
Нет и следа тех огнями пронизанных туч;
Вот на окраине дрогнул живой и нежгучий,
Всю эту степь озаривший и гаснущий луч. 

Солнца уж нет, нет и дня неустанных стремлений,
Только закат будет долго чуть зримо гореть;
О, если б небо судило без тяжких томлений 
Так же и мне, оглянувшись на жизнь, умереть! 

29 апреля 1883 

***

Страницы милые опять персты раскрыли;
Я снова умилен и трепетать готов,
Чтоб ветер иль рука чужая не сронили
Засохших, одному мне ведомых цветов.

О, как ничтожно все! От жертвы жизни целой,
От этих пылких жертв и подвигов святых —
Лишь тайная тоска в душе осиротелой
Да тени бледные у лепестков сухих.

Но ими дорожит мое воспоминанье;
Без них все прошлое — один жестокий бред,
Без них — один укор, без них — одно терзанье,
И нет прощения, и примиренья нет!

29 мая 1884 

***

Еще одно забывчивое слово, 
Еще один случайный полувздох —
И тосковать я сердцем стану снова,
И буду я опять у этих ног. 

Душа дрожит, готова вспыхнуть чище, 
Хотя давно угас весенний день.
И при луне на жизненном кладбище 
Страшна и ночь, и собственная тень. 

<1884> 

***

Кровию сердца пишу я к тебе эти строки,
Видно, разлуки обоим несносны уроки,
Видно, больному напрасно к свободе стремиться,
Видно, к давно прожитому нельзя воротиться,
Видно, во всем, что питало горячку недуга,
Легче и слаще вблизи упрекать нам друг друга. 

<1884> 

Севастопольское братское кладбище 

Какой тут дышит мир! Какая славы тризна 
Средь кипарисов, мирт и каменных гробов! 
Рукою набожной сложила здесь отчизна 
Священный прах своих сынов.

Они и под землей отвагой прежней дышат... 
Боюсь, мои стопы покой их возмутят,
И мнится, все они шаги живого слышат, 
Но лишь молитвенно молчат.

Счастливцы! Высшею пылали вы любовью: 
Тут что ни мавзолей, ни надпись — все боец,
И рядом улеглись, своей залиты кровью, 
И дед со внуком и отец.

Из каменных гробов их голос вечно слышен,
Им внуков поучать навеки суждено,
Их слава так чиста, их жребий так возвышен,
Что им завидовать грешно...

4 июня 1887 

***

Дул север. Плакала трава
И ветви о недавнем зное,
И роз, проснувшихся едва,
Сжималось сердце молодое.

Стоял угрюм тенистый сад, 
Забыв о пеньи голосистом;
Лишь соловьихи робких чад 
Хрипливым подзывали свистом. 

Прошла пора влюбленных грез,
Зачем еще томиться тщетно?
Но вдруг один любовник роз 
Запел так ярко, беззаветно. И я 

Прощай, соловушко! —
Готов на миг воскреснуть тоже,
И песнь последняя твоя
Всех вешних песен мне дороже. 

1880(?) 

***

Прости — и все забудь в безоблачный ты час,
Как месяц молодой на высоте лазури;
И в негу вешнюю врываются не раз 
Стремленьем молодым пугающие бури. 

Когда ж под тучею, прозрачна и чиста,
Поведает заря, что минул день ненастья, —
Былинки не найдешь и не найдешь листа,
Чтобы не плакал он и не сиял от счастья.

26 декабря 1886 

***

Нет, я не изменил. До старости глубокой
Я тот же преданный, я раб твоей любви,
И старый яд цепей, отрадный и жестокой, 
Еще горит в моей крови. 

Хоть память и твердит, что между нас могила, 
Хоть каждый день бреду томительно к другой, —
Не в силах верить я, чтоб ты меня забыла, 
Когда ты здесь, передо мной. 

Мелькнет ли красота иная на мгновенье,
Мне чудится, вот-вот, тебя я узнаю;
И нежности былой я слышу дуновенье, 
И, содрогаясь, я пою. 

2 февраля 1887 

***

Светил нам день, будя огонь в крови...
Прекрасная, восторгов ты искала
И о своей несбыточной любви
Младенчески мне тайны поверяла.

Как мог, слепец, я не видать тогда, 
Что жизни ночь над нами лишь сгустится,
Твоя душа, красы твоей звезда,
Передо мной, умчавшись, загорится, 

И, разлучась навеки, мы поймем,
Что счастья взрыв мы промолчали оба
И что вздыхать обоим нам по нем,
Хоть будем врознь стоять у двери гроба.

9 июня 1887 

***

Когда читала ты мучительные строки,
Где сердца звучный пыл сиянье льет кругом
И страсти роковой вздымаются потоки, — 
Не вспомнила ль о чем?

Я верить не хочу! Когда в степи, как диво,
В полночной темноте безвременно горя,
Вдали перед тобой прозрачно и красиво 
Вставала вдруг заря

И в эту красоту невольно взор тянуло,
В тот величавый блеск за темный весь предел, — 
Ужель ничто тебе в то время не шепнуло: 
Там человек сгорел!

15 февраля 1887 

***

Все, все мое, что есть и прежде было,
В мечтах и снах нет времени оков;
Блаженных грез душа не поделила:
Нет старческих и юношеских снов.

За рубежом вседневного удела
Хотя на миг отрадно и светло;
Пока душа кипит в горниле тела,
Она летит, куда несет крыло.

Не говори о счастье, о свободе
Там, где царит железная судьба.
Сюда! сюда! не рабство здесь природе —
Она сама здесь верная раба.

17 июля 1887 

***

Одним толчком согнать ладью живую
С наглаженных отливами песков,
Одной волной подняться в жизнь иную,
Учуять ветр с цветущих берегов,

Тоскливый сон прервать единым звуком,
Упиться вдруг неведомым, родным,
Дать жизни вздох, дать сладость тайным мукам,
Чужое вмиг почувствовать своим,

Шепнуть о том, пред чем язык немеет,
Усилить бой бестрепетных сердец —
Вот чем певец лишь избранный владеет,
Вот в чем его и признак и венец!

28 октября 1887 

***

Прости! во мгле воспоминанья
Все вечер помню я один, —
Тебя одну среди молчанья
И твой пылающий камин.

Глядя в огонь, я забывался,
Волшебный круг меня томил,
И чем-то горьким отзывался
Избыток счастия и сил.

Что за раздумие у цели?
Куда безумство завлекло?
В какие дебри и метели
Я уносил твое тепло?

Где ты? Ужель, ошеломленный,
Кругом не видя ничего,
Застывший, вьюгой убеленный,
Стучусь у сердца твоего?..

22 января 1888 

***

Руку бы снова твою мне хотелось пожать! 
Прежнего счастья, конечно, уже не видать,
Но и под старость отрадно очами недуга
Вновь увидать неизменно прекрасного друга. 

В голой аллее, где лист под ногами шумит,
Как-то пугливо и сладостно сердце щемит, 
Если стопам попирать довелося устало 
То, что когда-то так много блаженства скрывало. 

14 августа 1888 

***

Устало все кругом: устал и цвет небес,
И ветер, и река, и месяц, что родился,
И ночь, и в зелени потусклой спящий лес,
И желтый тот листок, что наконец свалился.

Лепечет лишь фонтан средь дальней темноты,
О жизни говоря незримой, но знакомой...
О ночь осенняя, как всемогуща ты
Отказом от борьбы и смертною истомой!

24 августа 1889 

Угасшим звездам 

Долго ль впивать мне мерцание ваше,
Синего неба пытливые очи?
Долго ли чуять, что выше и краше
Вас ничего нет во храмине ночи?

Может быть, нет вас под теми огнями:
Давняя вас погасила эпоха, —
Так и по смерти лететь к вам стихами,
К призракам звезд, буду призраком вздоха!

6 мая 1890 

***

Еще люблю, еще томлюсь
Перед всемирной красотою
И ни за что не отрекусь
От ласк, ниспосланных тобою.

Покуда на груди земной 
Хотя с трудом дышать я буду,
Весь трепет жизни молодой 
Мне будет внятен отовсюду. 

Покорны солнечным лучам,
Так сходят корни в глубь могилы
И там у смерти ищут силы 
Бежать навстречу вешним дням. 

10 декабря 1890 

***

На кресле отвалясь, гляжу на потолок,
Где, на задор воображенью,
Над лампой тихою подвешенный кружок
Вертится призрачною тенью. 

Зари осенней след в мерцаньи этом есть:
Над кровлей, кажется, и садом,
Не в силах улететь и не решаясь сесть,
Грачи кружатся темным стадом... 

Нет, то не крыльев шум, то кони у крыльца!
Я слышу трепетные руки...
Как бледность холодна прекрасного лица!
Как шепот горестен разлуки!.. 

Молчу, потерянный, на дальний путь глядя
Из-за темнеющего сада, —
И кружится еще, приюта не найдя,
Грачей встревоженное стадо.

15 декабря 1890 

***

Опавший лист дрожит от нашего движенья,
Но зелени еще свежа над нами тень,
А что-то говорит средь радости сближенья,
Что этот желтый лист — наш следующий день.

Как ненасытны мы и как несправедливы:
Всю радость явную неверный гонит страх! 
Еще так ласковы волос твоих извивы!
Какой живет восторг на блекнущих устах! 

Идем. Надолго ли еще не разлучаться,
Надолго ли дышать отрадою? Как знать! 
Пора за будущность заране не пугаться,
Пора о счастии учиться вспоминать. 

15 января 1891 

***

Не упрекай, что я смущаюсь, 
Что я минувшее принес
И пред тобою содрогаюсь 
Под дуновеньем прежних грез. 

Те грезы — жизнь их осудила — 
То прах давнишних алтарей;
Но их победным возмутила 
Движеньем ты стопы своей. 

Уже мерцает свет, готовый
Все озарить, всему помочь,
И, согреваясь жизнью новой, 
Росою счастья плачет ночь. 

3 февраля 1891 

***

Кляните нас: нам дорога свобода,
И буйствует не разум в нас, а кровь,
В нас вопиет всесильная природа,
И прославлять мы будем век любовь. 

В пример себе певцов весенних ставим:
Какой восторг — так говорить уметь!
Как мы живем, так мы поем и славим,
И так живем, что нам нельзя не петь! 

2 марта 1891 

***

Все, что волшебно так манило,
Из-за чего весь век жилось,
Со днями зимними остыло
И непробудно улеглось.

Нет ни надежд, ни сил для битвы —
Лишь, посреди ничтожных смут,
Как гордость дум, как храм молитвы,
Страданья в прошлом восстают.

28 февраля 1892 

ПОДРАЖАНИЕ ВОСТОЧНОМУ 

***

Я люблю его жарко: он тигром в бою
Нападает на хищных врагов;
Я люблю в нем отраду, награду мою
И потомка великих отцов.

Кто бы ни был ты — странник простой иль купец —
Ни овцы, ни верблюда не тронь!
От кобыл Мугаммеда его жеребец — 
Что небесный огонь этот конь.

Только мирный пришлец нагибайся в шатер
И одежду дорожную скинь;
На услугу и ласку он ловок и скор:
Он бадья при колодце пустынь.

Будто месяц над кедром, белеет чалма 
У него средь широких степей.
Я люблю, и никто — ни Фатима сама —
Не любила пророка сильней!

<1847> 

***

Не дивись, что я черна,
Опаленная лучами;
Посмотри, как я стройна
Между старшими сестрами.

Оглянись: сошла вода,
Зимний дождь не хлещет боле;
На горах опять стада,
И оратай вышел в поле.

Розой гор меня зови;
Ты красой моей ужален,
И цвету я для любви,
Для твоих опочивален.

Целый мир пахну́л весной,
Тайный жар владеет девой;
Я прильну к твоей десной,
Ты меня обнимешь левой.

Я пройду к тебе в ночи
Незаметными путями;
Отопрись — и опочий
У меня между грудями.

<1847> 

Соловей и роза

Небес и земли повелитель,
Творец плодотворного мира 
Дал счастье, дал радость всей твари 
Цветущих долин Кашемира. 

И рáвны все звенья пред Вечным
В цепи непрерывной творенья,
И жизненным трепетом общим
Исполнены чудные звенья. 

Такая дрожащая бездна
В дыханьи полудня и ночи, 
Что ангелы в страхе закрыли
Крылами звездистые очи. 

Но там же, в саду мирозданья,
Где радость и счастье — привычка,
Забыты, отвергнуты счастьем
Кустарник и серая птичка. 

Листов, окаймленных пилáми,
Побегов, скрывающих спицы, 
Боятся летучие гости, 
Чуждаются певчие птицы. 

Безгласная серая птичка
Одна не пугается терний,
И любят друг друга, — но счастья —
Ни в утренний час, ни в вечерний. 

И по небу веки проходят,
Как волны безбрежного моря;
Никто не узнает их страсти,
Никто не увидит их горя. 

Однажды сияющий ангел,
Купаяся в безднах эфира, 
Узрел и кустарник, и птичку
В долине ночной Кашемира. 

И нежному ангелу стало
Их видеть так грустно и больно, 
Что с неба слезу огневую
На них уронил он невольно. 

И к утру свершилося чудо:
Краснея и млея сквозь слезы,
Склонилася к ветке упругой 
Головка душистая розы. 

И к ночи с безгласною птичкой 
Еще перемена чудесней:
И листья и звезды трепещут 
Ее упоительной песней. 
Он
Рая вечного изгнанник,
Вешний гость я, певчий странник; 
Мне чужие здесь цветы; 

Страшны искры мне мороза. 
Друг мой, роза, дева-роза,
Я б не пел, когда б не ты. 
Она
Полночь — мать моя родная,
Незаметно расцвела я
На заре весны;
Для тебя ж у бедной розы
Аромат, краса и слезы,
Заревые сны. 
Он 
Ты так нежна, как утренние розы, 
Что пред зарей несет земле восток; 
Ты так светла, что поневоле слезы 
Туманят мне внимательный зрачок; 

Ты так чиста, что помыслы земные
Невольно мрут в груди перед тобой; 
Ты так свята, что ангелы святые 
Зовут тебя их смертною сестрой. 
Она
Ты поешь, когда дремлю я,
Я цвету, когда ты спишь;
Я горю без поцелуя, 
Без ответа ты грустишь. 

Но ни грусти, ни мученья 
Ты обманом не зови: 
Где же песни без стремленья? 
Где же юность без любви? 
Он 
Дева-роза, доброй ночи! 
Звезды в небесах.
Две звезды горят, как очи,
В голубых лучах;
Две звезды горят приветно
Нынче, как вчера;
Сон подкрался незаметно...
Роза, спать пора!
Она
Зацелую тебя, закачаю,
Но боюсь над тобой задремать:
На заре лишь уснешь ты; я знаю,
Что всю ночь будешь петь ты опять.

Закрываются милые очи,
Голова у меня на груди.
Ветер, ветер с суровой полночи,
Не тревожь его сна, не буди.

Я сама притаила дыханье,
Только вежды закрыл ему сон,
И над спящим склоняюсь в молчаньи:
Все боюсь, не проснулся бы он.

Ветер, ветер лукавый, поди ты,
Я умею сама целовать;
Я устами коснуся ланиты,
И мой милый проснется опять.

Просыпайся ж! Заря потухает:
Для певца золотая пора.
Дева-роза тихонько вздыхает,
Отпуская тебя до утра.
Он 
Ах, опять к ночному бденью
Вышел звездный хор...
Эхо ждет завторить пенью...
Ждет лесной простор.

Веет ветер над дубровой,
Пышный лист шумит,
У меня в тени кленовой
Дева-роза спит.

Хорошо ль ей, сладко ль спится,
Я предузнаю
И звездáм, что ей приснится,
Громко пропою.
Она
Я дремлю, но слышит
Роза соловья;
Ветерок колышет
Сонную меня. 

Звуки остаются
Все в моих листках; 
Слышу, — а проснуться
Не могу никак. 

Заревые слезы,
Наклоняясь, лью. 
Пой у сонной розы 
Про любовь мою! 
 

И во сне только любит и любит,
И от счастия плачет и спит! 
Эти песни она приголубит, 
Если эхо о них промолчит. 

Эти песни земле рассказали
Всё, что розе приснилось во сне,
И глубоко, глубоко запали 
Ей в румяное сердце оне. 

И в ночи под землею коренья
Влагу ночи сосут да сосут,
А у розы росой умиленья
Бриллиантами слезы текут.

Отчего ж под навесом прохлады 
Раздается так голос певца? 
Роза! песни не знают преграды: 
Без конца твои сны, без конца! 

<1847> 

Восточный мотив

С чем нас сравнить с тобою, друг прелестный? 
Мы два конька, скользящих по реке,
Мы два гребца на утлом челноке,
Мы два зерна в одной скорлупке тесной,
Мы две пчелы на жизненном цветке,
Мы две звезды на высоте небесной. 

<1882>

Аваддон

Ангел, и лев, и телец, и орел —
Все шестикрылые — держат престол,
А над престолом, над тем, кто сидит, 
Радуга ярким смарагдом горит. 
Молния с громом по небу летят,
И раздается из них: «Свят, свят, свят!»
Вот проносящийся ангел трубит,
С треском звезда к нам на землю летит,
Землю прошибла до бездны глухой,
Вырвался дым, как из печи большой. 
Медными крыльями грозно стуча,
Вышла из дыма с коня саранча.
Львиные зубы, коса как у жен, 
Хвост скорпионовым жалом снабжен. 
Царь ее гордой сияет красой,
То Аваддон, ангел бездны земной. 
Будут терзать вас и жалить — и вот 
Смерть призовете, и смерть не придет; 
Пусть же изведает всякая плоть, 
Что испытания хочет Господь! 

1883 

К ОФЕЛИИ

***

Не здесь ли ты легкою тенью,
Мой гений, мой ангел, мой друг, 
Беседуешь тихо со мною
И тихо летаешь вокруг? 

И робким даришь вдохновеньем,
И сладкий врачуешь недуг,
И тихим даришь сновиденьем,
Мой гений, мой ангел, мой друг... 

<1842> 

***

Я болен, Офелия, милый мой друг!
Ни в сердце, ни в мысли нет силы.
О, спой мне, как носится ветер вокруг 
Его одинокой могилы. 

Душе раздраженной и груди больной 
Понятны и слезы, и стоны. 
Про иву, про иву зеленую спой,
Про иву сестры Дездемоны. 

<1847> 

***

Офелия гибла и пела,
И пела, cплетая венки; 
С цветами, венками и песнью
На дно опустилась реки. 

И многое с песнями канет 
Мне в душу на темное дно,
И много мне чувства, и песен,
И слез, и мечтаний дано. 

<1846> 

***

Как ангел неба безмятежный,
В сияньи тихого огня 
Ты помолись душою нежной
И за себя и за меня. 

Ты от меня любви словами 
Сомненья духа отжени
И сердце тихими крылами 
Твоей молитвы осени. 
<1843>

Из раздела «ВЕСНА»8

***

Уж верба вся пушистая 
Раскинулась кругом;
Опять весна душистая 
Повеяла крылом. 

Станицей тучки носятся,
Тепло озарены,
И в душу снова просятся 
Пленительные сны. 

Везде разнообразною
Картиной занят взгляд, 
Шумит толпою праздною
Народ, чем- то рад... 

Какой-то тайной жаждою 
Мечта распалена —
И над душою каждою 
Проносится весна. 

<1840>

***

Еще весна, — как будто неземной
Какой-то дух ночным владеет садом.
Иду я молча, — медленно и рядом 
Мой темный профиль движется со мной. 

Еще аллей не сумрачен приют,
Между ветвей небесный свод синеет,
А я иду — душистый холод веет
В лицо — иду — и соловьи поют. 

Несбыточное грезится опять,
Несбыточное в нашем бедном мире,
И грудь вздыхает радостней и шире,
И вновь кого-то хочется обнять. 

Придет пора — и скоро, может быть, —
Опять земля взалкает обновиться,
Но это сердце перестанет биться
И ничего не будет уж любить. 

<1847> 

***

На заре ты ее не буди,
На заре она сладко так спит; 
Утро дышит у ней на груди,
Ярко пышет на ямках ланит. 

И подушка ее горяча,
И горяч утомительный сон,
И, чернеясь, бегут на плеча
Косы лентой с обеих сторон.

А вчера у окна ввечеру
Долго-долго сидела она
И следила по тучам игру,
Что, скользя, затевала луна.

И чем ярче играла луна,
И чем громче свистал соловей,
Все бледней становилась она,
Сердце билось больней и больней. 

Оттого-то на юной груди,
На ланитах так утро горит.
Не буди ж ты ее, не буди...
На заре она сладко так спит!

<1842> 

***

Еще весны душистой нега
К нам не успела низойти,
Еще овраги полны снега,
Еще зарей гремит телега
На замороженном пути.

Едва лишь в полдень солнце греет,
Краснеет липа в высоте,
Сквозя, березник чуть желтеет,
И соловей еще не смеет
Запеть в смородинном кусте.

Но возрожденья весть живая
Уж есть в пролетных журавлях,
И, их глазами провожая,
Стоит красавица степная
С румянцем сизым на щеках.

<1854> 

Пчелы

Пропаду от тоски я и лени,
Одинокая жизнь не мила,
Сердце ноет, слабеют колени,
В каждый гвоздик душистой сирени, 
Распевая, вползает пчела. 

Дай хоть выйду я в чистое поле
Иль совсем потеряюсь в лесу... 
С каждым шагом не легче на воле,
Сердце пышет все боле и боле,
Точно уголь в груди я несу. 

Нет, постой же! С тоскою моею 
Здесь расстанусь. Черемуха спит.
Ах, опять эти пчелы под нею!
И никак я понять не умею,
На цветах ли, в ушах ли звенит. 

<1854> 

Весенние мысли

Снова птицы летят издалека
К берегам, расторгающим лед,
Солнце теплое ходит высоко
И душистого ландыша ждет.

Снова в сердце ничем не умеришь 
До ланит восходящую кровь,
И душою подкупленной веришь, 
Что, как мир, бесконечна любовь. 

Но сойдемся ли снова так близко 
Средь природы разнеженной мы,
Как видало ходившее низко
Нас холодное солнце зимы? 

1848

Весна на дворе

Как дышит грудь свежо и емко — 
Слова не выразят ничьи!
Как по оврагам в полдень громко
На пену прядают ручьи! 

В эфире песнь дрожит и тает,
На глыбе зеленеет рожь —
И голос нежный напевает: 
«Еще весну переживешь!» 

<1855> 

Первый ландыш

О первый ландыш! Изпод снега 
Ты просишь солнечных лучей;
Какая девственная нега
В душистой чистоте твоей! 

Как первый луч весенний ярок!
Какие в нем нисходят сны!
Как ты пленителен, подарок
Воспламеняющей весны!

Так дева в первый раз вздыхает —
О чем — неясно ей самой, —
И робкий вздох благоухает
Избытком жизни молодой. 

<1854> 

Еще майская ночь

Какая ночь! На всем какая нега! 
Благодарю, родной полночный край!
Из царства льдов, из царства вьюг и снега
Как свеж и чист твой вылетает май! 

Какая ночь! Все звезды до единой 
Тепло и кротко в душу смотрят вновь,
И в воздухе за песнью соловьиной 
Разносится тревога и любовь. 

Березы ждут. Их лист полупрозрачный 
Застенчиво манит и тешит взор.
Они дрожат. Так деве новобрачной
И радостен и чужд ее убор. 

Нет, никогда нежней и бестелесней 
Твой лик, о ночь, не мог меня томить!
Опять к тебе иду с невольной песней,
Невольной — и последней, может быть. 

<1857>

***

Опять незримые усилья,
Опять невидимые крылья 
Приносят северу тепло;
Всё ярче, ярче дни за днями, 
Уж солнце черными кругами
В лесу деревья обвело. 

Заря сквозит оттенком алым,
Подернут блеском небывалым 
Покрытый снегом косогор; 
Еще леса стоят в дремоте,
Но тем слышнее в каждой ноте 
Пернатых радость и задор. 

Ручьи, журча и извиваясь
И меж собой перекликаясь,
В долину гулкую спешат,
И разыгравшиеся воды 
Под беломраморные своды 
С веселым грохотом летят. 

А там по нивам на просторе 
Река раскинулась как море,
Стального зеркала светлей,
И речка к ней на середину 
За льдиной выпускает льдину,
Как будто стаю лебедей. 

<1859> 

Весенний дождь

Еще светло перед окном,
В разрывы облак солнце блещет,
И воробей своим крылом,
В песке купаяся, трепещет. 

А уж от неба до земли,
Качаясь, движется завеса,
И будто в золотой пыли 
Стоит за ней опушка леса. 

Две капли брызнули в стекло,
От лип душистым медом тянет,
И что-то к саду подошло,
По свежим листьям барабанит. 

1857 (?) 

***

Глубь небес опять ясна,
Пахнет в воздухе весна,
Каждый час и каждый миг
Приближается жених.

Спит во гробе ледяном
Очарованная сном, —
Спит, нема и холодна,
Вся во власти чар она.

Но крылами вешних птиц
Он свевает снег с ресниц,
И из стужи мертвых грез 
Проступают капли слез. 

22 марта 1879 

***

Еще, еще! Ах, сердце слышит 
Давно призыв ее родной,
И все, что движется и дышит,
Задышит новою весной. 

Уж травка светит с кочек талых,
Плаксивый чибис прокричал, 
Цепь снеговую туч отсталых 
Сегодня первый гром порвал. 

<1882>

***

Всю ночь гремел овраг соседний, 
Ручей, бурля, бежал к ручью,
Воскресших вод напор последний 
Победу разглашал свою. 

Ты спал. Окно я растворила,
В степи кричали журавли,
И сила думы уносила 
За рубежи родной земли, 

Лететь к безбрежью, бездорожью, 
Через леса, через поля, — 
А подо мной весенней дрожью 
Ходила гулкая земля. 

Как верить перелетной тени?
К чему мгновенный сей недуг,
Когда ты здесь, мой добрый гений, 
Бедами искушенный друг? 

1872 

***

Пришла, — и тает все вокруг,
Все жаждет жизни отдаваться,
И сердце, пленник зимних вьюг,
Вдруг разучилося сжиматься.

Заговорило, зацвело
Все, что вчера томилось немо,
И вздохи неба принесло
Из растворенных врат эдема.

Как весел мелких туч поход!
И в торжестве неизъяснимом
Сквозной деревьев хоровод
Зеленоватым пышет дымом.

Поет сверкающий ручей,
И с неба песня, как бывало;
Как будто говорится в ней:
Все, что ковало, — миновало.

Нельзя заботы мелочнóй
Хотя на миг не устыдиться,
Нельзя пред вечной красотой
Не петь, не славить, не молиться.

20 мая 1866 

***

Я рад, когда с земного лона,
Весенней жажде соприсущ,
К ограде каменной балкона
С утра кудрявый лезет плющ.

И рядом, куст родной смущая,
И силясь и боясь летать,
Семья пичужек молодая 
Зовет заботливую мать. 

Не шевелюсь, не беспокою.
Уж не завидую ль тебе?
Вот, вот она здесь, под рукою,
Пищит на каменном столбе. 

Я рад: она не отличает
Меня от камня на свету,
Трепещет крыльями, порхает
И ловит мошек на лету. 

12 декабря 1879 

Майская ночь

Отсталых туч над нами пролетает
Последняя толпа.
Прозрачный их отрезок мягко тает
У лунного серпа.

Царит весны таинственная сила
С звездами на челе.
— Ты, нежная! Ты счастье мне сулила
На суетной земле.

А счастье где? Не здесь, в среде убогой,
А вон оно — как дым. 
За ним! за ним! воздушною дорогой —
И в вечность улетим! 

1870 

***

С гнезд замахали крикливые цапли,
С листьев скатились последние капли,
Солнце, с прозрачных сияя небес,
В тихих струях опрокинуло лес. 

С сердца куда-то слетела забота,
Вижу, опять улыбается кто-то;
Или весна выручает свое?
Или и солнышко всходит мое? 

1883 (?)

Кукушка

Пышные гнутся макушки,
Млея в весеннем соку; 
Где-то вдали от опушки 
Будто бы слышно: ку-ку. 

Сердце! — вот утро — люби же
Все, чем жило на веку; 
Слышится ближе и ближе,
Как золотое, — ку-ку. 

Или кто вспомнил утраты,
Вешнюю вспомнил тоску?
И раздается трикраты
Ясно и томно: ку-ку. 

17 мая 1886

Из раздела «ЛЕТО»9

***

Как здесь свежо под липою густою — 
Полдневный зной сюда не проникал,
И тысячи висящих надо мною
Качаются душистых опахал. 

А там, вдали, сверкает воздух жгучий,
Колебляся, как будто дремлет он. 
Так резко-сух снотворный и трескучий
Кузнечиков неугомонный звон. 

За мглой ветвей синеют неба своды,
Как дымкою подернуты слегка,
И, как мечты почиющей природы,
Волнистые проходят облака. 

<1854> 

Дождливое лето

Ни тучки нет на небосклоне,
Но крик петуший — бури весть,
И в дальнем колокольном звоне
Как будто слезы неба есть.

Покрыты слегшими травами,
Не зыблют колоса поля,
И, пресыщенная дождями,
Не верит солнышку земля.

Под кровлей влажной и раскрытой 
Печально праздное житье. 
Серпа с косой, давно отбитой,
В углу тускнеет лезвие. 

Конец 50-х гг. 

***

Зреет рожь над жаркой нивой,
И от нивы и до нивы 
Гонит ветер прихотливый 
Золотые переливы. 

Робко месяц смотрит в очи,
Изумлен, что день не минул,
Но широко в область ночи 
День объятия раскинул. 

Над безбрежной жатвой хлеба
Меж заката и востока
Лишь на миг смежает небо
Огнедышащее око. 

Конец 50-х гг. 

***

Ты видишь, за спиной косцов 
Сверкнули косы блеском чистым,
И поздний пар от их котлов 
Упитан ужином душистым. 

Лиловым дымом даль поя,
В сияньи тонет дня светило,
И набежавших туч края 
Стеклом горючим окаймило. 

Уже подрезан, каждый ряд 
Цветов лежит пахучей цепью.
Какая тень и аромат 
Плывут над меркнущею степью! 

В душе смиренной уясни 
Дыханье ночи непорочной
И до огней зари восточной 
Под звездным пологом усни! 

<1864>

ОСЕНЬ

***

Непогода — осень — куришь,
Куришь — все как будто мало. 
Хоть читал бы, — только чтенье 
Подвигается так вяло. 

Серый день ползет лениво,
И болтают нестерпимо
На стене часы стенные
Языком неутомимо.

Сердце стынет понемногу,
И у жаркого камина
Лезет в голову больную
Все такая чертовщина!

Над дымящимся стаканом
Остывающего чаю,
Слава богу, понемногу,
Будто вечер, засыпаю...

<1847> 

***

Ласточки пропали,
А вчера зарей
Всё грачи летали 
Да как сеть мелькали
Вон над той горой. 

С вечера все спится,
На дворе темно.
Лист сухой валится,
Ночью ветер злится 
Да стучит в окно. 

Лучше б снег да вьюгу
Встретить грудью рад! 
Словно как с испугу 
Раскричавшись, к югу 
Журавли летят. 

Выйдешь — поневоле 
Тяжело — хоть плачь! 
Смотришь — через поле 
Перекати-поле 
Прыгает как мяч. 

<1854> 

Псовая охота

Последний сноп свезен с нагих полей,
По стоптанным гуляет жнивьям стадо,
И тянется станица журавлей
Над липником замолкнувшего сада.

Вчера зарей впервые у крыльца
Вечерний дождь звездами начал стынуть.
Пора седлать проворного донца
И звонкий рог за плечи перекинуть!

В поля! В поля! Там с зелени бугров
Охотников внимательные взоры
Натешатся на острова лесов
И пестрые лесные косогоры.

Уже давно, осыпавшись с вершин,
Осинников редеет глубь густая
Над гулкими извивами долин
И ждет рогов да заливного лая. 

Семьи волков притон вчера открыт, 
Удастся ли сегодня травля наша?
Но вот русак сверкнул из-под копыт,
Все сорвалось — и заварилась каша: 

«Отбей собак! Скачи наперерез!»
И красный верх папахи вдаль помчался;
Но уж давно весь голосистый лес
На злобный лай стократно отозвался. 

<1858> 

***

Вот и летние дни убавляются.
Где же лета лучи золотые?
Только серые брови сдвигаются,
Только зыблются кудри седые.

Нынче утром, судьбиною горькою
Истомленный, вздохнул я немножко: 
Рано-рано румяною зорькою
На мгновенье зарделось окошко. 

Но опять это небо ненастное 
Безотрадно нависло над нами, — 
Знать, опять, мое солнышко красное,
Залилось ты, вставая, слезами! 

19 июня 1887 

Осенняя роза

Осыпал лес свои вершины,
Сад обнажил свое чело,
Дохнул сентябрь, и георгины
Дыханьем ночи обожгло.

Но в дуновении мороза
Между погибшими одна,
Лишь ты одна, царица роза, 
Благоуханна и пышна. 

Назло жестоким испытаньям
И злобе гаснущего дня 
Ты очертаньем и дыханьем
Весною веешь на меня. 

18 сентября 1885 

***

Задрожали листы, облетая,
Тучи неба закрыли красу,
С поля буря ворвавшися злая, 
Рвет и мечет и воет в лесу. 

Только ты, моя милая птичка,
В теплом гнездышке еле видна,
Светлогруда, легка, невеличка,
Не запугана бурей одна. 

И грохочет громов перекличка,
И шумящая мгла так черна... 
Только ты, моя милая птичка,
В теплом гнездышке еле видна. 

13 июля 1887 

Сентябрьская роза

За вздохом утренним мороза,
Румянец уст приотворя,
Как странно улыбнулась роза
В день быстролетный сентября!

Перед порхающей синицей
В давно безлиственных кустах
Как дерзко выступать царицей
С приветом вешним на устах.

Расцвесть в надежде неуклонной — 
С холодной разлучась грядой, 
Прильнуть последней, опьяненной
К груди хозяйки молодой! 

22 ноября 1890 

***

Опять осенний блеск денницы
Дрожит обманчивым огнем,
И уговор заводят птицы
Умчаться стаей за теплом.

И болью сладостно-суровой 
Так радо сердце вновь заныть,
И в ночь краснеет лист кленовый, 
Что, жизнь любя, не в силах жить. 

7 сентября 1891 
 
1 Сборник представлен избранными стихотворениями.
2 Ссоры любовников — обновление любви. Гораций (лат.).
3 Я пою, как поет птица, живущая в ветвях. Гете (нем.).
4 Друзья, еще одно слово! В.Гюго (фр.).
5 Раздел представлен избранными стихотворениями.
6 Второе я (лат.). 
7 Равномерность течения времени во всех головах доказывает более, чем что-либо другое, что мы все погружены в один и тот же сон; более того, что все видящие этот сон являются единым существом. Шопенгауэр (нем.). 
8 Раздел представлен избранными стихотворениями.
9 Раздел представлен избранными стихотворениями.
ГАДАНИЯ

***

Зеркало в зеркало, с трепетным лепетом,
Я при свечах навела;
В два ряда свет — и таинственным трепетом 
Чудно горят зеркала. 

Страшно припомнить душой оробелою: 
Там, за спиной, нет огня… 
Тяжкое что-то над шеею белою 
Плавает, давит меня! 

Ну как уставят гробами дубовыми
Весь этот ряд между свеч!
Ну как лохматый с глазами свинцовыми
Выглянет вдруг из-за плеч! 

Ленты да радуги, ярче и жарче дня… 
Дух захватило в груди… 
Суженый! золото, сéребро!.. 
Чур меня, Чур меня — сгинь, пропади! 

<1842>

***

«Полно смеяться! что это с вами? 
Точно базар!
Как загудело! словно пчелами 
Полон анбар».

«Чу! не стучите! кто-то шагает
Вдоль закромов…
Сыплет да сыплет, пересыпает 
Рожь из мешков.

Сыплет орехи, деньги считает, 
Шубой шумит,
Всем наделяет, все обещает,
Только сердит».

— «Ну, а тебе что?» — «Тише, сестрицы!
Что-то несут:
Так и трясутся все половицы… 
Что-то поют;

Гроб забивают крышей большою,
Кто-то завыл!
Страшно, сестрицы! знать, надо мною 
Шут подшутил».

<1842>

***

Ночь крещенская морозна,
Будто зеркало — луна.
«Побегу: еще не поздно,
Да боюсь идти одна».

— «Я, сестрица, за тобою
Не пойду — одна иди!»
— «Я с тобою, — за избою
Наводи да наводи!»

Ничего: пес рябый ходит,
Вот и серый у ворот…
И красавица наводит —
И никак не наведет.

«Вижу, вижу! потянулись:
Раз, два, три, четыре, пять…
Заструились, покачнулись,
Стало только три опять.

Ну, захочет почудесить?
Со страстей рехнуся я…
Шесть, семь, восемь, девять, десять —
Чешуя как чешуя…

Вот одиннадцать — всё лица!
Вот собаки лай и вой… Чур меня!..» — 
«Ну что, сестрица?»
— «Раскрасавец молодой!» 

<1842>

***

Помню я: старушка няня
Мне в рождественской ночи
Про судьбу мою гадала
При мерцании свечи,

И на картах выходили
Интересы да почет.
Няня, няня! ты ошиблась,
Обманул тебя расчет;

Но зато я так влюбился,
Что приходится невмочь…
Погадай мне, друг мой няня,
Нынче святочная ночь.

Что, — не будет ли свиданья,
Разговоров иль письма?
Выйдет пиковая дама
Иль бубновая сама?

Няня добрая гадает,
Грустно голову склоня;
Свечка тихо нагорает,
Сердце бьется у меня.

<1842>

***

Перекресток, где ракитка
И стоит и спит… 
Тихо ветхая калитка 
За плетнем скрыпит: 

Кто-то крáдется сторонкой,
Санки пробегут —
И вопрос раздастся звонкой: 
«Как тебя зовут?» 

<1842>

Из раздела «МЕЛОДИИ»1

***

Не отходи от меня, 
Друг мой, останься со мной!
Не отходи от меня:
Мне так отрадно с тобой… 

Ближе друг к другу, чем мы, — 
Ближе нельзя нам и быть; 
Чище, живее, сильней
Мы не умеем любить. 

Если же ты — предо мной,
Грустно головку склоня, —
Мне так отрадно с тобой:
Не отходи от меня! 

<1842>

***

Когда я блестящий твой локон целую
И жарко дышу так на милую грудь, — 
Зачем говоришь ты про деву иную
И в очи мне прямо не смеешь взглянуть? От стужи 

Хоть вечер и близок, не бойся!
Тебя я в широкий свой плащ заверну —
Луна не в тумане, а звезд хоть и много,
Но мы заглядимся с тобой на одну. 

Хоть в сердце не веруй… хоть веруй в мгновенье,
И взор мой, и трепет, и лепет пойми —
И жарким лобзаньем спаливши сомненье, 
Ревнивая дева, меня обойми! 

<1842>

***

Теплым ветром потянуло,
Смолк далекий гул,
Поле тусклое уснуло,
Гуртовщик уснул.

В загородке улеглися
И жуют волы,
Звезды частые зажглися 
По навесу мглы. 

Только выше все всплывает
Месяц золотой,
Только стадо обегает 
Пес сторожевой. 

Редко, редко кочевая 
Тучка бросит тень…
Неподвижная, немая
Ночь светла, как день. 

<1842>

***

Я долго стоял неподвижно,
В далекие звезды вглядясь, — 
Меж теми звездами и мною
Какая то связь родилась. 

Я думал… не помню, что думал;
Я слушал таинственный хор,
И звезды тихонько дрожали,
И звезды люблю я с тех пор…

<1843>

***

Шумела полночная вьюга
В лесной и глухой стороне.
Мы сели с ней друг подле друга.
Валежник свистал на огне.

И наших двух теней громады
Лежали на красном полу,
А в сердце ни искры отрады,
И нечем прогнать эту мглу!

Березы скрипят за стеною,
Сук ели трещит смоляной…
О друг мой, скажи, чтó с тобою?
Я знаю давно, чтó со мной!

<1842>

***

Улыбка томительной скуки 
Средь общей веселия жажды…
Вы, полные, сладкие звуки, — 
Знать, вас не услышать мне дважды! 

Зачем же за тающей скрипкой 
Так сердце в груди встрепенулось,
Как будто знакомой улыбкой
Минувшее вдруг улыбнулось? 

Так томно и грустно-небрежно
В свой мир расцвечённый уносит,
И ластится к сердцу так нежно,
И так умилительно просит? 

<1844>


Серенада 

Тихо вечер догорает,
Горы золотя;
Знойный воздух холодает, —
Спи, мое дитя.

Соловьи давно запели,
Сумрак возвестя;
Струны робко зазвенели, —
Спи, мое дитя.

Смотрят ангельские очи,
Трепетно светя;
Так легко дыханье ночи, —
Спи, мое дитя.

<1844>

***

За кормою струйки вьются,
Мы несемся в челноке,
И далеко раздаются
Звуки «Нормы» по реке.

Млечный Путь глядится в воду — 
Светлый праздник светлых лет!
Я веслом прибавил ходу —
И луна бежит вослед. 

Струйки вьются, песни льются,
Вторит это вдалеке,
И, дробяся, раздаются
Звуки «Нормы» по реке.

<1844>

Фантазия

Мы одни; из сада в стекла окон 
Светит месяц… тусклы наши свечи; 
Твой душистый, твой послушный локон, 
Развиваясь, падает на плечи. 

Что ж молчим мы? Или самовластно
Царство тихой, светлой ночи мая?
Иль поет и ярко так и страстно 
Соловей, над розой изнывая? 

Иль проснулись птички за кустами,
Там, где ветер колыхал их гнезды,
И, дрожа ревнивыми лучами, 
Ближе, ближе к нам нисходят звезды? 

На суку извилистом и чудном,
Пестрых сказок пышная жилица,
Вся в огне, в сияньи изумрудном,
Над водой качается жар-птица; 

Расписные раковины блещут
В переливах чудной позолоты, 
До луны жемчужной пеной мещут
И алмазной пылью водометы. 

Листья полны светлых насекомых,
Все растет и рвется вон из меры,
Много снов проносится знакомых,
И на сердце много сладкой веры. 

Переходят радужные краски, 
Раздражая око светом ложным;
Миг еще — и нет волшебной сказки,
И душа опять полна возможным. 

Мы одни; из сада в стекла окон 
Светит месяц... тусклы наши свечи; 
Твой душистый, твой послушный локон, 
Развиваясь, падает на плечи. 

<1847>

***

Недвижные очи, безумные очи,
Зачем вы средь дня и в часы полуночи 
Так жадно вперяетесь вдаль? 
Ужели вы в том потонули минувшем, 
Давно и мгновенно пред вами мелькнувшем, 
Koтopoгo сердцу так жаль? 

Не высмотреть вам, чего нет и что было, 
Что сердце, тоскуя, в себе схоронило 
На самое темное дно;
Не вам допросить у случайности жадной,
Куда она скрыла рукой беспощадной, 
Что было так щедро дано! 

<1846>

***

Весеннее небо глядится 
Сквозь ветви мне в очи случайно,
И тень золотая ложится
На воды блестящего Майна. 

Вдали огонек одинокой 
Трепещет под сумраком липок;
Исполнена тайны жестокой 
Душа замирающих скрипок. 

Средь шума толпы неизвестной 
Те звуки понятней мне вдвое:
Напомнили силой чудесной
Они мне все сердцу родное. 

Ожившая память несется
К прошедшей тоске и веселью; 
То сердце замрет, то проснется 
За каждой безумною трелью. 

Но быстро волшебной чредою 
Промчалась тоскливая тайна,
И месяц бежит полосою
Вдоль вод тихоструйного Майна. 

Август 1844 

***

Как мошки зарею,
Крылатые звуки толпятся; 
С любимой мечтою 
Не хочется сердцу расстаться. 

Но цвет вдохновенья 
Печален средь буднишних терний; 
Былое стремленье 
Далеко, как отблеск вечерний. 

Но память былого
Все крадется в сердце тревожно...
О, если б без слова 
Сказаться душой было можно! 

11 августа 1844 

***

Спи — еще зарею 
Холодно и рано; 
Звезды за горою 
Блещут средь тумана; 

Петухи недавно
В третий раз пропели,
С колокольни плавно 
Звуки пролетели. 

Дышат лип верхушки
Негою отрадной,
А углы подушки
Влагою прохладной. 

<1847>

***

Свеж и душист твой роскошный венок,
Всех в нем цветов благовония слышны,
Кудри твои так обильны и пышны,
Свеж и душист твой роскошный венок. 

Свеж и душист твой роскошный венок,
Ясного взора губительна сила, —
Нет, я не верю, чтоб ты не любила: 
Свеж и душист твой роскошный венок. 

Свеж и душист твой роскошный венок,
Счастию сердце легко предается:
Мне близ тебя хорошо и поется. 
Свеж и душист твой роскошный венок. 

<1847>

Цветы

С полей несется голос стада,
В кустах малиновки звенят,
И с побелевших яблонь сада 
Струится сладкий аромат. 

Цветы глядят с тоской влюбленной, 
Безгрешно чисты, как весна, 
Роняя с пылью благовонной 
Плодов румяных семена. 

Сестра цветов, подруга розы,
Очами в очи мне взгляни,
Навей живительные грезы
И в сердце песню зарони. 

<1858>

***

Все вокруг и пестро так и шумно,
Но напрасно толпа весела: 
Без тебя я тоскую безумно,
Ты улыбку мою унесла. 

Только изредка, поздней порою,
После скучного, тяжкого дня,
Нежный лик твой встает предо мною,
И ему улыбаюся я. 

1856 

Певице

Уноси мое сердце в звенящую даль,
Где как месяц за рощей печаль; 
В этих звуках на жаркие слезы твои
Кротко светит улыбка любви. 

О дитя! как легко средь незримых зыбей 
Доверяться мне песне твоей: 
Выше, выше плыву серебристым путем, 
Будто шаткая тень за крылом. 

Вдалеке замирает твой голос, горя,
Словно за морем ночью заря, — 
И откуда-то вдруг, я понять не могу,
Грянет звонкий прилив жемчугу. 

Уноси ж мое сердце в звенящую даль,
Где кротка, как улыбка, печаль, 
И все выше помчусь серебристым путем
Я, как шаткая тень за крылом. 

<1857>

Бал

Когда трепещут эти звуки
И дразнит ноющий смычок,
Слагая на коленях руки,
Сажусь в забытый уголок. 

И, как зари румянец дальный
Иль дней былых немая речь,
Меня пленяет вихорь бальный
И шевелит мерцанье свеч. 

О, как, ничем неукротимо, 
Уносит к юности былой
Вблизи порхающее мимо
Круженье пары молодой! 

Чего хочу? Иль, может статься, 
Бывалой жизнию дыша,
В чужой восторг переселяться 
Заране учится душа?

<1857>

Anruf an die Geliebte2 Бетховена

Пойми хоть раз тоскливое признанье, 
Хоть раз услышь души молящей стон!
Я пред тобой, прекрасное созданье, 
Безвестных сил дыханьем окрылен. 

Я образ твой ловлю перед разлукой,
Я, полон им, и млею, и дрожу,
И, без тебя томясь предсмертной мукой,
Своей тоской, как счастьем, дорожу. 

Ее пою, во прах упасть готовый. 
Ты предо мной стоишь как божество —
И я блажен; я в каждой муке новой 
Твоей красы провижу торжество. 

<1857>

***

Ярким солнцем в лесу пламенеет костер,
И, сжимаясь, трещит можжевельник; 
Точно пьяных гигантов столпившийся хор, 
Раскрасневшись, шатается ельник. 

Я и думать забыл про холодную ночь, — 
До костей и до сердца прогрело; 
Что смущало, колеблясь умчалося прочь, 
Будто искры в дыму улетело. 

Пусть на зорьке, все ниже спускаясь, дымок
Над золою замрет сиротливо; 
Долго-долго, до поздней поры огонек 
Будет теплиться скупо, лениво. 

И лениво и скупо мерцающий день 
Ничего не укажет в тумане;
У холодной золы изогнувшийся пень
Прочернеет один на поляне.

Но нахмурится ночь — разгорится костер,
И, виясь, затрещит можжевельник,
И, как пьяных гигантов столпившийся хор,
Покраснев, зашатается ельник.

<1859>

***

Нет, не жди ты песни страстной,
Эти звуки — бред неясный,
Томный звон струны;
Но, полны тоскливой муки,
Навевают эти звуки
Ласковые сны. 

Звонким роем налетели,
Налетели и запели
В светлой вышине.
Как ребенок им внимаю,
Чтó сказалось в них — не знаю,
И не нужно мне. 

Поздним летом в окна спальной
Тихо шепчет лист печальный,
Шепчет не слова;
Но под легкий шум березы
К изголовью, в царство грезы
Никнет голова. 

<1858>

***

Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали
Лучи у наших ног в гостиной без огней. 
Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали,
Как и сердца у нас за песнию твоей. 

Ты пела до зари, в слезах изнемогая, 
Что ты одна — любовь, что нет любви иной,
И так хотелось жить, чтоб, звука не роняя,
Тебя любить, обнять и плакать над тобой. 

И много лет прошло, томительных и скучных,
И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь,
И веет, как тогда, во вздохах этих звучных, 
Что ты одна — вся жизнь, что ты одна — любовь. 

Что нет обид судьбы и сердца жгучей муки,
А жизни нет конца, и цели нет иной,
Как только веровать в рыдающие звуки,
Тебя любить, обнять и плакать над тобой! 

2 августа 1877 

***

Что ты, голубчик, задумчив сидишь,
Слышишь — не слышишь, глядишь — не глядишь?
Утро давно, а в глазах у тебя,
Я посмотрю, и не день и не ночь.

— Точно случилось жемчужную нить
Подле меня тебе врозь уронить.
Чудную песню я слышал во сне,
Несколько слов до яву́ мне прожгло.

Эти слова-то ищу я опять
Все, как звучали они, подобрать.
Верно, ах, верно, сказала б ты мне,
В чем этот голос меня укорял.

Начало 1875 

***

В дымке невидимке
Выплыл месяц вешний, 
Цвет садовый дышит
Яблонью, черешней. 
Так и льнет, целуя 
Тайно и нескромно.
И тебе не грустно?
И тебе не томно? 

Истерзался песней 
Соловей без розы. 
Плачет старый камень,
В пруд роняя слезы. 
Уронила косы 
Голова невольно.
И тебе не томно?
И тебе не больно? 

Апрель 1873

***

Истрепалися сосен мохнатые ветви от бури,
Изрыдалась осенняя ночь ледяными слезами,
Ни огня на земле, ни звезды в овдовевшей лазури,
Всё сорвать хочет ветер, всё смыть хочет ливень ручьями.

Никого! Ничего! Даже сна нет в постели холодной,
Только маятник грубо-насмешливо меряет время.
Оторвись же от тусклой свечи ты душою свободной!
Или тянет к земле роковое, тяжелое бремя?

О, войди ж в этот мрак, улыбнись, благосклонная фея,
И всю жизнь в этот миг я солью, этим мигом измерю,
И, речей благовонных созвучием слух возлелея,
Не признаю часов и рыданьям ночным не поверю!

Конец 60-х гг. (?) 

***

Солнце нижет лучами в отвес,
И дрожат испарений струи
У окраины ярких небес;
Распахни мне объятья твои,
Густолистый, развесистый лес!

Чтоб в лицо и в горячую грудь 
Хлынул вздох твой студеной волной, 
Чтоб и мне было сладко вздохнуть; 
Дай устами и взором прильнуть 
У корней мне к воде ключевой! 

Чтоб и я в этом море исчез,
Потонул в той душистой тени, 
Что раскинул твой пышный навес; 
Распахни мне объятья твои,
Густолистый, развесистый лес! 

1863 

***

Забудь меня, безумец исступленный,
Покоя не губи. 
Я создана душой твоей влюбленной,
Ты призрак не люби! 

О, верь и знай, мечтатель малодушный, 
Что, мучась и стеня, 
Чем ближе ты к мечте своей воздушной,
Тем дальше от меня. 

Так над водой младенец, восхищенный
Луной, подъемлет крик; 
Он бросился — и с влаги возмущенной
Исчез сребристый лик. 

Дитя, отри заплаканное око,
Не доверяй мечтам. 
Луна плывет и светится высоко,
Она не здесь, а там. 

1855

Romanzero

1

Знаю, зачем ты, ребенок больной,
Так неотступно все смотришь за мной,
Знаю, с чего на большие глаза
Из-под ресниц наплывает слеза. 

Там у вас душно, там жаркая грудь 
Разу не может прохладой дохнуть, 
Да, нагоняя на слабого страх,
Плавает коршун на темных кругах. 

Только вот здесь, средь заветных цветов,
Тень распростерла таинственный кров,
Только в сердечке поникнувших роз
Капли застыли младенческих слез. 

22 июля 1882 

2

Встречу ль яркую в небе зарю, 
Ей про тайну мою говорю,
Подойду ли к лесному ключу,
И ему я про тайну шепчу. 

А как звезды в ночи задрожат,
Я всю ночь им рассказывать рад;
Лишь когда на тебя я гляжу,
Ни за что ничего не скажу. 

13 июля 1882 

3

В страданьи блаженства стою пред тобою,
И смотрит мне в очи душа молодая. 
Стою я, овеянный жизнью иною,
Я с речью нездешней, я с вестью из рая. 

Слетел этот миг, не земной, не случайный,
Над ним так бессильны житейские грозы,
Но вечной уснет он сердечною тайной,
Как вижу тебя я сквозь яркие слезы. 

И в трепете сердце, и трепетны руки,
В восторге склоняюсь пред чуждою властью,
И мукой блаженства исполнены звуки,
В которых сказаться так хочется счастью. 

2 августа 1882 

4

Вчерашний вечер помню живо: 
Синели глубью небеса,
Лист трепетал, красноречиво 
Глядели звезды нам в глаза. 

Светились зори издалека, 
Фонтан сверкал так горячо,
И Млечный Путь бежал широко
И звал: смотри! еще! еще! 

Сегодня все вокруг заснуло,
Как дымкой твердь заволокло,
И в полумраке затонуло
Воды игривое стекло. 

Но не томлюсь среди тумана,
Меня не давит мрак лесной, —
Я слышу плеск живой фонтана
И чую звезды над собой. 

5 августа 1882 

Шопену

Ты мелькнула, ты предстала,
Снова сердце задрожало,
Под чарующие звуки
То же счастье, те же муки,
Слышу трепетные руки —
Ты еще со мной! 

Час блаженный, час печальный, 
Час последний, час прощальный,
Те же легкие одежды,
Ты стоишь, склоняя вежды, —
И не нужно мне надежды: 
Этот час — он мой! 

Ты руки моей коснулась,
Разом сердце встрепенулось,
Не туда, в то горе злое,
Я несусь в мое былое, —
Я на все, на все иное
Отпылал, потух! 

Этой песне чудотворной 
Так покорен мир упорный; 
Пусть же сердце, полно муки, 
Торжествует час разлуки,
И когда загаснут звуки — 
Разорвется вдруг! 

<1882>

***

Я видел твой млечный, младенческий волос,
Я слышал твой сладко вздыхающий голос —
И первой зари я почувствовал пыл;
Налету весенних порывов подвластный, 
Дохнул я струею и чистой и страстной 
У пленного ангела с веющих крыл. 

Я понял те слезы, я понял те муки,
Где слово немеет, где царствуют звуки,
Где слышишь не песню, а душу певца,
Где дух покидает ненужное тело,
Где внемлешь, что радость не знает предела,
Где веришь, что счастью не будет конца. 

<1884>

***

Только в мире и есть, что тенистый
Дремлющих кленов шатер.
Только в мире и есть, что лучистый
Детски задумчивый взор.
Только в мире и есть, что душистый
Милой головки убор.
Только в мире и есть этот чистый
Влево бегущий пробор.

3 апреля 1883 

В лунном сиянии

Выйдем с тобой побродить
В лунном сиянии!
Долго ли душу томить
В темном молчании! 

Пруд как блестящая сталь,
Травы в рыдании,
Мельница, речка и даль
В лунном сиянии. 

Можно ль тужить и не жить
Нам в обаянии?
Выйдем тихонько бродить
В лунном сиянии! 

27 декабря 1885

***

Что за звук в полумраке вечернем? Бог весть, — 
То кулик простонал или сыч. 
Расставанье в нем есть, и страданье в нем есть,
И далекий неведомый клич. 

Точно грезы больные бессонных ночей
В этом плачущем звуке слиты, —
И не нужно речей, ни огней, ни очей —
Мне дыхание скажет, где ты.

10 апреля 1887 

***

Я тебе ничего не скажу,
И тебя не встревожу ничуть,
И о том, чтó я молча твержу,
Не решусь ни за что намекнуть. 

Целый день спят ночные цветы,
Но лишь солнце за рощу зайдет, 
Раскрываются тихо листы
И я слышу, как сердце цветет. 

И в больную, усталую грудь
Веет влагой ночной... я дрожу,
Я тебя не встревожу ничуть,
Я тебе ничего не скажу. 

2 сентября 1885 

***

Сплю я. Тучки дружные, 
Вешние, жемчужные 
Мчатся надо мной;
Смутные, узорные,
Тени их проворные — 
По полям грядой. 

Подбежали к чистому 
Пруду серебристому, 
И — вдвойне светло. 
Уж не тени мрачные, —
Облака прозрачные 
Смотрятся в стекло. 

Сплю я. Безотрадною 
Тканью непроглядною 
Тянутся мечты;
Вдруг сама, заветная,
Кроткая, приветная, 
Улыбнулась ты.

19 сентября 1887 

***

Не нужно, не нужно мне проблесков счастья, 
Не нужно мне слова и взора участья,
Оставь и дозволь мне рыдать! 
К горячему снова прильнув изголовью, 
Позволь мне моей нераздельной любовью,
Забыв все на свете, дышать! 

Когда бы ты знала, каким сиротливым, 
Томительно-сладким, безумно-счастливым
Я горем в душе опьянен, — 
Безмолвно прошла б ты воздушной стопою, 
Чтоб даже своей благовонной стезею 
Больной не смутила мой сон. 

Не так ли, чуть роща одеться готова,
В весенние ночи, — светила дневного 
Боится крылатый певец? —
И только что сумрак разгонит денница,
Смолкает зарей отрезвленная птица, — 
И счастью и песне конец. 

4 ноября 1887 

***

Чуя внушенный другими ответ,
Тихий в глазах прочитал я запрет,
Но мне понятней еще говорит 
Этот правдивый румянец ланит, 
Этот цветов обмирающих зов, 
Этот теней набегающий кров, 
Этот предательский шепот ручья, 
Этот рассыпчатый клич соловья. 

30 января 1890 

***

Запретили тебе выходить,
Запретили и мне приближаться,
Запретили, должны мы признаться,
Нам с тобою друг друга любить. 

Но чего нам нельзя запретить, 
Чтó с запретом всего несовместней — 
Это песня: с крылатою песней 
Будем вечно и явно любить. 

7 июля 1890

***

Я не знаю, не скажу я,
Оттого ли, что гляжу я
На тебя, я все пою,
И задорное веселье 
Ты, как легкое похмелье,
Проливаешь в песнь мою, 

Иль — еще того чудесней — 
За моей дрожащей песней 
Тает дум невольных мгла,
И за то ли, оттого ли 
До томления, до боли 
Ты приветливо светла? 

11 декабря 1890 

***

Мы встретились вновь после долгой разлуки,
Очнувшись от тяжкой зимы;
Мы жали друг другу холодные руки
И плакали, плакали мы. 

Но в крепких незримых оковах сумели 
Держать нас людские умы;
Как часто в глаза мы друг другу глядели
И плакали, плакали мы! 

Но вот засветилось над черною тучей
И глянуло солнце из тьмы;
Весна, — мы сидели под ивой плакучей
И плакали, плакали мы! 

30 марта 1891 

***

Люби меня! Как только твой покорный
Я встречу взор,
У ног твоих раскину я узорный
Живой ковер.

Окрылены неведомым стремленьем,
Над всем земным 
В каком огне, с каким самозабвеньем
Мы полетим! 

И, просияв в лазури сновиденья,
Предстанешь ты 
Царить навек в дыханьи песнопенья
И красоты. 

13 апреля 1891

Из раздела «ВЕЧЕРА И НОЧИ»3

***

Вдали огонек за рекою,
Вся в блестках струится река,
На лодке весло удалое,
На цепи не видно замка. 

Никто мне не скажет: «Куда ты 
Поехал, куда загадал?» 
Шевелись же, весло, шевелися! 
А берег во мраке пропал. 

Да что же? Зачем бы не ехать? 
Дождешься ль вечерней порой
Опять и желанья, и лодки,
Весла, и огня за рекой?.. 

<1842>

***

Скучно мне вечно болтать о том, что высоко, прекрасно;
Все эти толки меня только к зевоте ведут... 
Бросив педантов, бегу с тобой побеседовать, друг мой;
Знаю, что в этих глазах, черных и умных глазах,
Больше прекрасного, чем в нескольких стах фолиантах,
Знаю, что сладкую жизнь пью с этих розовых губ. 
Только пчела узнает в цветке затаенную сладость,
Только художник на всем чует прекрасного след. 

<1842>

***

Я жду... Соловьиное эхо
Несется с блестящей реки,
Трава при луне в бриллиантах,
На тмине горят светляки.

Я жду... Темно-синее небо
И в мелких, и в крупных звездах,
Я слышу биение сердца
И трепет в руках и в ногах.

Я жду... Вот повеяло с юга;
Тепло мне стоять и идти;
Звезда покатилась на запад...
Прости, золотая, прости!

<1842>


***

Здравствуй! тысячу раз мой привет тебе, ночь!
Опять и опять я люблю тебя,
Тихая, теплая,
Серебром окаймленная!
Робко, свечу потушив, подхожу я к окну...
Меня не видать, зато сам я все вижу...

Дождусь, непременно дождусь:
Калитка вздрогнёт, растворяясь,
Цветы, закачавшись, сильнее запахнут, и долго,
Долго при месяце будет мелькать покрывало.

<1842>

***

Друг мой, бессильны слова, — одни поцелуи всесильны... 
Правда, в записках твоих весело мне наблюдать,
Как прилив и отлив мыслей и чувства мешают 
Ручке твоей поверять то и другое листку;
Правда, и сам я пишу стихи, покоряясь богине, — 
Много и рифм у меня, много размеров живых...
Но меж ними люблю я рифмы взаимных лобзаний, 
С нежной цезурою уст, с вольным размером любви.

<1842>

***

Ночью как-то вольнее дышать мне, 
Как-то просторней... 
Даже в столице не тесно! 
Окна растворишь: 
Тихо и чутко 
Плывет прохладительный воздух. 
А небо? А месяц? 
О, этот месяц-волшебник! 
Как будто бы кровли 
Покрыты зеркальным стеклом, 
Шпили́ и кресты — бриллианты; 
А там, за луной, небосклон 
Чем дальше — светлей и прозрачней. 
Смотришь — и дышишь, 
И слышишь дыханье свое, 
И бой отдаленных часов, 
Да крик часового, 
Да изредка стук колеса 
Или пение вестника утра. 
Вместе с зарею и сон налетает на вежды, 
Светел, как призрак. 
Голову клонит, — а жаль от окна оторваться! 

<1842>

***

Слышишь ли ты, как шумит вверху угловатое стадо? 
С криком летят через дом к теплым полям журавли,
Желтые листья шумят, в березнике свищет синица. 
Ты говоришь, что опять теплой дождемся весны... 
Друг мой! могу ль при тебе дожидаться блаженства в грядущем? 
Разве зимой у тебя меньше ланиты цветут?..
В зеркале часто себя ты видишь, с детской улыбкой 
Свой поправляя венок; так разреши мне сама,
Где у тебя на лице более жизни и страсти:
Вешним ли утром в саду, в полном сияньи зари,
Иль у огня моего, когда я боюсь, чтобы искра,
С треском прыгнув, не сожгла ножки-малютки твоей?

<1842>

***

Каждое чувство бывает понятней мне ночью, и каждый
Образ пугливо-немой дольше трепещет во мгле; 
Самые звуки доступней, даже когда, неподвижен,
Книгу держу я в руках, сам пробегая в уме
Все невозможно-возможное, странно-бывалое... Лампа 
Томно у ложа горит, месяц смеется в окно,
А в отдалении колокол вдруг запоет — и тихонько
В комнату звуки плывут; я предаюсь им вполне.
Сердце в них находило всегда какую-то влагу,
Точно как будто росой ночи омыты они. 
Звук все тот же поет, но с каждым порывом иначе: 
То в нем меди тугой более, то серебра. 
Странно, что ухо в ту пору как будто не слушая слышит;
В мыслях иное совсем, думы — волна за волной… 
А между тем еще глубже сокрытая сила объемлет
Лампу, и звуки, и ночь, их сочетавши в одно. 
Так между влажно-махровых цветов снотворного маку 
Полночь роняет порой тайные сны наяву. 

<1843>

***

Любо мне в комнате ночью стоять у окошка в потемках, 
Если луна с высоты прямо глядит на меня
И, проникая стекло, нарисует квадраты лучами 
Пo полу, комнату всю дымом прозрачным поя,
А за окошком в саду, между листьев сирени и липы, 
Черные группы деля, зыбким проходит лучом
Между ветвями — и вниз ее золоченые стрелы
Ярким стремятся дождем, иль одинокий листок
Лунному свету мешает рассыпаться пo земи, сам же,
Светом осыпанный весь, черен дрожит на тени.
Я восклицаю: блажен, трижды блажен, о Диана,
Кто всемогущей судьбой в тайны твои посвящен! 

<1847>

***

Летний вечер тих и ясен; 
Посмотри, как дремлют ивы; 
Запад неба бледно-красен,
И реки блестят извивы. 

От вершин скользя к вершинам,
Ветр ползет лесною высью. 
Слышишь ржанье по долинам? 
То табун несется рысью. 

<1847>

***

Что за вечер! А ручей 
Так и рвется.
Кáк зарей-то соловей 
Раздается! 

Месяц светом с высоты
Обдал нивы,
А в овраге блеск воды,
Тень да ивы.

Знать, давно в плотине течь: 
Доски гнилы, — 
А нельзя здесь не прилечь
На перилы. 

Так-то все весной живет!
В роще, в поле 
Все трепещет и поет 
Поневоле. 

Мы замолкнем, что в кустах 
Хоры эти, — 
Придут с песнью на устах
Наши дети; 

А не дети, так пройдут 
С песнью внуки: 
К ним с весною низойдут 
Те же звуки. 

<1847>

***

Шепот, робкое дыханье,
Трели соловья, 
Серебро и колыханье 
Сонного ручья, 

Свет ночной, ночные тени,
Тени без конца,
Ряд волшебных изменений
Милого лица, 

В дымных тучках пурпур розы,
Отблеск янтаря, 
И лобзания, и слезы,
И заря, заря!.. 

<1850>

Степь вечером

Клубятся тучи, млея в блеске алом, 
Хотят в росе понежиться поля,
В последний раз, за третьим перевалом,
Пропал ямщик, звеня и не пыля. 

Нигде жилья не видно на просторе.
Вдали огня иль песни — и не ждешь!
Все степь да степь. Безбрежная, как море,
Волнуется и наливает рожь. 

За облаком до половины скрыта,
Луна светить еще не смеет днем.
Вот жук взлетел и прожужжал сердито,
Вот лунь проплыл, не шевеля крылом. 

Покрылись нивы сетью золотистой,
Там перепел откликнулся вдали,
И слышу я, в изложине росистой
Вполголоса скрыпят коростели. 

Уж сумраком пытливый взор обманут. 
Среди тепла прохладой стало дуть.
Луна чиста. Вот с неба звезды глянут,
И как река засветит Млечный Путь. 

<1854>

Вечер

Прозвучало над ясной рекою,
Прозвенело в померкшем лугу,
Прокатилось над рощей немою,
Засветилось на том берегу.

Далеко, в полумраке, луками
Убегает на запад река.
Погорев золотыми каймами,
Разлетелись, как дым, облака.

На пригорке то сыро, то жарко,
Вздохи дня есть в дыханьи ночном, —
Но зарница уж теплится ярко 
Голубым и зеленым огнем. 

<1855>

***

На стоге сена ночью южной
Лицом ко тверди я лежал,
И хор светил, живой и дружный,
Кругом раскинувшись, дрожал. 

Земля, как смутный сон немая, 
Безвестно уносилась прочь,
И я, как первый житель рая,
Один в лицо увидел ночь. 

Я ль несся к бездне полуночной,
Иль сонмы звезд ко мне неслись?
Казалось, будто в длани мощной
Над этой бездной я повис. 

И с замираньем и смятеньем
Я взором мерил глубину,
В которой с каждым я мгновеньем
Все невозвратнее тону. 

<1857>

***

Заря прощается с землею,
Ложится пар на дне долин,
Смотрю на лес, покрытый мглою,
И на огни его вершин.

Как незаметно потухают
Лучи и гаснут под конец!
С какою негой в них купают
Деревья пышный свой венец!

И все таинственней, безмерней
Их тень растет, растет, как сон;
Как тонко по заре вечерней
Их легкий очерк вознесен!

Как будто, чуя жизнь двойную
И ей овеяны вдвойне, —
И землю чувствуют родную,
И в небо просятся оне.

<1858>

Колокольчик 

Ночь нема, как дух бесплотный,
Теплый воздух онемел;
Но как будто мимолетный
Колокольчик прозвенел. 

Тот ли это, что мешает
Вдалеке лесному сну
И, качаясь, набегает
На ночную тишину? 

Или этот, чуть заметный
В цветнике моем и днем, 
Узкодонный, разноцветный,
На тычинке под окном? 

1859 

***

Благовонная ночь, благодатная ночь, 
Раздраженье недужной души!
Всё бы слушал тебя — и молчать мне невмочь
В говорящей так ясно тиши. 

Широко раскидалась лазурная высь,
И огни золотые горят; 
Эти звезды кругом точно все собрались,
Не мигая, смотреть в этот сад. 

А уж месяц, что всплыл над зубцами аллей
И в лицо прямо смотрит, — он жгуч;
В недалекой тени непроглядных ветвей
И сверкает, и плещется ключ. 

И меняется звуков отдельный удар; 
Так ласкательно шепчут струи,
Словно робкие струны воркуют гитар,
Напевая призывы любви. 

Словно все и горит и звенит заодно, 
Чтоб мечте невозможной помочь; 
Словно, дрогнув слегка, распахнется окно 
Поглядеть в серебристую ночь. 

28 апреля 1887 

***

Сегодня все звезды так пышно
Огнем голубым разгорались,
А ты промелькнула неслышно,
И взоры твои преклонялись.

Зачем же так сердце нестройно
И робко в груди застучало?
Зачем под прохладой так знойно
В лицо мне заря задышала?

Всю ночь прогляжу на мерцанье,
Что светит и мощно и нежно,
И яркое это молчанье
Разгадывать стану прилежно.

27 октября 1888 

***

От огней, от толпы беспощадной
Незаметно бежали мы прочь;
Лишь вдвоем мы в тени здесь прохладной,
Третья с нами лазурная ночь.

Сердце робкое бьется тревожно, 
Жаждет счастье и дать и хранить;
От людей утаиться возможно,
Но от звезд ничего не сокрыть. 

И безмолвна, кротка, серебриста, 
Эта полночь за дымкой сквозной
Видит только чтó вечно и чисто, 
Что навеяно ею самой. 

7 февраля 1889

Из раздела «БАЛЛАДЫ»4

Змей

Чуть вечернею росою
Осыпается трава,
Чешет косу, моет шею
Чернобровая вдова.

И не сводит у окошка
С неба темного очей,
И летит, свиваясь в кольца,
В ярких искрах длинный змей.

И шумит все ближе, ближе,
И над вдовьиным двором,
Над соломенною крышей
Рассыпается огнем.

И окно тотчас затворит
Чернобровая вдова;
Только слышатся в светлице
Поцелуи да слова.

<1847>

Лихорадка

«Няня, что-то все не сладко! 
Дайка сахар мне да ром.
Все как будто лихорадка,
Точно холоден наш дом». 

— «Ах, родимый, бог с тобою: 
Подойти нельзя к печам! 
При себе всегда закрою,
Топим жарко — знаешь сам». 

— «Ты бы шторку опустила... 
Дай-ка книгу... Не хочу... 
Ты намедни говорила,
Лихорадка... я шучу...» 

— «Что за шутки спозаранок! 
Уж поверь моим словам: 
Сестры, девять лихоманок, 
Часто ходят по ночам. 

Вишь, нелегкая их носит 
Сонных в губы целовать!
Всякой болести напросит,
И пойдет тебя трепать». 

— «Верю, няня!.. Нет ли шубы? 
Хоть всего не помню сна, 
Целовала крепко в губы —
Лихорадка ли она?» 

<1847>

Тайна

Почти ребенком я была,
Все любовались мной;
Мне шли и кудри по плечам,
И фартучек цветной.

Любила мать смотреть, как я
Молилась поутру,
Любила слушать, если я
Певала ввечеру.

Чужой однажды посетил
Наш тихий уголок;
Он был так нежен и умен,
Так строен и высок.

Он часто в очи мне глядел
И тихо руку жал
И тайно глаз мой голубой
И кудри целовал.

И, помню, стало мне вокруг 
При нем все так светло,
И стало мутно в голове
И на сердце тепло. 

Летели дни... промчался год...
Настал последний час — 
Ему шепнула что-то мать,
И он оставил нас. 

И долго-долго мне пришлось
И плакать, и грустить,
Но я боялася о нем
Кого-нибудь спросить. 

Однажды вижу: милый гость,
Припав к устам моим,
Мне говорит: «Не бойся, друг,
Я для других незрим». 

И с этих пор — он снова мой,
В объятиях моих,
И страстно, крепко он меня 
Целует при других. 

Все говорят, что яркий цвет
Ланит моих — больной.
Им не узнать, как жарко их 
Целует милый мой!

<1842>

***

На дворе не слышно вьюги,
Над землей туманный пар.
Уж давно вода остыла,
Смолк шумливый самовар.

Няня старая не видит
И не слышит — все прядет:
Мочку левою пощиплет,
Правой нитку отведет. 

А ребенок все играет.
Как хорош он при огне!
И кудрявая головка
Отразилась на стене. 

Вот задумалася няня,
Со свечи нагар сняла
И прекрасного малютку 
Ближе к свечке подвела. 

«Дай ка ручки! — Няня хочет 
Посмотреть на их черты. — 
Что, на пальчиках дорожки
Не кружками ль завиты?» 

Няня смотрит... Вот вздохнула... 
«Ничего, дитя мое!»
Вот заплакала — и плачет
Мальчик, глядя на нее. 

<1842>

Из раздела
«АНТОЛОГИЧЕСКИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ»5

Вакханка

Под тенью сладостной полуденного сада,
В широколиственном венке из винограда
И влаги вакховой томительной полна, 
Чтоб дух перевести, замедлилась она. 
Закинув голову, с улыбкой опьяненья,
Прохладного она искала дуновенья, 

Как будто волосы уж начинали жечь 
Горячим золотом ей розы пышных плеч.
Одежда жаркая все ниже опускалась,
И молодая грудь все больше обнажалась,
А страстные глаза, слезой упоены,
Вращались медленно, желания полны. 

<1843>

Диана

Богини девственной округлые черты,
Во всем величии блестящей наготы,
Я видел меж дерев над ясными водами.
С продолговатыми, бесцветными очами
Высоко поднялось открытое чело, —
Его недвижностью вниманье облегло,
И дев молению в тяжелых муках чрева
Внимала чуткая и каменная дева.
Но ветер на заре между листов проник, —
Качнулся на воде богини ясный лик;
Я ждал, — она пойдет с колчаном и стрелами,
Молочной белизной мелькая меж древами,
Взирать на сонный Рим, на вечный славы град,
На желтоводный Тибр, на группы колоннад,
На стогны длинные... Но мрамор недвижимый
Белел передо мной красой непостижимой.

<1847>

Кусок мрамора

Тщетно блуждает мой взор, измеряя твой мрамор начатый,
Тщетно пытливая мысль хочет загадку решить: 
Что одевает кора грубо изрубленной массы?
Ясное ль Тита чело, Фавна ль изменчивый лик,
Змей примирителя — жезл, крылья и стан быстроногий,
Или стыдливости дев с тонким перстом на устах? 

<1847>

***

С корзиной, полною цветов, на голове
Из сумрака аллей она на свет ступила, —
И побежала тень за ней по мураве,
И пол-лица ей тень корзины осенила;

Но и под тению узнаешь ты как раз
Приметы южного созданья без ошибки —
По светлому зрачку неотразимых глаз,
По откровенности младенческой улыбки.

<1847>

Нептуну Леверрье

Птицей, Быстро парящей птицей Зевеса
Быть мне судьбою дано всеобъемлющей.
Ныне, крылья раскинув над бездной
Тверди, — ныне над высью я
Горной, там, где у ног моих
Воды,
Вечно несущие белую пену,
Стонут и старый трезубец Нептуна
В темных руках повелителя строгого блещет.
Нет пределов
Кверху и нет пределов
Книзу.

Здравствуй!
На половинном пути
К вечности, здравствуй, Нептун! Над собою
Слышишь ли шумные крылья и ветер,
Спертый нагрудными сизыми перьями? Здравствуй!
Нет мгновенья покою;
Вслед за тобою летящая
Феба стрела, я вижу, стоит,
С визгом перья поджавши, в эфире.
Ты промчался, пронесся, мелькнул и сокрылся, А я!
Здравствуй, Нептун! 
Слышишь ли, брат, над собою
Шумный полет? — Я принес
С жаркой, далекой земли,
Кровью упитанной,
Трупами тучной,
Лавром шумящей,
Мой привет тебе: здравствуй, Нептун!

Вечно, вечно,
Как бы ни мчался ты, брат мой,
Крылья мои зашумят, и орлиный
Голос к тебе зазвучит по эфиру:
Здравствуй, Нептун!

<1847>

К юноше

Друзья, как он хорош за чашею вина!
Как молодой души неопытность видна! 
Его шестнадцать лет, его живые взоры,
Ланиты нежные, заносчивые споры,
Порывы дружества, негодованье, гнев —
Все обещает в нем любимца зорких дев. 

<1847>

***

В златом сиянии лампады полусонной
И отворя окно в мой садик благовонный,
То прохлаждаемый, то в сладостном жару,
Следил я легкую кудрей ее игру: 
Дыханьем полночи их тихо волновало
И с милого чела красиво отдувало... 

<1843>

***

Уснуло озеро; безмолвен черный лес; 
Русалка белая небрежно выплывает;
Как лебедь молодой, луна среди небес 
Скользит и свой двойник на влаге созерцает. 

Уснули рыбаки у сонных огоньков;
Ветрило бледное не шевельнет ни складкой; 
Порой тяжелый карп плеснет у тростников,
Пустив широкий круг бежать по влаге гладкой. 

Как тихо… Каждый звук и шорох слышу я;
Но звуки тишины ночной не прерывают, — 
Пускай живая трель ярка у соловья,
Пусть травы на воде русалки колыхают… 

<1847>

К красавцу

Природы баловень, как счастлив ты судьбой!
Всем нравятся твой рост, и гордый облик твой,
И кудри пышные, беспечностью завиты,
И бледное чело, и нежные ланиты,
Приподнятая грудь, жемчужный ряд зубов,
И огненный зрачок, и бархатная бровь;
А девы юные, украдкой от надзора,
Толкуют твой ответ и выраженье взора,
И после каждая, вздохнув наедине,
Промолвит: «Да, он мой — его отдайте мне!»
Как сон младенчества, как первые лобзанья
С отравой сладкою безумного желанья,
Ты полон прелести в их памяти живешь,
Улыбкам учишь их и к зеркалу зовешь;
Не для тебя ль они, при факеле Авроры,
Находят новый взгляд и новые уборы?
Когда же ложе их оденет темнота,
Алкают уст твоих, раскрывшись, их уста.

<1841> 

Сон и Пазифая 

Ярко блестящая пряжка над белою полною грудью 
Девы хариты младой — ризы вязала концы,
Свежий венок прилегал к высóко подвязанным косам,
Серьги с подвеской тройной с блеском качались в ушах, 

Сзади вились по плечам, умащенные сладкою амброй,
Запах далеко лия, волны кудрей золотых. 
Тихо ступала нога круглобедрая. Так Пазифаю
Юноша Сон увидал, полон желанья любви.

Крепкой обвита рукой, покраcнела харита младая,
Но возрастающий жар вежды прекрасной сомкнул,
И в упоеньи любви на цветы опускаяся, дева, 
Члены раскинув, с кудрей свой уронила венок. 

<1842>

Диана, Эндимион и Сатир
(Картина Брюллова)

У звучного ключа как сладок первый сон!
Как спящий при луне хорош Эндимион! 
Герои только так покоятся и дети.
Над чудной головой висят рожок и сети;
Откинутый колчан лежит на стороне; 
Собаки верные встревожены — оне
Не видят смертного и чуют приближенье. 
Ты ль, непорочная, познала вожделенье? 
Счастливец! ты его узрела с высоты,
И небо для него должна покинуть ты. 
Девическую грудь невольный жар объемлет. 
Диана, берегись! старик сатир не дремлет.
Я слышу стук копыт. Рога прикрыв венцом,
Вот он, любовник нимф, с пылающим лицом,
Обезображенным порывом страсти зверской, 
Уж стана нежного рукой коснулся дерзкой.
О, как вздрогну́ла ты, как обернулась вдруг!
В лице божественном и гордость и испуг. 
А баловень Эрот, доволен шуткой новой,
Готов на кулаке прохлопнуть лист кленовый. 

<1855>

Золотой век 

Auch ich war in Arkadien geboren.
Schiller6

Я посещал тот край обетованный,
Где золотой блистал когда-то век,
Где, розами и миртами венчанный,
Под сению дерев благоуханной 
Блаженствовал незлобный человек. 

Леса полны поныне аромата, 
Долины те ж и горные хребты; 
Еще досель в прозрачный час заката 
Глядит скала, сиянием объята,
На пену волн эгейских с высоты. 

Под пихтою душистой и красивой 
Под шум ручьев, разбитых об утес,
Отрадно верить, что Сатурн ревнивый
Над этою долиною счастливой
Век золотой не весь еще пронес. 

И чудится: за тем кустом колючим 
Румяных роз, где лавров тень легла, 
Дыханьем дня распалена горючим,
Лобзаниям то долгим, то летучим
Менада грудь и плечи предала. 

Но что за шум? За девой смуглолицей
Вослед толпа. Все празднично кругом.
И гибкий тигр с пушистою тигрицей,
Неслышные, в ярме пред колесницей
Идут, махая весело хвостом. 

А вот и он, красавец ненаглядный,
Среди толпы ликующих — Лией, 
Увенчанный листвою виноградной,
Любуется спасенной Ариадной — 
Бессмертною избранницей своей. 

У колеса, пускаясь вперегонку,
Нагие дети пляшут и шумят;
Один приподнял пухлую ручонку
И крови не вкусившему тигренку 
Дает лизать пурпурный виноград. 

Вино из рога бог с лукавым ликом
Льет на толпу, сам весел и румян,
И, хохоча в смятеньи полудиком,
Вакханка быстро отвернулась с криком
И от струи приподняла тимпан. 

1856 

Телемак у Калипсы 

Солнце низко. Легкой мглою
Вечер долы напояет.
Вход в пещеру раззолочен. 
С наклоненной головою 
Старый Ментор засыпает. 
Сын Улисса озабочен. 

Смолкли нимфы. Тихо дышит
Море, пар подъяв туманный.
Все безмолвствуют упорно.
Нимфа Эхо ясно слышит,
Как смолы благоуханной
На жаровне прыщут зерна. 

Полны сладкого Лиея, 
Ждут раскрытые амфоры;
Но забыл густую влагу 
Сын прекрасный Одиссея;
Он поднять не смеет взоры,
Он ступить не смеет шагу. 

На душе и стыд, и горе:
Как осмелиться богине
Рассказать свою кручину?
«Неужели, злое море,
Завтра я в твоей пустыне
Все забуду, что покину?»

Разгораясь в блеске алом
Отлетающей Авроры,
Но безмолвна, как рабыня,
Грудь прикрыла опахалом
И, склоня к любимцу взоры,
Не насмотрится богиня. 

О Зевес! Зачем же лира 
Так бессильна — дар, любимый 
Златовласым Аполлоном?
Иль зачем, владыка мира,
Взгляд такой невыразимый 
Ты даешь влюбленным женам? 

<1857>

Венера Милосская

И целомудренно и смело, 
До чресл сияя наготой, 
Цветет божественное тело
Неувядающей красой. 

Под этой сенью прихотливой 
Слегка приподнятых волос
Как много неги горделивой
В небесном лике разлилось! 

Так, вся дыша пафосской страстью,
Вся млея пеною морской
И всепобедной вея властью,
Ты смотришь в вечность пред собой. 

1856

Из раздела «МОРЕ»7

***

Ночь весенней негой дышит,
Ветер взморья не колышет,
Весь залив блестит, как сталь,
И над морем облаками,
Как ползущими горами, 
Разукрасилася даль.

Долго будет утомленный
Спать с Фетидой Феб влюбленный,
Но Аврора уж не спит
И, смутясь блаженством бога,
Из подводного чертога
С ярким факелом бежит.

1854

***

Жди ясного на завтра дня. 
Стрижи мелькают и звенят. 
Пурпурной полосой огня 
Прозрачный озарен закат. 

В заливе дремлют корабли, — 
Едва трепещут вымпела. 
Далеко небеса ушли —
И к ним морская даль ушла. 

Так робко набегает тень,
Так тайно свет уходит прочь, 
Что ты не скажешь: минул день,
Не говоришь: настала ночь. 

1854

Морской залив

Третью уж ночь вот на этом холме за оврагом
Конь мой по звонкой дороге пускается шагом. 
Третью уж ночь, миновав эту старую иву,
Сам я невольно лицом обращаюсь к заливу. 
Только вдали, потухая за дымкою сизой,
Весь в ширину он серебряной светится ризой. 
Спит он так тихо, что ухо, исполнясь вниманья, 
Даже средь камней его не уловит дыханья.
В блеск этот душу уносит волшебная сила... 
Что за слова мне она в эту ночь говорила! 
Сколько в веселых речах прозвучало привета! 
Сколько в них сердце почуяло неги и света! 
Ах, что за ночь! Тише, конь мой! Куда торопиться? 
Рад и сегодня я сном до зари не забыться! 

1855 (?)

Вечер у взморья

Засверкал огонь зарницы,
На гнезде умолкли птицы,
Тишина леса объемлет,
Не качаясь, колос дремлет;
День бледнеет понемногу,
Вышла жаба на дорогу.

Ночь светлеет и светлеет,
Под луною море млеет; 
Различишь прилежным взглядом,
Как две чайки, сидя рядом,
Там, на взморье плоскодонном,
Спят на камне озаренном. 

1854

***

Морская даль во мгле туманной;
Там парус тонет, как в дыму,
А волны в злобе постоянной
Бегут к прибрежью моему.

Из них одной, избранной мною,
Навстречу пристально гляжу
И за грядой ее крутою
До камня влажного слежу.

К ней чайка плавная спустилась, —
Не дрогнет острое крыло.
Но вот громада докатилась,
Тяжеловесна, как стекло; 

Плеснула в каменную стену,
Вот звонко грянет на плиту —
А уж подкинутую пену
Разбрызнул ветер на лету.

1857 (?)

Прибой

Утесы. Зной и сон в пустыне,
Песок да звонкий хрящ-кругом,
И вдалеке земной твердыне
Морские волны бьют челом. 

На той черте уже безвредный,
Не докатясь до красных скал,
В последний раз зеленомедный 
Сверкает Средиземный вал; 

И, забывая век свой бурный,
По пестрой отмели бежит
И преломленный и лазурный;
Но вот преграда — он кипит, 

Жемчужной пеною украшен,
Встает на битву со скалой
И, умирающий, все страшен
Всей перейденной глубиной. 

1856 или 1857

На корабле

Летим! Туманною чертою 
Земля от глаз моих бежит. 
Под непривычною стопою
Вскипая белою грядою,
Стихия чуждая дрожит. 

Дрожит и сердце, грудь заныла;
Напрасно моря даль светла, 
Душа в тот крут уже вступила,
Куда невидимая сила 
Ее неволей унесла. 

Ей будто чудится заране
Тот день, когда без корабля
Помчусь в воздушном океане
И будет исчезать в тумане
За мной родимая земля.

1856 или 1857

Буря

Свежеет ветер, меркнет ночь,
А море злей и злей бурлит,
И пена плещет на гранит — 
То прянет, то отхлынет прочь. 

Все раздражительней бурун; 
Его шипучая волна 
Так тяжела и так плотна,
Как будто в берег бьет чугун. 

Как будто бог морской сейчас,
Всесилен и неумолим,
Трезубцем пригрозя своим,
Готов воскликнуть: «Вот я вас!» 

1854

После бури

Пронеслась гроза седая,
Разлетевшись по лазури.
Только дышит зыбь морская,
Не опомнится от бури.

Спит, кидаясь, челн убогий,
Как больной от страшной мысли,
Лишь забытые тревогой 
Складки паруса обвисли. 

Освеженный лес прибрежный
Весь в росе, не шелохнется. —
Час спасенья, яркий, нежный,
Словно плачет и смеется.

1870

***

Вчера расстались мы с тобой.
Я был растерзан. — Подо мной
Морская бездна бушевала.
Волна кипела за волной
И, с грохотом о берег мой
Разбившись в брызги, убегала.

И новые росли во мгле,
Росли и небу и земле
Каким-то бешеным упреком;
Размыть уступы острых плит
И вечный раздробить гранит
Казалось вечным их уроком.

А нынче — как моя душа,
Волна светла, — и, чуть дыша,
Легла у ног скалы отвесной;
И, в лунный свет погружена,
В ней и земля отражена
И задрожал весь хор небесный.

1864

Море и звезды

На море ночное мы оба глядели. 
Под нами скала обрывалася бездной;
Вдали затихавшие волны белели,
А с неба отсталые тучки летели,
И ночь красотой одевалася звездной. 

Любуясь раздольем движенья двойного,
Мечта позабыла мертвящую сушу,
И с моря ночного и с неба ночного,
Как будто из дальнего края родного, 
Целебною силою веяло в душу. 

Всю злобу земную, гнетущую, вскоре,
Посвоему каждый, мы оба забыли,
Как будто меня убаюкало море,
Как будто твое утолилося горе,
Как будто бы звезды тебя победили. 

1859 
 
1 Раздел представлен избранными стихотворениями.
2 Призыв к любимой (нем.).
3 Раздел представлен избранными стихотворениями.
4 Раздел представлен избранными стихотворениями.
5 Раздел представлен избранными стихотворениями.
6 И я был рожден в Аркадии. Шиллер (нем.).
7 Раздел представлен избранными стихотворениями.
Из раздела
«РАЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ»1
Мадонна

Я не ропщу на трудный путь земной,
Я буйного не слушаю невежды:
Моим ушам понятен звук иной,
И сердцу голос слышится надежды

С тех пор, как Санцио передо мной
Изобразил склоняющую вежды,
И этот лик, и этот взор святой,
Смиренные и легкие одежды,

И это лоно матери, и в нем
Младенца с ясным, радостным челом,
С улыбкою к Марии наклоненной.

О, как душа стихает вся до дна!
Как много со святого полотна
Ты шлешь, мой Бог с пречистою Мадонной!

<1842>

***

Не ворчи, мой кот-мурлыка,
В неподвижном полусне: 
Без тебя темно и дико 
В нашей стороне; 

Без тебя все та же печка,
Те же окна, как вчера,
Те же двери, та же свечка, 
И опять хандра…

<1843>

Венеция ночью

Лунный свет сверкает ярко,
Осыпая мрамор плит;
Дремлет лев святого Марка,
И царица моря спит.

По каналам посребренным
Опрокинулись дворцы,
И блестят веслом бессонным
Запоздалые гребцы.

Звезд сияют мириады,
Чутко в воздухе ночном;
Осребренные громады
Вековым уснули сном.

<1847>

***

Полно спать: тебе две розы
Я принес с рассветом дня. 
Сквозь серебряные слезы
Ярче нега их огня. 

Вешних дней минутны грозы,
Воздух чист, свежей листы…
И роняют тихо слезы 
Ароматные цветы. 

<1847>

***

Я знал ее малюткою кудрявой,
Голубоглазой девочкой; она
Казалась вся из резвости лукавой
И скромности румяной сложена. 

И в те лета какой-то круг влеченья 
Был у нее и звал ее ласкать;
На ней лежал оттенок предпочтенья
И женского служения печать. 

Я знал ее красавицей; горели
Ее глаза священной тишиной, —
Как светлый день, как ясный звук свирели,
Она неслась над грешною землей.

Я знал его — и как она любила,
Как искренно пред ним она цвела,
Как много слез она ему дарила,
Как много счастья в душу пролила!

Я видел час ее благословенья —
Детей в слезах покинувшую мать;
На ней лежал оттенок предпочтенья
И женского служения печать.

1844

***

Облаком волнистым
Пыль встает вдали;
Конный или пеший —
Не видать в пыли!

Вижу: кто-то скачет
На лихом коне.
Друг мой, друг далекий,
Вспомни обо мне!

<1843>

***

Я пришел к тебе с приветом,
Рассказать, что солнце встало,
Что оно горячим светом
По листам затрепетало;

Рассказать, что лес проснулся,
Весь проснулся, веткой каждой,
Каждой птицей встрепенулся
И весенней полон жаждой;

Рассказать, что с той же страстью,
Как вчера, пришел я снова, 
Что душа все так же счастью
И тебе служить готова; 

Рассказать, что отовсюду
На меня весельем веет, 
Что не знаю сам, чтó буду 
Петь, — но только песня зреет. 

<1843>

Деревня

Люблю я приют ваш печальный,
И вечер деревни глухой,
И зá лесом благовест дальний,
И кровлю, и крест золотой. 

Люблю я немятого луга
К окну подползающий пар,
И тесного, тихого круга
Не раз долитой самовар. 

Люблю я на тех посиделках 
Старушки чепец и очки;
Люблю на окне на тарелках
Овса золотые злачки; 

На столике близко к окошку
Корзину с узорным чулком,
И по полу резвую кошку
В прыжках за проворным клубком; 

И милой, застенчивой внучки
Красивый девичий наряд, 
Движение бледненькой ручки
И робко опущенный взгляд; 

Прощанье смолкающих пташек,
И месяца бледный восход, 
Дрожанье фарфоровых чашек,
И речи замедленный ход; 

И собственной выдумки сказки,
Прохлады вечерней струю,
И вас, любопытные глазки, 
Живую награду мою! 

<1842>

Узник

Густая крапива 
Шумит под окном,
Зеленая ива 
Повисла шатром; 

Веселые лодки
В дали голубой; 
Железо решетки
Визжит под пилой. 

Бывалое горе 
Уснуло в груди,
Свобода и море 
Горят впереди. 

Прибавилось духа,
Затихла тоска,
И слушает ухо,
И пилит рука. 

<1843>

***

Люди спят; мой друг, пойдем в тенистый сад.
Люди спят; одни лишь звезды к нам глядят. 
Да и те не видят нас среди ветвей
И не слышат — слышит только соловей... 
Да и тот не слышит, — песнь его громка; 
Разве слышат только сердце да рука: 
Слышит сердце, сколько радостей земли,
Сколько счастия сюда мы принесли; 
Да рука, услыша, сердцу говорит, 
Что чужая в ней пылает и дрожит, 
Что и ей от этой дрожи горячо, 
Что к плечу невольно клонится плечо... 

<1853>

***

Растут, растут причудливые тени,
В одну сливаясь тень...
Уж позлатил последние ступени
Перебежавший день.

Что звало жить, что силы горячило — 
Далеко за горой.
Как призрак дня, ты, бледное светило,
Восходишь над землей. 

И на тебя как на воспоминанье
Я обращаю взор…
Смолкает лес, бледней ручья сиянье,
Потухли выси гор;

Лишь ты одно скользишь стезей лазурной;
Недвижно все окрест... 
Да сыплет ночь своей бездонной урной
К нам мириады звезд. 

<1853>

На Днепре в половодье
(А. Я. П—вой)

Светало. Ветер гнул упругое стекло
Днепра, еще в волнах не пробуждая звука.
Старик отчаливал, опершись на весло,
А между тем ворчал на внука.

От весел к берегу кудрявый след бежал;
Струи под лодкой закипели;
Наш парус, медленно надувшись, задрожал,
И мы как птица полетели.

И ярким золотом и чистым серебром 
Змеились облаков прозрачных очертанья;
Над разыгравшимся, казалося, Днепром 
Струилися от волн и трав благоуханья. 

За нами мельница едва-едва видна
И берег посинел зеленый...
И вот под лодкою вздрогну́вшей быстрина 
Сверкает сталью вороненой... 

А там затопленный навстречу лес летел...
В него зеркальные врывалися заливы;
Над сонной влагою там тополь зеленел,
Белели яблони и трепетали ивы.

И под лобзания немолкнущей струи
Певцы, которым лес да волны лишь внимали,
С какой-то негою задорной соловьи
Пустынный воздух раздражали.

Вот изумрудный луг, вот желтые пески
Горят в сияньи золотистом;
Вон утка крадется в тростник, вон кулики
Беспечно бегают со свистом...

Остался б здесь дышать, смотреть и слушать век…

<1853>

***

Над озером лебедь в тростник протянул,
В воде опрокинулся лес,
Зубцами вершин он в заре потонул,
Меж двух изгибаясь небес.

И воздухом чистым усталая грудь
Дышала отрадно. Легли
Вечерние тени. — Вечерний мой путь
Краснел меж деревьев вдали.

А мы — мы на лодке сидели вдвоем,
Я смело налег на весло,
Ты молча покорным владела рулем,
Нас в лодке как в люльке несло.

И детская челн направляла рука
Туда, где, блестя чешуей,
Вдоль сонного озера быстро река
Бежала как змей золотой. 

Уж начали звезды мелькать в небесах...
Не помню, как бросил весло,
Не помню, что пестрый нашептывал флаг,
Куда нас потоком несло!

<1854>

Сосны 

Средь кленов девственных и плачущих берез
Я видеть не могу надменных этих сосен;
Они смущают рой живых и сладких грез, 
И трезвый вид мне их несносен. 

В кругу воскреснувших соседей лишь оне
Не знают трепета, не шепчут, не вздыхают
И, неизменные, ликующей весне 
Пору зимы напоминают. 

Когда уронит лес последний лист сухой
И, смолкнув, станет ждать весны и возрожденья, —
Они останутся холодною красой 
Пугать иные поколенья. 

<1854>

Больной

Его томил недуг. Тяжелый зной печей,
Казалось, каждый вздох оспаривал у груди.
Его томил напев бессмысленных речей,
Ему противны стали люди.

На стены он кругом смотрел как на тюрьму,
Он обращал к окну горящие зеницы,
И света божьего хотелося ему —
Хотелось воздуха, которым дышат птицы.

А там, за стеклами, как чуткий сон легки,
С востока яркого все шире дни летели,
И солнце теплое, морозам вопреки,
Вдоль крыш развесило капели.

Просиживая дни, он думал все одно:
«Я знаю, небеса весны меня излечут...»
И ждал он: скоро ли весна пахнёт в окно
И там две ласточки, прижавшись, защебечут?

<1855>

В саду

Приветствую тебя, мой добрый, старый сад,
Цветущих лет цветущее наследство!
С улыбкой горькою я пью твой аромат,
Которым некогда мое дышало детство.

Густые липы те ж, но заросли слова,
Которые в тени я вырезал искусно,
Хватает за ноги заглохшая трава,
И чувствую, что там, в лесу, мне будет грустно.

Как будто с трепетом здесь каждого листа
Моя пробудится и затрепещет совесть,
И станут лепетать знакомые места
Давно забытую, оплаканную повесть.

И скажут: «Помним мы, как ты играл и рос,
Мы помним, как потом, в последний час разлуки,
Венком из молодых и благовонных роз
Тебя здесь нежные благословляли руки.

Скажи: где розы те, которые такой
Веселой радостью и свежестью дышали?»
Одни я раздарил с безумством и тоской,
Другие растерял — и все они увяли.

А вы — вы молоды и пышны до конца.
Я рад — и радости вполне вкусить не смею;
Стою как блудный сын перед лицом отца,
И плакать бы хотел — и плакать не умею!

<1854>

***

Не спрашивай, над чем задумываюсь я:
Мне сознаваться в том и тягостно и больно;
Мечтой безумною полна душа моя
И в глубь минувших лет уносится невольно.

Сиянье прелести тогда в свой круг влекло:
Взглянул — и пылкое навстречу сердце рвется!
Так голубь, бурею застигнутый, в стекло,
Как очарованный, крылом лазурным бьется.

А ныне пред лицом сияющей красы
Нет этой слепоты и страсти безответной,
Но сердце глупое, как ветхие часы,
Коли забьет порой, так все свой час заветный.

Я помню, отроком я был еще; пора
Была туманная, сирень в слезах дрожала;
В тот день лежала мать больна, и со двора
Подруга игр моих надолго уезжала.

Не мчались ласточки, звеня, перед окном,
И мошек не толклись блестящих вереницы,
Сидели голуби, нахохлившись, рядком,
И в липник прятались умолкнувшие птицы.

А над колодезем, на вздернутом шесте,
Где старая бадья болталась как подвеска,
Закаркал ворон вдруг, чернея в высоте, —
Закаркал как-то зло, отрывисто и резко.

Тот плач давно умолк, — кругом и смех и шум;
Но сердце вечно, знать, пугаться не отвыкнет;
Гляжу в твои глаза, люблю их нежный ум...
И трепещу — вот-вот зловещий ворон крикнет.

<1854>

Первая борозда

Со степи́ зелено-серой 
Подымается туман,
И торчит еще Церерой
Ненавидимый бурьян. 

Ржавый плуг опять светлеет;
Где волы, склонясь, прошли,
Лентой бархатной чернеет
Глыба взрезанной земли.

Чем-то блещут свежим, нежным
Солнца вешние лучи,
Вслед за пахарем прилежным
Ходят жадные грачи.

Ветерок благоухает
Сочной почвы глубиной, —
И Юпитера встречает
Лоно Геи молодой.

<1854>

***

Ты расточительна на милые слова,
А в сердце мне не шлешь отрадного привета
И втайне думаешь: причудлива, черства 
Душа суровая поэта. 

Я тоже жду; я жду, нельзя ли превозмочь 
Твоей холодности, подметить миг участья, 
Чтобы в глазах твоих, загадочных как ночь, 
Затрепетали звезды счастья. 

Я жду, я жажду их; мечтателю в ночи 
Сиянья не встречать пышнее и прелестней,
И знаю — низойдут их яркие лучи 
Ко мне и трепетом, и песней. 

<1854>

Лес

Куда ни обращаю взор,
Кругом синеет мрачный бор
И день права свои утратил.
В глухой дали стучит топор,
Вблизи стучит вертлявый дятел. 

У ног гниет столетний лом,
Гранит чернеет, и за пнем
Прижался заяц серебристый,
А на сосне, поросшей мхом,
Мелькает белки хвост пушистый.

И путь заглох и одичал,
Позеленелый мост упал
И лег, скосясь, во рву размытом,
И конь давно не выступал
По нем подкованным копытом.

<1854>

***

Какое счастие: и ночь, и мы одни! 
Река — как зеркало и вся блестит звездами; 
А там-то... голову закинь-ка да взгляни:
Какая глубина и чистота над нами! 

О, называй меня безумным! Назови 
Чем хочешь; в этот миг я разумом слабею
И в сердце чувствую такой прилив любви, 
Что не могу молчать, не стану, не умею! 

Я болен, я влюблен; но, мучась и любя —
О слушай! о пойми! — я страсти не скрываю,
И я хочу сказать, что я люблю тебя — 
Тебя, одну тебя люблю я и желаю! 

<1854>

***

Что за ночь! Прозрачный воздух скован;
Над землей клубится аромат.
О, теперь я счастлив, я взволнован,
О, теперь я высказаться рад!

Помнишь час последнего свиданья!
Безотраден сумрак ночи был;
Ты ждала, ты жаждала признанья —
Я молчал: тебя я не любил.

Холодела кровь, и сердце ныло: 
Так тяжка была твоя печаль; 
Горько мне за нас обоих было,
И сказать мне правду было жаль. 

Но теперь, когда дрожу и млею
И, как раб, твой каждый взор ловлю,
Я не лгу, назвав тебя своею
И клянясь, что я тебя люблю! 

<1854>

Старый парк

Сбирались умирать последние цветы
И ждали с грустию дыхания мороза;
Краснели по краям кленовые листы,
Горошек отцветал, и осыпалась роза.

Над мрачным ельником проснулася заря,
Но яркости ее не радовались птицы;
Однообразный свист лишь слышен снегиря,
Да раздражает писк насмешливой синицы.

Беседка старая над пропастью видна.
Вхожу. Два льва без лап на лестнице встречают.
Полузатертые чужие имена,
Сплетаясь меж собой, в глазах моих мелькают.

Гляжу. У ног моих отвесною стеной
Мне сосен кажутся недвижные вершины,
И горная тропа, размытая водой,
Виясь как желтый змей, бежит на дно долины.

И солнце вырвалось из тучи, и лучи,
Блеснув как молния, в долину долетели.
Отсюда вижу я, как бьют в пруде ключи
И над травой стоят недвижные форели.

Один. Ничьих шагов не слышу за собой.
В душе уныние, усилие во взоре.
А там, за соснами, как купол голубой,
Стоит бесстрастное, безжалостное море.

Как чайка, парус там белеет в высоте,
Я жду, потонет он, но он не утопает
И, медленно скользя по выгнутой черте,
Как волокнистый след пропавшей тучки тает. 

1853 (?) 

Муза

Не в сумрачный чертог наяды говорливой
Пришла она пленять мой слух самолюбивый
Рассказом о щитах, героях и конях,
О шлемах кованых и сломанных мечах.
Скрывая низкий лоб под ветвию лавровой,
С цитарой золотой иль из кости́ слоновой,
Ни разу на моем не прилегла плече
Богиня гордая в расшитой епанче.
Мне слуха не ласкал язык ее могучий,
И гибкий, и простой, и звучный без созвучий.
По воле пиерид с достоинством певца
Я не мечтал стяжать широкого венца.
О нет! Под дымкою ревнивой покрывала
Мне музу молодость иную указала:
Отягощала прядь душистая волос
Головку дивную узлом тяжелых кос;
Цветы последние в руке ее дрожали;
Отрывистая речь была полна печали,
И женской прихоти, и серебристых грез,
Невысказанных мук и непонятных слез.
Какой-то негою томительной волнуем,
Я слушал, как слова встречались поцелуем,
И долго без нее душа была больна
И несказанного стремления полна.

<1854>

***

Теплый ветер тихо веет, 
Жизнью свежей дышит степь,
И курганов зеленеет 
Убегающая цепь. 

И далеко меж курганов
Темно-серою змеей
До бледнеющих туманов
Пролегает путь родной.

К безотчетному веселью
Подымаясь в небеса,
Сыплют с неба трель за трелью
Вешних птичек голоса.

<1845>

***

Последний звук умолк в лесу глухом,
Последний луч погаснул за горою...
О, скоро ли в безмолвии ночном,
Прекрасный друг, увижусь я с тобою?

О, скоро ли младенческая речь
В испуг мое изменит ожиданье?
О, скоро ли к груди моей прилечь
Ты поспешишь, вся трепет, вся желанье?

Скользит туман прозрачный над рекой,
Как твой покров, свиваясь и белея...
Час фей настал! Увижусь ли с тобой
Я в царстве фей, мечтательная фея?

Иль заодно с тобой и ночь, и мгла
Меня томят и нежат в заблужденьи?
Иль это страсть больная солгала
И жар ночной потухнет в песнопеньи?

<1855>

***

В пору́ любви, мечты, свободы,
В мерцаньи розового дня
Язык душевной непогоды 
Был непонятен для меня. 

Я забавлялся над словами, 
Что будто по душе иной 
Проходит злоба полосами,
Как тень от тучи громовой. 

Настало время отрезвляться,
И долг велел — в немой борьбе
Навстречу людям улыбаться,
А горе подавлять в себе. 

Я побеждал. В душе сокрыта, 
Беда спала... Но знал ли я,
Как живущá, как ядовита 
Эдема старая змея! 

Находят дни, — с самим собою 
Бороться сердцу тяжело,
И духа злобы над душою
Я слышу тяжкое крыло. 

<1855>

Ива

Сядем здесь, у этой ивы.
Что за чудные извивы
На коре вокруг дупла!
А под ивой как красивы
Золотые переливы
Струй дрожащего стекла!

Ветви сочные дугою
Перегнулись над водою,
Как зеленый водопад;
Как живые, как иглою,
Будто споря меж собою,
Листья воду бороздят.

В этом зеркале под ивой 
Уловил мой глаз ревнивый 
Сердцу милые черты...
Мягче взор твой горделивый...
Я дрожу, глядя, счастливый,
Как в воде дрожишь и ты. 

<1854>

Приметы

И тихо и светло — до сумерек далеко;
Как в дымке голубой и небо и вода, —
Лишь облаков густых с заката до востока
Лениво тянется лиловая гряда. 

Да, тихо и светло; но ухом напряженным 
Смятенья и тоски ты крики разгадал: 
То чайки́ скликались над морем усыпленным
И, в воздухе кружась, летят к навесам скал. 

Ночь будет страшная, и буря будет злая,
Сольются в мрак и гул и небо и земля... 
А завтра, может быть, вот здесь волна седая
На берег выбросит обломки корабля. 

Середина 50-х гг. 

***

Какие-то носятся звуки
И льнут к моему изголовью.
Полны они томной разлуки,
Дрожат небывалой любовью.

Казалось бы, что ж? Отзвучала
Последняя нежная ласка,
По улице пыль пробежала,
Почтовая скрылась коляска...

И только... Но песня разлуки
Несбыточной дразнит любовью,
И носятся светлые звуки
И льнут к моему изголовью.

<1853>

Ревель
(После представления Фрейшица)

Театр во мгле затих. Агата
В объятьях нежного стрелка. 
Еще напевами объята, 
Душа светла — и жизнь легка. 

Все спит. Над тесным переулком,
Как речка, блещут небеса,
Умолк на перекрестке гулком
Далекий грохот колеса.

И с каждым шагом город душный
Передо мной стесняет даль;
Лишь там, на высоте воздушной,
Блестит балкон, поет рояль...

И с переливом серебристым,
С лучом, просящимся во тьму,
Летит твой голос к звездам чистым
И вторит сердцу моему. 

1855 (?) 

Пароход

Злой дельфин, ты просишь ходу,
Ноздри пышут, пар валит,
Сердце мощное кипит,
Лапы с шумом роют воду. 

Не лишай родной земли
Этой девы, этой розы;
Погоди, прощанья слезы
Вдохновенные продли!

Но напрасно... Конь морской,
Ты понесся быстрой птицей — 
Только пляшут вереницей
Нереиды за тобой. 

1854

Знакомке с юга

На север грустный с пламенного юга,
Прекрасных дней прекрасная подруга,
Ты мне привет отрадный принесла.
Но холодом полночным все убило, 
Что сердце там так искренно любило
И чем душа так радостно цвела. 

О, как бы я на милый зов ответил
Там, где луны встающий диск так светел,
Где солнца блеск живителен и жгуч,
Где дышит ночь невыразимой тайной
И теплятся над спящею Украйной
В лучах лазурных звезды из-за туч,

И грезит пруд, и дремлет тополь сонный,
Вдоль туч скользя вершиной заостренной,
Где воздух, свет и думы — заодно,
И грудь дрожит от страсти неминучей,
И веткою все просится пахучей
Акация в раскрытое окно!

<1854>

***

В темноте, на треножнике ярком
Мать варила черешни вдали...
Мы с тобой отворили калитку
И по темной аллее пошли.

Шли мы розно. Прохлада ночная
Широко между нами плыла.
Я боялся, чтоб в помысле смелом
Ты меня упрекнуть не могла.

Как-то странно мы оба молчали
И странней сторонилися прочь...
Говорила за нас и дышала
Нам в лицо благовонная ночь.

<1856>

Ивы и березы

Березы севера мне милы, —
Их грустный, опущённый вид,
Как речь безмолвная могилы,
Горячку сердца холодит.

Но ива, длинными листами
Упав на лоно ясных вод,
Дружней с мучительными снами
И дольше в памяти живет.

Лия таинственные слезы
По рощам и лугам родным,
Про горе шепчутся березы
Лишь с ветром севера одним.

Всю землю, грустно-сиротлива,
Считая родиной скорбей,
Плакучая склоняет ива
Везде концы своих ветвей.

<1843>, <1856>

У камина

Тускнеют угли. В полумраке
Прозрачный вьется огонек.
Так плещет на багряном маке
Крылом лазурным мотылек.

Видений пестрых вереница
Влечет, усталый теша взгляд,
И неразгаданные лица
Из пепла серого глядят.

Встает ласкательно и дружно
Былое счастье и печаль,
И лжет душа, что ей не нужно
Всего, чего глубоко жаль.

1856 

Горное ущелье

За лесом лес и за горами горы,
За темными лилово-голубые,
И если долго к ним приникнут взоры,
За бледным рядом выступят другие. 

Здесь темный дуб и ясень изумрудный,
А там лазури тающая нежность...
Как будто из действительности чудной 
Уносишься в волшебную безбрежность. 

И в дальний блеск душа лететь готова,
Не трепетом, а радостью объята,
Как будто это чувство ей не ново,
А сладостно уж грезилось когда-то. 

Октябрь 1856 

Музе

Надолго ли опять мой угол посетила,
Заставила еще томиться и любить?
Кого на этот раз собою воплотила?
Чьей речью ласковой сумела подкупить?

Дай руку. Сядь. Зажги свой факел вдохновенный.
Пой, добрая! В тиши признаю голос твой
И стану, трепетный, коленопреклоненный,
Запоминать стихи, пропетые тобой.

Как сладко, позабыв житейское волненье,
От чистых помыслов пылать и потухать;
Могучее твое учуя дуновенье,
И вечно девственным словам твоим внимать.

Пошли, небесная, ночам моим бессонным
Еще блаженных снов и славы и любви,
И нежным именем, едва произнесенным,
Мой труд задумчивый опять благослови.

<1857> 

Рыбка

Тепло на солнышке. Весна
Берет свои права;
В реке местами глубь ясна,
На дне видна трава.

Чиста холодная струя,
Слежу за поплавком, —
Шалунья рыбка, вижу я,
Играет с червяком.

Голубоватая спина,
Сама как серебро,
Глаза — бурмитских два зерна,
Багряное перо.

Идет, не дрогнет под водой,
Пора — червяк во рту!
Увы, блестящей полосой
Юркнула в темноту.

Но вот опять лукавый глаз
Сверкнул невдалеке.
Постой, авось на этот раз
Повиснешь на крючке!

<1858> 

***

Был чудный майский день в Москве;
Кресты церквей сверкали,
Вились касатки под окном
И звонко щебетали.

Я под окном сидел, влюблен,
Душой и юн и болен.
Как пчелы, звуки вдалеке
Жужжали с колоколен.

Вдруг звуки стройно, как орган,
Запели в отдаленьи;
Невольно дрогнула душа
При этом стройном пеньи.

И шел и рос поющий хор, —
И непонятной силой
В душе сливался лик небес
С безмолвною могилой.

И шел и рос поющий хор, —
И черною грядою
Тянулся набожно народ
С открытой головою.

И миновал поющий хор,
Его я минул взором,
И гробик розовый прошел
За громогласным хором.

Струился теплый ветерок,
Покровы колыхая,
И мне казалось, что душа
Парила молодая.

Весенний блеск, весенний шум,
Молитвы стройной звуки —
Все тихим веяло крылом
Над грустию разлуки. 

За гробом шла, шатаясь, мать.
Надгробное рыданье! —
Но мне казалось, что легко
И самое страданье.

<1857>

***

В леса безлюдной стороны
И чуждой шумному веселью
Меня порой уносят сны
В твою приветливую келью. 

В благоуханьи простоты, 
Цветок — дитя дубравной сени,
Опять встречать выходишь ты
Меня на шаткие ступени. 

Вечерний воздух влажно чист,
Вся покраснев, ты жмешь мне руки,
И, сонных лип тревожа лист,
Порхают гаснущие звуки. 

1856 (?) 

На лодке

Ты скажешь, брося взор по голубой равнине: 
«И небо, и вода».
Здесь остановим челн, по самой середине 
Широкого пруда.

Буграми с колеса волненье не клокочет, — 
Чуть-чуть блестят струи. 
Так тихо, будто ночь сама подслушать хочет 
Рыдания любви. 

До слуха чуткого мечтаньями ночными 
Доходит плеск ручья. 
Осыпана кругом звездами золотыми,
Покоится ладья. 

Гляжу в твое лицо, в сияющие очи,
О добрый гений мой! 
Лицо твое — как день, ты вся при свете ночи —
Как призрак неземной! 

Теперь, волшебница, иной могучей власти 
У неба не проси. 
Всю эту ночь, весь блеск, весь пыл безумной страсти
Возьми — и погаси! 

<1856>

***

Только станет смеркаться немножко,
Буду ждать, не дрогнёт ли звонок,
Приходи, моя милая крошка,
Приходи посидеть вечерок.

Потушу перед зеркалом свечи, —
От камина светло и тепло;
Стану слушать веселые речи,
Чтобы вновь на душе отлегло.

Стану слушать те детские грезы,
Для которых — все блеск впереди;
Каждый раз благодатные слезы
У меня закипают в груди.

До зари осторожной рукою
Вновь платок твой узлом завяжу,
И вдоль стен, озаренных луною,
Я тебя до ворот провожу. 

1856 (?) 

***

Расстались мы, ты странствуешь далече,
Но нам дано опять
В таинственной и ежечасной встрече 
Друг друга понимать. 

Когда в толпе живой и своевольной,
Поникнув головой,
Смолкаешь ты с улыбкою невольной, —
Я говорю с тобой. 

И вечером, когда в аллее темной 
Ты пьешь немую ночь, 
Знай, тополи и звезды негой томной
Мне вызвались помочь. 

Когда ты спишь, и полог твой кисейный 
Раздвинется в лучах, 
И сон тебя прозрачный, тиховейный 
Уносит на крылах, 

А ты, летя в эфир неизмеримый,
Лепечешь: «Я люблю», — 
Я — этот сон, — и я рукой незримой 
Твой полог шевелю. 

1857 

***

Я был опять в саду твоем,
И увела меня аллея 
Туда, где мы весной вдвоем 
Бродили, говорить не смея. 

Кáк сердце робкое влекло
Излить надежду, страх и пени,
А юный лист тогда назло
Нам посылал так мало тени. 

Теперь и тень в саду темна
И трав сильней благоуханье;
Зато какая тишина,
Какое томное молчанье!

Один зарею соловей,
Таясь во мраке, робко свищет,
И под навесами ветвей
Напрасно взор кого-то ищет.

Июнь 1857 

Мотылек мальчику

Цветы кивают мне, головки наклоня,
И манит куст душистой веткой;
Зачем же ты один преследуешь меня
Cвоею шелковою сеткой?

Дитя кудрявое, любимый нежно сын
Неувядающего мая,
Позволь мне жизнию упиться день один,
На солнце радостном играя. 

Постой, оно уйдет, и блеск его лучей
Замрет на западе далеком,
И в час таинственный я упаду в ручей,
И унесет меня потоком. 

<1860>

***

Молчали листья, звезды рдели.
И в этот час 
С тобой на звезды мы глядели,
Они — на нас. 

Когда все небо так глядится
В живую грудь,
Как в этой груди затаится
Хоть что-нибудь?

Все, что хранит и будит силу 
Во всем живом,
Все, что уносится в могилу
От всех тайком,

Что чище звезд, пугливей ночи,
Страшнее тьмы,
Тогда, взглянув друг другу в очи,
Сказали мы. 

14 ноября 1859 

На железной дороге

Мороз и ночь над далью снежной,
А здесь уютно и тепло,
И предо мной твой облик нежный
И детски чистое чело. 

Полны смущенья и отваги,
С тобою, кроткий серафим,
Мы через дебри и овраги
На змее огненном летим. 

Он сыплет искры золотые
На озаренные снега,
И снятся нам места иные,
Иные снятся берега. 

В мерцаньи одинокой свечки,
Ночным путем утомлена,
Твоя старушка против печки
В глубокий сон погружена. 

Но ты красою ненаглядной 
Еще томиться мне позволь; 
С какой заботою отрадной
Лелеет сердце эту боль! 

И, серебром облиты лунным,
Деревья мимо нас летят,
Под нами с грохотом чугунным
Мосты мгновенные гремят.

И, как цветы волшебной сказки,
Полны сердечного огня,
Твои агатовые глазки
С улыбкой радости и ласки
Порою смотрят на меня.

Конец 1859 или начало I860 

***

Кричат перепела, трещат коростели,
Ночные бабочки взлетели,
И поздних соловьев над речкою вдали 
Звучат порывистые трели. 

В напевах вечера тревожною душой
Ищу былого наслажденья — 
Увы, как прежде, в грудь живительной струей
Они не вносят откровенья! 

Но тем мучительней, как близкая беда,
Меня томит вопрос лукавый: 
Ужели подошли к устам моим года 
С такою горькою отравой? 

Иль век смолкающий в наследство передал 
Свои бесплодные мне муки,
И в одиночестве мне допивать фиал,
Из рук переходивший в руки? 

Проходят юноши с улыбкой предо мной,
И слышу я их шепот внятный: 
Чего он ищет здесь средь жизни молодой 
С своей тоскою непонятной? 

Спешите, юноши, и верить и любить,
Вкушать и труд и наслажденье. 
Придет моя пора — и скоро, может быть,
Мое наступит возрожденье. 

Приснится мне опять весенний, светлый сон
На лоне божески едином,
И мира юного, покоен, примирен,
Я стану вечным гражданином. 

<1859>

***

Если ты любишь, как я, бесконечно, 
Если живешь ты любовью и дышишь, — 
Руку на грудь положи мне беспечно: 
Сердца биенья под нею услышишь. 

О, не считай их! в них, силой волшебной,
Каждый порыв переполнен тобою; 
Так в роднике за струею целебной 
Прядает влага горячей струею. 

Пей, отдавайся минутам счастливым, — 
Трепет блаженства всю душу обнимет; 
Пей — и не спрашивай взором пытливым,
Скоро ли сердце иссякнет, остынет. 

<1859>

***

Еще акация одна 
С цветами ветви опускала
И над беседкою весна 
Душистых сводов не скругляла. 

Дышал горячий ветерок,
В тени сидели мы друг с другом,
И перед нами на песок 
День золотым ложился кругом. 

Жужжал пчелáми каждый куст,
Над сердцем счастье тяготело,
Я трепетал, чтоб с робких уст 
Твое признанье не слетело. 

Вдали сливалось пенье птиц,
Весна над степью проносилась,
И на концах твоих ресниц
Слеза нескромная светилась.

Я говорить хотел — и вдруг,
Нежданным шорохом пугая,
К твоим ногам, на ясный круг,
Спорхнула птичка полевая.

С какой мы робостью любви
Свое дыханье затаили!
Казалось мне, глаза твои
Не улетать ее молили.

Сказать «прости» чему-нибудь
Душе казалося утратой...
И, собираясь упорхнуть,
Глядел на нас наш гость крылатый.

<1859>

***

Тихонько движется мой конь
По вешним заводям лугов,
И в этих заводях огонь
Весенних светит облаков.

И освежительный туман
Встает с оттаявших полей.
Заря, и счастье, и обман —
Как сладки вы душе моей!

Как нежно содрогнулась грудь
Над этой тенью золотой!
Как к этим призракам прильнуть 
Хочу мгновенною душой! 

1862 (?) 

***

Чем тоске, и не знаю, помочь; 
Грудь прохлады свежительной ищет,
Окна настежь, уснуть мне невмочь,
А в саду над ручьем во всю ночь 
Соловей разливается-свищет. 

Стройный тополь стоит под окном,
Листья в воздухе все онемели. 
Точно думы всё те же и в нем,
Точно судит меня он с певцом, —
Не проронит ни вздоха, ни трели. 

На заре только клонит ко сну,
Но лишь яркий багрянец замечу — 
Разгорюсь — и опять не усну. 
Знать, в последний встречаю весну
И тебя на земле уж не встречу. 

1862 

Горячий ключ

Помнишь тот горячий ключ,
Как он чист был и бегуч,
Как дрожал в нем солнца луч
И качался,
Как пестрел соседний бор,
Как белели выси гор,
Как тепло в нем звездный хор 
Повторялся. 

Обмелел он и остыл,
Словно в землю уходил,
Оставляя следом ил
Бледно-красный.
Долго-долго я алкал,
Жилу жаркую меж скал
С тайной ревностью искал,
Но напрасной. 

Вдруг в горах промчался гром,
Потряслась земля кругом,
Я бежал, покинув дом,
Мне грозящий, —
Оглянулся — чудный вид:
Старый ключ прошиб гранит
И над бездною висит,
Весь кипящий! 

<1870>

***

Отчего со всеми я любезна,
Только с ним нас разделяет бездна?
Отчего с ним, хоть его бегу я,
Не встречаться всюду не могу я?
Отчего, когда его увижу,
Словно весь я свет возненавижу?
Отчего, как с ним должна остаться,
Так и рвусь над ним же издеваться?
Отчего — кто разрешит задачу? —
До зари потом всю ночь проплачу?

<1882>

Осенью 

Когда сквозная паутина 
Разносит нити ясных дней
И под окном у селянина 
Далекий благовест слышней, 

Мы не грустим, пугаясь снова 
Дыханья близкого зимы,
А голос лета прожитого
Яснее понимаем мы. 

1870 (?) 

***

Чем безнадежнее и строже 
Года разъединяют нас,
Тем сердцу моему дороже, 
Дитя, с тобой крылатый час. 

Я лет не чувствую суровых,
Когда в глаза ко мне порой
Из-под ресниц твоих шелковых 
Заглянет ангел голубой. 

Не в силах ревности мятежность
Я победить и скрыть печаль, —
Мне эту девственную нежность
В глазах толпы оставить жаль! 

Я знаю, жизнь не даст ответа 
Твоим несбыточным мечтам,
И лишь одна душа поэта —
Их вечно празднующий храм. 

1861 (?)

***

Толпа теснилася. Рука твоя дрожала,
Сдвигая складками бегущий с плеч атлас.
Я знаю: «завтра» ты невнятно прошептала; 
Потом ты вспыхнула и скрылася из глаз. 

А он? С усилием сложил он накрест руки,
Стараясь подавить восторг в груди своей,
И часа позднего пророческие звуки 
Смешались с топотом помчавшихся коней. 

Казались без конца тебе часы ночные; 
Ты не смежила вежд горячих на покой,
И сильфы резвые и феи молодые
Всё «завтра» до зари шептали над тобой. 

<1860>

***

Кому венец: богине ль красоты
Иль в зеркале ее изображенью?
Поэт смущен, когда дивишься ты
Богатому его воображенью.

Не я, мой друг, а Божий мир богат,
В пылинке он лелеет жизнь и множит,
И что один твой выражает взгляд,
Того поэт пересказать не может.

<1865> 

***

Напрасно!
Куда ни взгляну я, встречаю везде неудачу,
И тягостно сердцу, что лгать я обязан всечасно; 
Тебе улыбаюсь, а внутренно горько я плачу, 
Напрасно. 

Разлука!
Душа человека какие выносит мученья! 
А часто на них намекнуть лишь достаточно звука. 
Стою как безумный, еще не постиг выраженья: 
Разлука. 

Свиданье! 
Разбей этот кубок: в нем капля надежды таится.
Она-то продлит и она-то усилит страданье,
И в жизни туманной все будет обманчиво сниться 
Свиданье. 

Не нами 
Бессилье изведано слов к выраженью желаний. 
Безмолвные муки сказалися людям веками,
Но очередь наша, и кончится ряд испытаний 
Не нами. 

Но больно, 
Что жребии жизни святым побужденьям враждебны;
В груди человека до них бы добраться довольно...
Нет! вырвать и бросить; те язвы, быть может, целебны, — 
Но больно. 

<1852>

Тополь

Сады молчат. Унылыми глазами 
С унынием в душе гляжу вокруг; 
Последний лист разметан под ногами,
Последний лучезарный день потух. 

Лишь ты один над мертвыми степями 
Таишь, мой тополь, смертный свой недуг
И, трепеща по-прежнему листами,
О вешних днях лепечешь мне как друг. 

Пускай мрачней, мрачнее дни за днями
И осени тлетворный веет дух; 
С подъятыми ты к небесам ветвями 
Стоишь один и помнишь теплый юг. 

1859

***

Только встречу улыбку твою
Или взгляд уловлю твой отрадный, —
Не тебе песнь любви я пою,
А твоей красоте ненаглядной. 

Про певца по зарям говорят,
Будто розу влюбленною трелью
Восхвалять неумолчно он рад
Над душистой ее колыбелью.

Но безмолвствует, пышно чиста,
Молодая владычица сада:
Только песне нужна красота,
Красоте же и песен не надо.

1873 (?) 

Псевдопоэту

Молчи, поникни головою,
Как бы представ на Страшный суд,
Когда случайно пред тобою
Любимца муз упомянут! 

На рынок! Там кричит желудок,
Там для стоокого слепца 
Ценней грошовый твой рассудок 
Безумной прихоти певца. 

Там сбыт малеванному хламу,
На этой затхлой площади, —
Но к музам, к чистому их храму,
Продажный раб, не подходи! 

Влача по прихоти народа
В грязи низкопоклонный стих,
Ты слова гордого свобода
Ни разу сердцем не постиг. 

Не возносился богомольно 
Ты в ту свежеющую мглу,
Где беззаветно лишь привольно 
Свободной песне да орлу. 

1866

***

С какой я негою желанья
Одной звезды искал в ночи!
Как я любил ее мерцанье, 
Ее алмазные лучи! 

Хоть на заре, хотя мгновенно 
Средь набежавших туч видна,
Она так явно, так нетленно
На небе теплилась одна. 

Любовь, участие, забота
Моим очам дрожали в ней
В степи, с речного поворота,
С ночного зеркала морей. 

Но столько думы молчаливой
Не шлет мне луч ее нигде,
Как у корней плакучей ивы,
В твоем саду, в твоем пруде. 

<1863>

***

Я уезжаю. Замирает
В устах обычное «прости».
Куда судьба меня кидает?
Куда мне грусть мою нести?

Молчу. Ко мне всегда жестокой 
Была ты много, много лет, —
Но, может быть, в стране далекой
Я вдруг услышу твой привет. 

В долине иногда, прощаясь,
Крутой минувши поворот,
Напрасно странник, озираясь,
Другого голосом зовет.

Но смерклось, — над стеною черной 
Горят извивы облаков, —
И там, внизу, с тропы нагорной 
Ему прощальный слышен зов. 

Середина 50-х гг.

***

Не избегай; я не молю
Ни слез, ни сердца тайной боли,
Своей тоске хочу я воли
И повторять тебе: «люблю».

Хочу нестись к тебе, лететь,
Как волны по равнине водной,
Поцеловать гранит холодный,
Поцеловать — и умереть!

1862 (?)

***

В благословенный день, когда стремлюсь душою
В блаженный мир любви, добра и красоты,
Воспоминание выносит предо мною 
Нерукотворные черты. 

Пред тенью милою коленопреклоненный,
В слезах молитвенных я сердцем оживу
И вновь затрепещу, тобою просветленный, — 
Но все тебя не назову. 

И тайной сладостной душа моя мятется;
Когда ж окончится земное бытиё,
Мне ангел кротости и грусти отзовется 
На имя нежное твое. 

<1857>

Музе

Пришла и села. Счастлив и тревожен,
Ласкательный твой повторяю стих;
И если дар мой пред тобой ничтожен,
То ревностью не ниже я других. 

Заботливо храня твою свободу,
Непосвященных я к тебе не звал,
И рабскому их буйству я в угоду
Твоих речей не осквернял.

Все та же ты, заветная святыня,
На облаке, незримая земле,
В венце из звезд, нетленная богиня,
С задумчивой улыбкой на челе. 

<1882>

***

День проснется — и речи людские 
Закипят раздраженной волной,
И помчит, разливаясь, стихия
Все, что вызвано алчной нуждой. 

И мои зажурчат песнопенья, —
Но в зыбучих струях ты найдешь
Разве ласковой думы волненья,
Разве сердца напрасную дрожь.

<1884> 

Бабочка

Ты прав. Одним воздушным очертаньем
Я так мила.
Весь бархат мой с его живым миганьем —
Лишь два крыла. 

Не спрашивай: откуда появилась?
Куда спешу?
Здесь на цветок я легкий опустилась 
И вот — дышу. 

Надолго ли, без цели, без усилья, 
Дышать хочу?
Вот-вот сейчас, сверкнув, раскину крылья
И улечу.

<1884>

***

С бородою седою верховный я жрец,
На тебя возложу я душистый венец,
И нетленною солью горячих речей
Я осыплю невинную роскошь кудрей. 
Эту детскую грудь рассеку я потом
Вдохновенного слова звенящим мечом,
И раскроет потомку минувшего мгла, 
Что на свете всех чище ты сердцем была. 

<1884> 

***

— Ты так любишь гулять;
Отчего ты опять 
Робко жмешься?
Зóри — нет их нежней,
И таких уж ночей
Не дождешься. 

— Милый мой, мне невмочь,
Истомилась, всю ночь 
Тосковала.
Я бежала к прудам,
А тебя я и там
Не сыскала. 

Но уж дальше к пруду
Ни за что не пойду,
Хоть брани ты.
Там над самой водой
Странный, черный, кривой
Пень ракиты. 

И не вижу я пня,
И хватает меня
Страх напрасный, —
Так и кажется мне,
Что стоит при луне
Тот ужасный! 

1883 

***

Говорили в древнем Риме,
Что в горах, в пещере темной,
Богоравная Сивилла
Вечно-юная живет,
Что ей всё открыли боги,
Чтó в груди чужой сокрыто,
Чтó таит небесный свод.

Только избранным доступно,
Хоть не самую богиню,
А священное жилище
Чародейки созерцать.
В ясном зеркале ты можешь,
Взор в глаза свои вперяя,
Ту богиню увидать.

Неподвижна и безмолвна, 
Для тебя единой зрима
На пороге черной двери —
На нее тогда смотри!
Но когда заслышишь песню,
Вдохновенную тобою, — 
Эту дверь мне отопри. 

3 апреля 1883 

Вольный сокол 

Не воскормлён ты пищей нежной,
Не унесен к зиме в тепло,
И каждый час рукой прилежной 
Твое не холено крыло. 

Там, над скалой, вблизи лазури,
На умирающем дубу,
Ты с первых дней изведал бури
И с ураганами борьбу. 

Дразнили молодую силу
И зной, и голод, и гроза,
И восходящему светилу
Глядел ты за море в глаза.

Зато, когда пора приспела,
С гнезда ты крылья распустил
И, взмахам их доверясь смело,
Ширяясь, пóнебу поплыл.

<1884> 

***

Ныне первый мы слышали гром,
Вот повеяло сразу теплом,
И пришло мне на память сейчас,
Как вчера ты измучила нас. 
Целый день, холодна и бледна,
Ты сидела безмолвно одна;
Вдруг ты встала, ко мне подошла
И сказала, что все поняла: 
Что напрасно жалеть о былом, 
Что нам тесно и тяжко вдвоем, 
Что любви затерялась стезя, 
Что так жить, что дышать так нельзя, 
Что ты хочешь — решилась — и вдруг 
Разразился весенний недуг,
И, забывши о грозных словах,
Ты растаяла в жарких слезах. 

<1883> 

Муза 

Мы рождены для вдохновенья, 
Для звуков сладких и молитв.
Пушкин 
Ты хочешь проклинать, рыдая и стеня, 
Бичей подыскивать к закону. 
Поэт, остановись! не призывай меня, — 
Зови из бездны Тизифону. 

Пленительные сны лелея наяву,
Своей божественною властью
Я к наслаждению высокому зову
И к человеческому счастью. 

Когда, бесчинствами обиженный опять,
В груди заслышишь зов к рыданью, —
Я ради мук твоих не стану изменять 
Свободы вечному призванью. 

Страдать! — Страдают все — страдает темный зверь, 
Без упованья, без сознанья, —
Но перед ним туда навек закрыта дверь,
Где радость теплится страданья. 

Ожесточенному и черствому душой 
Пусть эта радость незнакома. 
Зачем же лиру бьешь ребяческой рукой, 
Что не труба она погрома? 

К чему противиться природе и судьбе? —
На землю сносят эти звуки 
Не бурю страстную, не вызовы к борьбе,
А исцеление от муки. 

8 мая 1887 

***

Жду я, тревогой объят, 
Жду тут на самом пути: 
Этой тропой через сад 
Ты обещалась прийти. 

Плачась, комар пропоет,
Свалится плавно листок… 
Слух, раскрываясь, растет,
Как полуночный цветок. 

Словно струну оборвал 
Жук, налетевши на ель; 
Хрипло подругу позвал 
Тут же у ног коростель. 

Тихо под сенью лесной 
Спят молодые кусты... 
Ах, как пахнуло весной!.. 
Это наверное ты! 

13 декабря 1886

***

Солнца луч промеж лип был и жгуч и высок,
Пред скамьей ты чертила блестящий песок,
Я мечтам золотым отдавался вполне, —
Ничего ты на все не ответила мне. 

Я давно угадал, что мы сердцем родня, 
Что ты счастье свое отдала за меня,
Я рвался, я твердил о не нашей вине, —
Ничего ты на все не ответила мне. 

Я молил, повторял, что нельзя нам любить, 
Что минувшие дни мы должны позабыть, 
Что в грядущем цветут все права красоты, —
Мне и тут ничего не ответила ты. 

С опочившей я глаз был не в силах отвесть, —
Всю погасшую тайну хотел я прочесть.
И лица твоего мне простили ль черты? —
Ничего, ничего не ответила ты! 

<1885>

***

Как беден наш язык! — Хочу и не могу. —
Не передать того ни другу, ни врагу,
Что буйствует в груди прозрачною волною.
Напрасно вечное томление сердец,
И клонит голову маститую мудрец
Пред этой ложью роковою.

Лишь у тебя, поэт, крылатый слова звук
Хватает на лету и закрепляет вдруг
И темный бред души и трав неясный запах;
Так, для безбрежного покинув скудный дол,
Летит за облака Юпитера орел,
Сноп молнии неся мгновенный в верных лапах.

11 июня 1887

***

Если радует утро тебя, 
Если в пышную веришь примету, — 
Хоть на время, на миг полюбя,
Подари эту розу поэту. 

Хоть полюбишь кого, хоть снесешь
Не одну ты житейскую грозу, —
Но в стихе умиленном найдешь 
Эту вечно душистую розу. 

10 января 1887 

Горная высь

Превыше туч, покинув горы
И наступя на темный лес,
Ты за собою смертных взоры
Зовешь на синеву небес.

Снегов серебряных порфира
Не хочет праха прикрывать;
Твоя судьба — на гранях мира
Не снисходить, а возвышать.

Не тронет вздох тебя бессильный,
Не омрачит земли тоска; 
У ног твоих, как дым кадильный,
Вияся, тают облака. 

Июль 1886 

***

Как богат я в безумных стихах! 
Этот блеск мне отраден и нужен:
Все алмазы мои в небесах,
Все росинки под ними жемчужин. 

Выходи, красота, не робей! 
Звуки есть, дорогие есть краски: 
Это все я, поэт-чародей, 
Расточу за мгновение ласки. 

Но когда ты приколешь цветок, 
Шаловливо иль с думой лукавой,
И, как в дымке, твой кроткий зрачок 
Загорится сердечной отравой, 

И налет молодого стыда 
Чуть ланиты овеет зарею, —
О, как беден, как жалок тогда,
Как беспомощен я пред тобою! 

1 февраля 1887 

***

Долго снились мне вопли рыданий твоих, — 
То был голос обиды, бессилия плач; 
Долго, долго мне снился тот радостный миг,
Как тебя умолил я — несчастный палач. 

Проходили года, мы умели любить, 
Расцветала улыбка, грустила печаль; 
Проносились года, — и пришлось уходить: 
Уносило меня в неизвестную даль. 

Подала ты мне руку, спросила: «Идешь?» 
Чуть в глазах я заметил две капельки слез; 
Эти искры в глазах и холодную дрожь
Я в бессонные ночи навек перенес. 

2 апреля 1886

***

Из дебрей туманы несмело 
Родное закрыли село;
Но солнышком вешним согрело
И ветром их вдаль разнесло. 

Знать, долго скитаться наскуча
Над ширью земель и морей,
На родину тянется туча, 
Чтоб только поплакать над ней. 

9 июня 1886 

***

Есть ночи зимней блеск и сила,
Есть непорочная краса,
Когда под снегом опочила
Вся степь, и кровли, и леса.

Сбежали тени ночи летней,
Тревожный ропот их исчез,
Но тем всевластней, тем заметней
Огни безоблачных небес. 

Как будто волею всезрящей
На этот миг ты посвящен 
Глядеть в лицо природы спящей
И понимать всемирный сон. 

<1885>

***

В вечер такой золотистый и ясный,
В этом дыханьи весны всепобедной
Не поминай мне, о друг мой прекрасный,
Ты о любви нашей робкой и бедной. 

Дышит земля всем своим ароматом,
Небу разверстая, только вздыхает; 
Самое небо с нетленным закатом
В тихом заливе себя повторяет. 

Что же тут мы или счастие наше?
Как и помыслить о нем не стыдиться?
В блеске, какого нет шире и краше,
Нужно безумствовать — или смириться! 

Январь 1886 

***

Ты вся в огнях. Твоих зарниц
И я сверканьями украшен;
Под сенью ласковых ресниц
Огонь небесный мне не страшен.

Но я боюсь таких высот,
Где устоять я не умею.
Как сохранить мне образ тот,
Что придан мне душой твоею?

Боюсь — на бледный облик мой
Падет твой взор неблагосклонный,
И я очнусь перед тобой
Угасший вдруг и опаленный.

3 августа 1886

***

Полуразрушенный, полужилец могилы,
О таинствах любви зачем ты нам поешь? 
Зачем, куда тебя домчать не могут силы,
Как дерзкий юноша, один ты нас зовешь? 

— Томлюся и пою. Ты слушаешь и млеешь;
В напевах старческих твой юный дух живет. 
Так в хоре молодом: Ах, слышишь, разумеешь! —
Цыганка старая одна еще поет. 

4 января 1888 

***

Только что спрячется солнце,
Неба затеплив красу,
Тихо к тебе под оконце
Песню свою понесу.

Чистой и вольной душою,
Ясной и свежей, как ночь,
Смейся над песнью больною,
Прочь отгоняй ее, прочь!

Как бы за легким вниманьем
В вольное сердце дотоль
Вслед за живым состраданьем
Та же не вкралася боль!

14 января 1888 

Ракета

Горел напрасно я душой,
Не озаряя ночи черной:
Я лишь вознесся пред тобой
Стезею шумной и проворной.

Лечу на смерть вослед мечте.
Знать, мой удел — лелеять грезы
И там со вздохом в высоте
Рассыпать огненные слезы.

24 января 1888

***

Как трудно повторять живую красоту
Твоих воздушных очертаний;
Где силы у меня схватить их на лету
Средь непрестанных колебаний? 

Когда из-под ресниц пушистых на меня 
Блеснут глаза с просветом ласки,
Где кистью трепетной я наберу огня? 
Где я возьму небесной краски? 

В усердных поисках все кажется: вот-вот 
Приемлет тайна лик знакомый, —
Но сердца бедного кончается полет
Одной бессильною истомой. 

26 февраля 1888 

Зной

Что за зной! Даже тут, под ветвями,
Тень слаба и открыто кругом.
Как сошлись и какими судьбами
Мы одни на скамейке вдвоем? 

Так молчать нам обоим неловко,
Что ни стань говорить — невпопад;
За тяжелой косою головка
Словно хочет склониться назад.

И как будто истомою жадной
Нас весна на припеке прожгла,
Только в той вон аллее прохладной
Средь полудня вечерняя мгла...

29 мая 1888 

***

Теснее и ближе сюда! 
Раскрой ненаглядное око! 
Ты — в сердце с румянцем стыда,
Я — луч твой, летящий далеко. 

На горы во мраке ночном,
На серую тучку заката,
Как кистью, я этим лучом
Наброшу румянца и злата.

Напрасно холодная мгла,
Чернея, все виснет над нами,
Пускай и безбрежность сама
От нас загорится огнями.

4 сентября 1888

На качелях

И опять в полусвете ночном 
Средь веревок, натянутых туго,
На доске этой шаткой вдвоем
Мы стоим и бросаем друг друга. 

И чем ближе к вершине лесной, 
Чем страшнее стоять и держаться,
Тем отрадней взлетать над землей
И одним к небесам приближаться. 

Правда, это игра, и притом
Может выйти игра роковая,
Но и жизнью играть нам вдвоем — 
Это счастье, моя дорогая! 

26 марта 1890

***

Была пора, и лед потока
Лежал под снежной пеленой,
Недосягаемо для ока
Таился речки бег живой.

Пришла весна, ее дыханье
Над снежным пронеслось ковром,
И стали видны содроганья 
Струи, бегущей подо льдом. 

И близки дни, когда все блага
К нам низведет пора любви
И мне зарей раскроет влага
Объятья чистые свои. 

1 апреля 1890 

***

Давно ль на шутки вызывала
Она, дитя, меня сама?
И вот сурово замолчала,
Тепло участия пропало,
И на душе ее зима. 

— Друг, не зови ее суровой. 
Что снегом ты холодным счел —
Лишь пробужденье жизни новой,
Сплошной душистый цвет садовый,
Весенний вздох и счастье пчел. 

22 апреля 1890

***

Людские так грубы слова,
Их даже нашептывать стыдно!
На цвет, проглянувший едва,
Смотреть при тебе мне завидно.

Вот роза раскрыла уста, —
В них дышит моленье немое,
Чтоб ты пребывала чиста,
Как сердце ее молодое.

Вот, нежа дыханье и взор,
От счастия роза увяла
И свой благовонный убор
К твоим же ногам разроняла.

Начало октября 1889

***

Из тонких линий идеала,
Из детских очерков чела
Ты ничего не потеряла,
Нo все ты вдруг приобрела.

Твой взор открытей и бесстрашней,
Хотя душа твоя тиха;
Но в нем сияет рай вчерашний
И соучастница греха.

11 ноября 1890

***

Если б в сердце тебя я не грел, не ласкал,
Ни за что б я тебе этих слов не сказал;
Я боялся б тебя возмутить, оскорбить
И последнюю искру в тебе погасить. 

Или воли не хватит смотреть и страдать?
Я бы мог еще долго и долго молчать, —
Но, начав говорить о другом, — я солгу,
А глядеть на тебя я и лгать — не могу. 

18 января 1891 

***

Весь вешний день среди стремленья 
Ты безотрадно провела
И след улыбки утомленья
В затишье ночи принесла. 

Но, верить и любить готова,
Душа к стопам твоим летит,
И все мне кажется, что снова
Живее цвет твоих ланит.

Кто, сердцеведец, разгадает —
Чтó в этом кроется огне?
Былая скорбь, что угасает,
Или заря навстречу мне?

21 января 1891

***

Завтра — я не различаю;
Жизнь — запутанность и сложность!
Но сегодня, умоляю,
Не шепчи про осторожность!

Где владеть собой, коль глазки
Влагой светятся туманной,
В час, когда уводят ласки
В этот круг благоуханный?

Размышлять не время, видно,
Как в ушах и в сердце шумно;
Рассуждать сегодня — стыдно,
А безумствовать — разумно.

25 января 1891

***

Я слышу — и судьбе я покоряюсь грозной, 
Давно я сам себе сказал: не прекословь;
Но перед жертвою покорною и слезной 
Зачем же замолчать совсем должна любовь? 

Пусть радость хоть на миг не слышит порицанья,
Пусть завтра — строгий чин, все тот же, как вчера, —
Но ныне страсть в глазах, и долгие лобзанья,
И пламенных надежд отважная игра! 

27 февраля 1891

***

Роящимся мечтам лететь дав волю
К твоим стопам,
Тебя никак смущать я не дозволю
Любви словам.

Я знаю, мы из разных поколений
С тобой пришли,
Несходных слов и розных откровений
Мы принесли.

Перед тобой во храмине сердечной
Я затворюсь
И юности ласкающей и вечной
В ней помолюсь.

14 мая 1891

***

Я говорю, что я люблю с тобою встречи 
За голос ласковый, за нежный цвет ланит,
За блеск твоих кудрей, спадающих на плечи,
За свет, что в глубине очей твоих горит. 

О, это всё — цветы, букашки и каменья,
Каких ребенок рад набрать со всех сторон
Любимой матери в те сладкие мгновенья,
Когда ей заглянуть в глаза так счастлив он. 

29 мая 1891

***

Давно в любви отрады мало:
Без отзыва вздохи, без радости слезы;
Что было сладко — горько стало,
Осыпались розы, рассеялись грезы.

Оставь меня, смешай с толпою!
Но ты отвернулась, а сетуешь, видно,
И все еще больна ты мною...
О, как же мне тяжко и как мне обидно! 

24 июня 1891

***

Ель рукавом мне тропинку завесила.
Ветер. В лесу одному
Шумно, и жутко, и грустно, и весело, —
Я ничего не пойму.

Ветер. Кругом все гудет и колышется,
Листья кружатся у ног. 
Чу, там вдали неожиданно слышится 
Тонко взывающий рог. 

Сладостен зов мне глашатая медного!
Мертвые чтó мне листы!
Кажется, издали странника бедного
Нежно приветствуешь ты. 

4 ноября 1891

Почему?

Почему, как сидишь озаренной,
Над работой пробор наклоня,
Мне сдается, что круг благовонный
Все к тебе приближает меня? 

Почему светлой речи значенья
Я с таким затрудненьем ищу?
Почему и простые реченья
Словно томную тайну шепчу?

Почему как горячее жало
Чуть заметно впивается в грудь?
Почему мне так воздуху мало,
Что хотел бы глубоко вздохнуть?

3 декабря 1891

***

Не отнеси к холодному бесстрастью, 
Что на тебя безмолвно я гляжу; 
Ступенями к томительному счастью
Не меньше я, чем счастьем, дорожу. 

С собой самим мне сладко лицемерить, 
Хоть я давно забыл о всем ином,
И верится, и не хочу я верить, 
Что нет преград, что мы одни вдвоем. 

Мой поцелуй, и пламенный и чистый,
Не вдруг спешит к устам или щеке; 
Жужжанье пчел над яблонью душистой
Отрадней мне замолкнувших в цветке. 

15 февраля 1892

***

Не могу я слышать этой птички, 
Чтобы тотчас сердцем не вспорхнуть;
Не могу, наперекор привычке,
Как войдешь, — хоть молча не вздохнуть. 

Ты не вспыхнешь, ты не побледнеешь,
Взоры полны тихого огня; 
Больно видеть мне, как ты умеешь
Не видать и не слыхать меня. 

Я тебя невольно беспокою,
Торжество должна ты искупить:
На заре без туч нельзя такою
Молодой и лучезарной быть!

16 февраля 1892 

***

Когда смущенный умолкаю,
Твоей суровостью томим,
Я все в душе не доверяю
Холодным колкостям твоим.

Я знаю, иногда в апреле
Зима нежданно набежит
И дуновение метели
Колючим снегом закружит.

Но миг один — и солнцем вешним
Согреет юные поля,
И счастьем светлым и нездешним
Дохнет воскресшая земля.

26 марта 1892 

***

Ночь лазурная смотрит на скошенный луг. 
Запах роз под балконом и сена вокруг;
Но за то ль, что отрады не жду впереди, — 
Благодарности нет в истомленной груди. 

Все далекий, давнишний мне чудится сад, — 
Там и звезды крупней, и сильней аромат,
И ночных благовоний живая волна 
Там доходит до сердца, истомы полна. 

Точно в нежном дыханьи травы и цветов 
С ароматом знакомым доносится зов,
И как будто вот-вот кто-то милый опять
О восторге свиданья готов прошептать. 

12 июня 1892 

***

Тяжело в ночной тиши
Выносить тоску души 
Пред безглазым домовым,
Темным призраком немым,
Как стихийная волна
Над душой одна вольна. 

Но зато люблю я днем,
Как замолкнет все кругом, 
Различать, раздумья полн,
Тихий плеск житейских волн.
Не меня гнетет волна,
Мысль свежа, душа вольна;
Каждый миг сказать хочу:
«Это я!» Но я молчу. 

15 сентября 1892
 
1 Раздел представлен избранными стихотворениями.
Из раздела
«ПОСЛАНИЯ, ПОСВЯЩЕНИЯ
И СТИХОТВОРЕНИЯ НА СЛУЧАЙ»1

Памяти Д. Л. Крюкова

Когда светильником пред нашими очами
Ко храму римских муз ты озарял ступень
И чудилося нам невольно, что над нами 
Горация витает тень, — 

Впервые тихие и радостные слезы
Исторгнул дышащий из уст твоих певец: 
Пленили нас его неблекнущие розы 
И зеленеющий венец.

В замолкнувший чертог к Минерве и к Зевесу
Вслед за тобой толпа ликующая шла, —
И тихо древнюю ты раздвигал завесу 
С громодержащего орла. 

Но светоч твой угас. Надежного союза 
Судьба не обрекла меж нами и тобой —
И, лиру уронив, поникла молча муза 
В слезах над урной гробовой. 

1855

Смерть А. В. Дружинина
19 января 1864 года 

Умолк твой голос навсегда
И сердце жаркое остыло,
Лампаду честного труда 
Дыханье смерти погасило. 

На мир усопшего лица
Кладу последнее лобзанье.
Не изменили до конца 
Тебе ни дружба, ни призванье.

Изнемогающий больной, 
Души ты не утратил силу,
И жизни мутною волной 
Ты чистым унесен в могилу. 

Спи! Вечность правды настает,
Вокруг стихает гул суровый,
И муза строгая кладет 
Тебе на гроб венок лавровый. 

19 января 1864

Памяти В. П. Боткина
16 октября 1869 года

Прости! Разверстая могила
Тебя отдаст родной земле;
Скажи: что смерть изобразила
На этом вдумчивом челе?

Ужель, добра поклонник страстный,
Ты буйству века уступил
И обозвал мечтой напрасной,
Чему всю жизнь не изменил?

Ужель сказал: «За вами поле,
Вы правы, тщетен наш союз!
Я ухожу, — нет в мире боле
Ни светлых дум, ни вещих муз».

Нет! покидая жизнь земную,
Ты вспять стопы не обращал
И тихо лепту трудовую
Трем старшим музам завещал.

Октябрь 1869

На смерть Мити Боткина

Тебя любили мы за резвость молодую,
За нежность милых слов... 
Друг Митя, ты унес нежданно в жизнь иную
Надежды стариков! 

Уже слетел недуг, навеян злобным роком,
Твой пышный цвет сорвать; 
Дитя, ты нам предстал тогда живым уроком,
Как жить и умирать! 

Когда, теряясь, все удерживали слезы
Над мальчиком больным,
Блаженные свои и золотые грезы 
Передавал ты им. 

И перед смертию, живой исполнен ласки,
Ты взор обвел кругом 
И тихо сам закрыл младенческие глазки, 
Уснув последним сном... 

15 декабря 1886

Памяти С. С. Боткиной

Ужель на вопль и зов молебный 
Ты безучастно промолчишь? 
Ужель улыбкой задушевной 
Семьи опять не озаришь? 

Забыв и радости земные
И милосердия дела,
Ты, покидая нас впервые,
За сыном-отроком ушла.

Разлуки нет. Твой образ милый 
Чрез жизнь мы в сердце пронесем,
И там, за рубежом могилы,
Навек обнять тебя придем. 

Между 7 и 10 марта 1889

Ответ Тургеневу

Поэт! ты хочешь знать, за что такой любовью 
Мы любим родину с тобой? 
Зачем в разлуке с ней, наперекор злословью,
Готово сердце в нас истечь до капли кровью 
По красоте ее родной? 

Что ж! пусть весна у нас позднее и короче, 
Но вот дождались наконец:
Синей, мечтательней божественные очи,
И раздражительней немеркнущие ночи,
И зеленей ее венец. 

Вчера я шел в ночи и помню очертанье 
Багряно-золотистых туч.
Не мог я разгадать: то яркое сиянье —
Вечерней ли зари последнее прощанье
Иль утра пламенного луч? 

Как будто среди дня, замолкнувши мгновенно, 
Столица севера спала,
Под обаяньем сна горда и неизменна,
И над громадой ночь, бледна и вдохновенна, 
Как ясновидящая шла. 

Не верилося мне, а взоры различали, 
Скользя по ясной синеве,
Чьи корабли вдали на рейде отдыхали, —
А воды, не струясь, под ними отражали
Все флаги пестрые в Неве. 

Заныла грудь моя — но в думах окрыленных 
С тобой мы встретилися, друг!
О, верь, что никогда в объятьях раскаленных
Не мог таких ночей, вполне разоблаченных, 
Лелеять сладострастный юг! 

1856

Е. П. Ковалевскому

Напрасно жизнь зовешь ты жалкою ошибкой,
И, тихо наклонясь усталой головой,
Напрасно смотришь ты с язвительной улыбкой
На благородный подвиг свой. 

Судьба тебя тоской непраздной истерзала,
В измученной груди волшебный голос жив; 
В нем слышен жар любви, в нем жажда идеала
И сердца смелого порыв. 

Так, навсегда простясь с родимою скалою,
Затерянный в песках рассыпчатых степей,
Встречает путников, томящихся от зною, 
Из камня брызнувший ручей. 

1856

Тургеневу

Прошла зима, затихла вьюга, —
Давно тебе, любовник юга,
Готовим тучного тельца;
В снегу, в колючих искрах пыли
В тебе мы друга не забыли
И заждались обнять певца.

Ты наш. Напрасно утром рано
Ты будишь стражей Ватикана,
Вот за решетку ты шагнул,
Вот улыбнулися анти́ки,
И долго слышат мозаи́ки
Твоих шагов бегущий гул.

Ты наш. Чужда и молчалива
Перед тобой стоит олива
Иль зонтик пинны молодой;
Но вечно радужные грезы
Тебя несут под тень березы,
К ручьям земли твоей родной.

Там все тебя встречает другом: 
Черней бразда бежит за плугом,
Там бархат степи зеленей,
И, верно, чуя, что просторней, — 
Смелей, и слаще, и задорней
Весенний свищет соловей. 

Начало 1858

Бржеским
при получении цветов и нот

Откуда вдруг в смиренный угол мой 
Двоякой роскоши избыток,
Прекрасный дар, нежданный и двойной, — 
Цветы и песни дивной свиток? 

Мой жадный взор к чертам его приник,
Внемлю живительному звуку,
И узнаю под бархатом гвоздик 
Благоухающую руку.

Начало сентября 1847

А. Ф. Бржескому 

Из смертных, жизнью пресыщенных,
Кто без отравы чашу пил?
От всех подонков возмущенных
Язык мой горечь сохранил. 

И та, чей нежный зов участья
С земли мечты мои вознес,
Мне подавая кубок счастья,
В него роняла капли слез.

К чему по прихоти мгновенной
Тревожить мертвых сон святой!
До дна тот кубок вдохновенный
Скупой отравлен был судьбой.

Лишь ты один, ты не скупился,
По сердцу брат мой, Алексей!
Коль чашей счастья ты делился, — 
Делился чистой, полной, всей. 

Вот почему, за юность нашу
Хваля харит, я не грешу
И дружбы общую нам чашу
К устам с восторгом подношу.

1866

А. Л. Бржеской

Далекий друг, пойми мои рыданья,
Ты мне прости болезненный мой крик.
С тобой цветут в душе воспоминанья,
И дорожить тобой я не отвык.

Кто скажет нам, что жить мы не умели,
Бездушные и праздные умы,
Что в нас добро и нежность не горели
И красоте не жертвовали мы?

Где ж это все? Еще душа пылает,
По-прежнему готова мир объять.
Напрасный жар! Никто не отвечает,
Воскреснут звуки — и замрут опять.

Лишь ты одна! Высокое волненье
Издалека мне голос твой принес.
В ланитах кровь, и в сердце вдохновенье.
— Прочь этот сон, — в нем слишком много слез!

Не жизни жаль с томительным дыханьем,
Чтó жизнь и смерть? А жаль того огня,
Что просиял над целым мирозданьем,
И в ночь идет, и плачет, уходя.

28 января 1879

Ей же

Опять весна! опять дрожат листы
С концов берез и на макушке ивы.
Опять весна! опять твои черты,
Опять мои воспоминанья живы.

Весна! весна! о, как она крепит,
Как жизненной нас учит верить силе! 
Пускай наш добрый, лучший друг наш спит
В своей цветами убранной могиле, — 

Он говорит: «Приободрись и ты:
Нельзя больной лелеять два недуга».
Когда к нему ты понесешь цветы,
Снеси ему сочувствие от друга.

Минувшего нельзя нам воротить,
Грядущему нельзя не доверяться, 
Хоть смерть в виду, а все же нужно жить; 
А слово: жить — ведь значит: покоряться. 

1879

Ей же

Нет, лучше голосом ласкательно обычным
Безумца вечного, поэта, не буди;
Оставь его в толпе ненужным и безличным
За шумною волной безмолвному идти.

Зачем уснувшего будить к тоске бессильной?
К чему шептать про свет, когда кругом темно,
И дружеской рукой срывать покров могильный
С того, что спать навек в груди обречено?

Ведь это прах святой затихшего страданья!
Ведь это милые почившие сердца!
Ведь это страстные, блаженные рыданья!
Ведь это тернии колючего венца!

1 апреля 1886

С. П. Хитрово

Я опоздал — и как жалею! 
Уж солнце скрылося в ночи.
Я не видал, когда в аллею
Оно кидало нам лучи. 

Но силу летнего сиянья
Не всю умчал минувший день, 
Его отрадного прощанья
Не погасила ночи тень. 

Еще пред дымкою туманной
Как очарованный стою, 
Еще в заре благоуханной 
Дыханье неба узнаю. 

1882 (?)

Графине С. А. Толстой

Где средь иного поколенья
Нам мир так пуст,
Ловлю усмешку утомленья
Я ваших уст. 

Мне все сдается: миновали
Восторги роз, 
Цветы последние увяли: 
Побил мороз, 

И безуханна, бесприветна
Тропа и там,
Где что-то бледное заметно
По бороздам.

Но знаю, в воздухе нагретом,
Вот здесь со мной, 
Цветы задышат прежним летом
И резедой. 

24 декабря 1889

Графине С. А. Толстой

Когда так нежно расточала
Кругом приветы взоров ты,
Ты мимолетно разгоняла
Мои печальные мечты. 

И вот, исполнен обаянья 
Перед тобою, здесь, в глуши,
Я понял, светлое созданье,
Всю чистоту твоей души. 

Пускай терниста жизни проза,
Я просветлеть готов опять
И за тебя, звезда и роза,
Закат любви благословлять. 

Хоть меркнет жизнь моя бесследно,
Но образ твой со мной везде; 
Так светят звезды всепобедно
На темном небе и в воде. 

1866

К портрету графини С. А. Толстой

И вот портрет! И схоже и несхоже.
В чем сходство тут, несходство в чем найти?
Не мне решать; но можно ли, о боже,
Сердечнее, отраднее цвести? 

Где красота, там споры не у места: 
Звезда горит — как знать, каким огнем? 
Пусть говорят: «Тут девочка-невеста, 
Богини мы своей не узнаем». 

Но все толпой коленопреклонéнной
Мы здесь упасть у ваших ног должны,
Как в прелести и скромной и нетленной
Вы смотрите на наши седины. 

27 апреля 1885

Графине С. А. Толстой

Я не у вас, я обделен!
Как тяжело изнеможенье;
У вас — порывы, блеск, движенье,
А у меня — не бред, а сон.

Какое счастье хоть на миг
Залюбоваться жизни далью,
Призыв заслышать над роялью, —
Я все признал бы и постиг.

Я б снова трепет ощутил,
Целебной силой с прежним схожий;
Я б верил вновь, что ангел Божий
Пришел и воду возмутил.

28 мая 1886

В альбом П. А. Козлову

Тому, что было, не бывать —
Иные сны, иное племя; 
Зачем же рифмы призывать,
Как будто прежнее то время? 

Волшебных грез рассеян рой, 
A в грусти стыдно признаваться; 
Ужель остывшею слезой 
Еще последней расписаться? 

Декабрь 1879

Графу А. В. Олсуфьеву

Второй бригады из-за фронта 
Перед тобою мой Пегас, 
Хоть сбросил он Беллерофонта,
Всё ж на смотру — не ровен час. 

Ты сам заметишь поначалу:
Каким он был, ему не быть,
И как служил он Ювеналу,
Улану ныне не служить.

Но в шенкелях его исправно 
Перед тобой провесть хочу,
И лишь твое услышу: «Славно!» —
Я «Рад стараться!» прокричу. 

4 октября 1886

Графине А. А. Олсуфьевой
при получении от нее гиацинтов

В смущеньи ум, не свяжешь взглядом,
И нем язык:
Вы с гиацинтами — и рядом 
Больной старик. 
Но безразлично, беззаветно
Власть вам дана: 
Где вы царите так приветно —
Всегда весна. 

2 января 1887 

П. И. Чайковскому

Тому не лестны наши оды,
Наш стих родной,
Кому гремели антиподы
Такой хвалой.

Но, потрясенный весь струнами
Его цевниц,
Восторг не может и меж нами
Терпеть границ.

Так пусть надолго музы наши
Хранят певца
И он кипит, как пена в чаше
И в нас сердца!

18 августа 1891

Графу А. К. Толстому
В деревне Пустыньке

В твоей Пустыньке подгородной, 
У хлебосольства за столом,
Поклонник музы благородный,
Камен мы русских помянем. 

Почтим святое их наследство
И не забудем до конца,
Как на призыв их с малолетства 
Дрожали счастьем в нас сердца. 

Пускай пришла пора иная,
Пора печальная, когда 
Гетера гонит площадная 
Царицу мысли и труда; 

Да не смутит души поэта 
Гоненье на стыдливых муз,
И пусть в тени, вдали от света,
Свободней зреет их союз! 

<1882>

Графу Л. Н. Толстому

Как ястребу, который просидел
На жердочке суконной зиму в клетке,
Питаяся настрелянною птицей,
Весной охотник голубя несет 
С надломленным крылом — и, оглядев 
Живую пищу, старый ловчий щурит 
Зрачок прилежный, поджимает перья
И вдруг нежданно, быстро, как стрела,
Вонзается в трепещущую жертву,
Кривым и острым клювом ей взрезает
Мгновенно грудь и, весело раскинув
На воздух перья, с алчностью забытой 
Рвет и глотает трепетное мясо, — 
Так бросил мне кавказские ты песни,
В которых бьется и кипит та кровь, 
Что мы зовем поэзией. — Спасибо,
Полакомил ты старого ловца! 

Конец октября 
или начало ноября 1875 

Ему же
при появлении романа «Война и мир»

Была пора — своей игрою,
Своею ризою стальною
Морской простор меня пленял;
Я дорожил и в тишь и в бури
То негой тающей лазури,
То пеной у прибрежных скал.

Но вот, о море, властью тайной
Не все мне мил твой блеск случайный
И в душу просится мою;
Дивясь красе жестоковыйной,
Я перед мощию стихийной
В священном трепете стою.

23 апреля 1877

А. Н. Майкову
на сочувственный отзыв о переводе Горация

Кто сам так пышно в тогу эту 
Привычен лики облачать, —
Кому ж, как не тебе, поэту,
И тень Горация встречать? 

На Геликон ступя несмело,
От вас я блеска позайму,
Гордясь, что сам, хоть неумело,
Но вам обоим руку жму. 

14 октября 1884

На юбилей А. Н. Майкова
30 апреля 1888 года 

Пятьдесят лебедей пронесли 
С юга вешние крики в полесье,
И мы слышали, дети земли,
Как звучала их песнь с поднебесья. 

Майков медь этих звуков для нас
Отчеканил стихом-чародеем,
И за это в торжественный час
Мы встречаем певца юбилеем. 

Кто же выступит с гимном похвал 
Перед тем, кто, поднявшись над нами,
Полстолетия Русь осыпал 
Драгоценных стихов жемчугами? 

Хоть восторг не дает нам молчать,
Но восторженных скоро забудут,
А певца по поднéбесью мчать
Лебединые крылья всё будут! 

11 марта 1888

Полонскому

Спасибо! Лирой вдохновенной 
Ты мне опять напомнил дни,
Когда, не зная мысли пленной,
Ты вынес, отрок дерзновенный,
Свои алмазные огни. 

А я, по-прежнему смиренный,
Забытый, кинутый в тени,
Стою коленопреклоненный
И, красотою умиленный,
Зажег вечерние огни. 

1883

Я. П. Полонскому

В минувшем жизнь твоя богата,
Звенел залог бесценный в нем: 
Сам рассказал ты, что когда-то
Любил и пел ты соловьем. 

Кто ж не пленен влюбленной птицей,
Весной поющей по ночам?
Но как поэт — ты мил сторицей 
Тебе внимающим друзьям. 

26 августа 1890

Ф. И. Тютчеву 

Мой обожаемый поэт,
К тебе я с просьбой и с поклоном:
Пришли в письме мне твой портрет,
Что нарисован Аполлоном.

Давно мечты твоей полет
Меня увлек волшебной силой,
Давно в груди моей живет
Твое чело, твой облик милый.

Твоей камене — повторять
Прося стихи — я докучаю,
А все заветную тетрадь
Из жадных рук не выпускаю.

Поклонник вечной красоты,
Давно смиренный пред судьбою,
Я одного прошу — чтоб ты
Во всех был видах предо мною.

Вот почему спешу, поэт,
К тебе я с просьбой и поклоном:
Пришли в письме мне твой портрет,
Что нарисован Аполлоном.

1862

Ему же

Прошла весна — темнеет лес,
Скудней ручьи, грустнее ивы,
И солнце с высоты небес 
Томит безветренные нивы. 

На плуг знакомый налегли
Все, кем владеет труд упорный;
Опять сухую грудь земли
Взрезает конь и вол покорный. 

Но в свежем тайнике куста
Один певец проснулся вешний,
И так же песнь его чиста
И дышит полночью нездешней. 

Как сладко труженик смущен,
Весны заслыша зов единый!
Как улыбнулся он сквозь сон 
Под яркий посвист соловьиный! 

<1866>

На книжке стихотворений Тютчева

Вот наш патент на благородство, —
Его вручает нам поэт;
Здесь духа мощного господство,
Здесь утонченной жизни цвет.

В сыртах не встретишь Геликона,
На льдинах лавр не расцветет,
У чукчей нет Анакреона,
К зырянам Тютчев не придет.

Но муза, правду соблюдая,
Глядит — а на весах у ней
Вот эта книжка небольшая
Томов премногих тяжелей.

Декабрь 1883

На пятидесятилетие музы

Нас отпевают. В этот день
Никто не подойдет с хулою:
Всяк благосклонною хвалою
Немую провожает тень. 

Кáк лик усопшего светить 
Душою лучшей начинает!
Не то, чем был он, проступает,
А только то, чем мог он быть. 

Живым карать и награждать,
А нам у гробового входа,
О муза, — нам велит природа,
Навек смиряяся, молчать. 

20 декабря 1888

Нa пятидесятилетие музы 
29 января 1889 года

На утре дней все ярче и чудесней
Мечты и сны в груди моей росли,
И песен рой вослед за первой песней
Мой тайный пыл на волю понесли. 

И трепетным от счастия и муки 
Хотелось птичкам божиим моим, 
Чтоб где-нибудь их налетели звуки
На чуткий слух, внимать готовый им. 

Полвека ждал друзей я этих песен,
Гадал о тех, кто им живой приют;
О, как мой день сегодняшний чудесен! — 
Со всех сторон те песни мне несут. 

Тут нет чужих, тут все родной и кровный! 
Тут нет врагов, кругом одни друзья! —
И всей душой за ваш привет любовный
К своей груди вас прижимаю я!.. 

14 января 1889
