Гаврила
Романович
ДЕРЖАВИН
1743—1816
      Державина с полным правом можно назвать крупнейшим поэтом XVIII века. В. Г. Белинский в специальной статье, посвященной историко-литературному значению поэзии Державина, отмечал: «Державин и в эстетическом отношении есть поэт исторический, которого должно изучать в школах, которого стыдно не знать образованному русскому... Ломоносов был предтечею Державина, а Державин — отец русских поэтов... Державин был первым живым глаголом юной поэзии русской». И эта высокая оценка Державина в устах великого русского критика нисколько не преувеличена. Своим творчеством Державин завершает сравнительно недолгую, но блестящую эпоху русского классицизма и вместе с тем начинает новую страницу в истории отечественной поэзии, отмеченную зарождением и утверждением сентиментального направления, формированием элементов реалистического стиля.
      Не только поэзия, но и сама незаурядная личность Державина, сложные и прихотливые перипетии его жизни и судьбы достойны изучения и пристального внимания. В 1812 году Державин написал автобиографию и озаглавил ее по тогдашнему обычаю несколько витиевато: «Записки из известных всем произшествиев и подлинных дел, заключающия в себе жизнь Гаврилы Романовича Державина». Действительно, «произшествиев» в жизни поэта было немало. И первое из них было связано с его рождением. Впрочем, предоставим слово самому автору «Записок»: «Бывший статс-секретарь при Императрице Екатерине Второй, сенатор и коммерц-коллегии президент, потом при Императоре Павле член верховного совета и государственный казначей, а при Императоре Александре министр юстиции, действительный тайный советник и разных орденов кавалер, Гавриил Романович Державин родился в Казани от благородных родителей, в 1743 году июля 3 числа. Отец его служил в армии и, получив от конского удару чахотку, переведен в оренбургские полки премиер-майором; потом отставлен в 1754 году полковником. Мать его была из роду Козловых... Помянутый сын их был первым от их брака; в младенчестве был весьма мал, слаб и сух, так что, по тогдашнему в том краю непросвещению и обычаю народному, должно было его запекать в хлеб, дабы получил он сколько-нибудь живности».
      Старинное народное средство помогло. Ребенок выжил. И не только выжил, но и прожил долгую, насыщенную самыми разнообразными, подчас довольно необычными, событиями жизнь.
      Когда будущему поэту исполнилось одиннадцать лет, отец Державина умер, и семья, и так не отличавшаяся особым достатком, осталась практически без средств к существованию. Тем не менее мать Фекла Андреевна сумела дать Гавриле и его младшему брату Андрею первоначальное образование, а затем в 1759 году определила их в только что открывшуюся в Казани гимназию. И хотя Державин учился с охотой и прилежанием, окончить гимназию ему не довелось. В 1762 году он был вызван в Петербург на военную службу и зачислен в гвардейский Преображенский полк простым солдатом (так как по ошибке или по недоразумению не был записан в воинскую службу с малолетства, как это обычно делалось с дворянскими детьми).
      У Державина не было высоких покровителей, и потому он дослужился до первого офицерского чина только через десять лет. В 1774—1775 годах Державин участвовал в подавлении Пугачевского восстания, но в очередной раз был обойден наградами и чинами. Лишь в 1777 году он был произведен в капитан-поручики, и ему было пожаловано имение в Белоруссии в 300 душ. В том же году он подает в отставку и устраивается на службу в Сенат.
      В 1778 году Державин женится на Екатерине Яковлевне Бастидон, которой тогда было всего 16 лет. Плененный ее красотой, смиренным и кротким нравом, Державин затем посвятил своей верной и скромной жене немало задушевных лирических стихотворений. Под именем «Плениры» она навечно осталась в стихах Державина, а следовательно, и в русской поэзии.
      К концу 70-х годов Державин был уже довольно хорошо известен как поэт в литературных кругах (первая книга его стихов под названием «Оды переведенные и сочиненные при горе Читалагáе 1774 года» была опубликована в 1776 году). Однако настоящая слава пришла к нему лишь после выхода в свет в 1783 году его оды «Фели́ца», посвященной Екатерине II. В этом произведении Державин, который еще не знал лично императрицу, вполне искренно изобразил ее как мудрую, прекрасную, добродетельную государыню и противопоставил ее окружающим вельможам, для которых не пожалел сатирических красок. Автор оды получил в награду от растроганной и восхищенной императрицы золотую табакерку с 500 червонцами, а в лице задетых им вельмож нажил себе немало врагов. Однако именно с этого времени началось стремительное возвышение Державина и как поэта, и как чиновника.
      В 1784 году Державин произведен в действительные статские советники (что по «Табели о рангах» равнялось чину генерала) и направлен губернатором в Олонецкую губернию (на месте нынешней Карелии). Но у него не сложились отношения с олонецким и архангельским наместником Т. И. Тутомлиным, и в 1785 году Державин был переведен в Тамбовскую губернию в той же должности губернатора. Для провинциального и отсталого губернского города, каким был в ту пору Тамбов, новый губернатор сделал немало полезного. По его инициативе в Тамбове было построено несколько общественных зданий (в том числе театр, народное училище, типография, богадельня, сиротский дом), улучшено содержание заключенных в тюрьмах, устранены непорядки и злоупотребления в местном судопроизводстве.
      Но прямой и неуживчивый поэт-губернатор со своим вспыльчивым и резким характером и в Тамбове пришелся не ко двору. Он и здесь не поладил со своим прямым начальником — тамбовским и рязанским наместником И. В. Гудовичем — и по проискам последнего был смещен со своей должности и отдан под суд. Однако Сенат оправдал Державина, а в 1791 году поэт был назначен статс-секретарем императрицы. В его обязанности входило наблюдение за законностью решений Сената. Приблизив к себе Державина, Екатерина надеялась, что он и дальше будет воспевать и прославлять ее в стихах. Однако очень быстро она поняла свою ошибку. Прямой, честный и неподкупный, Державин слишком рьяно принялся за дело и вскоре стал грозой для взяточников, плутов, казнокрадов всех мастей, нередко осмеливался возражать и самой императрице.
      Кончилось все это тем, чем и должно было кончиться. Под благовидным предлогом Екатерина отделалась от него, а чтобы подсластить пилюлю, назначила его сенатором с чином тайного советника и орденом. В 1794 году Державин был назначен президентом Коммерц-коллегии, где вновь начал борьбу со взяточничеством и злоупотреблениями. В том же году его постигло большое горе: после длительной болезни тридцати трех лет от роду умерла его жена Екатерина Яковлевна, его «домовитая Ласточка», его верная и очаровательная «Пленира». Потрясенный ее смертью, Державин пишет своему приятелю поэту И. И. Дмитриеву в Москву: «Ну, мой друг Иван Иванович, радость твоя о выздоровлении Екатерины Яковлевны была напрасна. Я лишился ее 15-го числа сего месяца. Погружен в совершенную горесть и отчаяние. Не знаю, что с собой делать. Не стало любезной моей Плениры! Оплачьте, музы, мою милую, прекрасную, добродетельную Плениру, которая только для меня была на свете, которая всё мне в нем составляла. Теперь для меня сей свет совершенная пустыня...»
      Но проходит полгода, и, не вынеся одиночества, Державин женится вторично — на Дарье Алексеевне Дьяковой, свояченице поэтов В. В. Капниста и Н. А. Львова. Однако воспоминание о первой жене долго не оставляло его.
      Между тем на российском троне произошли перемены. В 1796 году умерла Екатерина II, и на российский престол вступил ее сын, Павел Петрович. Но на служебной карьере Державина эти изменения не отразились. Более того, дела его вновь пошли в гору. В царствование Павла I чины и награды буквально сыплются на него как из рога изобилия. Он вновь становится президентом Коммерц-коллегии, министром и государственным казначеем, членом Государственного совета, награждается чином действительного тайного советника и почетным командорским крестом Мальтийского ордена. Вскоре после убийства Павла I и воцарения на российском престоле его сына Александра I Державин в 1802 году назначается министром юстиции. Но в 1803 году он уволен в отставку «за слишком... ревностную службу», как не без иронии и сарказма замечает Державин в своих «Записках».
      Поэт поселяется в своем имении Звáнка в Новгородской губернии, продолжает заниматься литературными трудами, пишет свои «Записки», начинает работу над «Объяснениями на сочинения Державина», над многотомным собранием своих сочинений (первые четыре тома вышли в свет в 1808 году, последний, пятый, в 1816 году).
      В конце жизни Державин стал думать о своем преемнике, о том поэте, которому он смело может вверить свою лиру. Сначала он предполагал, что этим поэтом будет В. А. Жуковский, и в 1808 году написал следующее четверостишие:
Тебе в наследие, Жуковской!
Я ветху лиру отдаю;
А я над бездной гроба скользкой
Уж преклоня чело стою.
      Но после памятного и известного всем публичного экзамена в Царскосельском лицее 8 января 1815 года, где он впервые услышал стихи юного А. С. Пушкина в исполнении автора, Державин переменил «наследника». По свидетельству писателя С. Т. Аксакова, Державин после посещения Лицея сказал ему: «Скоро явится свету второй Державин: это Пушкин, который уже в Лицее перещеголял всех писателей».
      Державин скончался 8 июля 1816 года в своем поместье Званка и был погребен в церкви Хутынского монастыря в Новгороде.
      Державин во многих отношениях был поэтом-новатором. Уже в 1779 году он ясно осознал необходимость обновления такого традиционного жанра классицизма, как ода. Вот как рассказывал об этом сам поэт в автобиографической записке 1805 года (как всегда говоря о себе в третьем лице): «Он (Державин. — С. Д.) в выражении и штиле старался подражать г. Ломоносову, но чувствовал, что талант его не был внушаем одинаковым гением; хотев парить, не мог выдерживать постоянно, красивым набором слов, свойственного единственно российскому Пиндару великолепия и пышности. А для того с 1779 года избрал он совершенно особый путь».
      В чем же состоял этот «особый путь», который избрал Державин? Прежде всего, в отказе от обычного для жанра хвалебной оды четырехстопного ямба. Так, для своей оды «На рождение в Севере порфирородного отрока» (1779), написанной в связи с рождением 12 декабря 1777 года великого князя, будущего императора Александра I, Державин выбирает несколько необычный для высокого жанра размер — четырехстопный хорей, более свойственный тогда анакреонтическим стихотворениям (по-видимому, не случайно в 1804 году поэт включил эту оду в свой сборник «Анакреонтические песни»).
      Но новаторство Державина этим, конечно, не ограничилось. Традиционные для оды мифологические образы поэт наполняет иным содержанием. Так, если у Ломоносова в оде «На день восшествия на всероссийский престол ее величества государыни императрицы Елисаветы Петровны 1747 года» Борей (божество северного ветра) лишь условно ассоциируется с севером, зимой, холодом («Хотя всегдашними снегами // Покрыта северна страна, // Где мерзлыми Борей крылами...»), то Державин, отталкиваясь от этого образа, создает почти реалистическую картину северного зимнего пейзажа. Причем в описание морозной русской зимы Державин вносит новые бытовые краски и подробности. Борей у него не божество, а «лихой старик», мифологические сатиры совсем по-домашнему согревают «руки... вкруг огней», нимфы зимой засыпают «с скуки». Такая приземленность, почти домашность мифологических образов неприметно разрушала классицистическую поэтику оды, способствовала преодолению и обновлению одической традиции.
      По-новому изображает Державин и весну. Именно с рождением и первыми месяцами жизни «порфирородного отрока» поэт связывает наступление весны, обновление, пробуждение живой природы. И здесь Державин конкретизирует самые отвлеченные приметы, черты, признаки весны, описывает это время года с предельной осязаемостью, предметностью.
      Смелость и новизна поэтических приемов Державина проявились в этой оде и в изображении того, кому посвящено все произведение, — «порфирородного отрока». Лиц царской фамилии было принято сравнивать в оде с образами античных богов и богинь, т. е. подчеркивать их величие, их божественную природу. Державин же и здесь порывает с традицией поэтического богоуподобления царей и призывает царского наследника научиться смирять свои чувства, оставаться и на троне человеком: «Будь страстей своих владетель, // Будь на троне — человек!»
      Новое слово сказал Державин и в своих пейзажных стихотворениях, которые без всякого преувеличения можно назвать «говорящей живописью». Среди ранних произведений Державина есть стихотворение «Ключ» (1779), в котором поэт описывает источник в разное время дня и ночи и соответственно при разном освещении. Поражает великолепная многоцветная палитра поэта, увидевшего этот источник как бы глазами художника, богатство и красочность изобразительно-выразительных средств.
      Умение Державина образно, зримо и конкретно говорить о самых отвлеченных вещах и предметах проявилось и в его стихотворении «На смерть князя Мещерского» (1779). В этом произведении поэт размышляет о жизни и смерти, о пределах земного существования человека. Уже первые строки стихотворения настраивают на философский лад, заставляют задуматься о скоротечности человеческой жизни: 
Глагол времен! металла звон!
Твой страшный глас меня смущает;
Зовет меня, зовет твой стон,
Зовет — и к гробу приближает.
      Начинаясь с этого вполне конкретного описания часового маятника, своим мерным ходом символизирующего неумолимый бег времени, стихотворение все отчетливее фокусирует мысль читателя на неизбежности смерти, на бренности всего земного. Но, что характерно для данного произведения и для всей поэзии Державина, смерть предстает не как отвлеченное понятие, а как зримый, хотя и гиперболический образ: она «зубами... скрежещет», «как молнией, косою блещет», от ее «роковых когтей никая тварь не убегает», «алчна смерть» «глотает царства». В последующих строфах стихотворения этот образ смерти приобретает поистине вселенский, космический размах: 
Без жалости все смерть разит:
И звезды ею сокрушатся,
И солнцы ею потушатся,
И всем мирам она грозит.
      Все стихотворение построено на разительных контрастах, смелых, ярких и выразительных метафорах, антитезах, олицетворениях. Вот только некоторые из них: «Монарх и узник — снедь червей, // Гробницы злость стихий снедает»; «Скользим мы бездны на краю, // В которую стремглав свалимся»; «Где стол был яств, там гроб стоит; // Где пиршеств раздавались лики, // Надгробные там воют клики // И бледна смерть на всех глядит».
      И эта контрастность образов для данного стихотворения вполне естественна и закономерна. Ведь жизнь и смерть — это тоже антиподы, тоже взаимоисключающие друг друга понятия: человек «сегодня бог, а завтра прах». А раз так, рассуждает далее поэт, раз «я в дверях вечности стою», раз «сей день иль завтра умереть», то к чему стремиться к богатству, к славе, ко все новым и новым почестям? Не лучше ли отрешиться от всех суетных, мирских забот и помыслов, дорожить каждым мгновением жизни, как подарком судьбы, спокойно и достойно ожидать неизбежного финала:
Жизнь есть небес мгновенный дар;
Устрой ее себе к покою
И с чистою твоей душою
Благословляй судеб удар.
      Такой примирительной, вполне в духе Горация мыслью заканчивается одно из лучших философских стихотворений Державина. Не случайно это стихотворение произвело такое сильное впечатление на молодого Белинского, который писал в статье «Литературные мечтания»: «Как страшна его ода „На смерть Мещерского“; кровь стынет в жилах, волосы, по выражению Шекспира, встают на голове встревоженною ратью, когда в ушах ваших раздается вещий бой глагола времен, когда в глазах мерещится ужасный остов смерти с косою в руках!».
      Державин был глубоко религиозным человеком. Его перу принадлежит немало библейских подражаний и переложений, духовных од и стихотворений. Но ни одно из них не приобрело такой славы, как ода «Бог» (1780—1784). Ода «Бог» впервые была напечатана в журнале «Собеседник любителей российского слова» (1784, ч. 13). Она переведена на все почти европейские языки (английский, испанский, немецкий, французский, итальянский, польский, чешский, греческий, шведский) и даже на японский язык. По глубине мысли, по внутренней цельности и законченности, по стройности композиции это одно из лучших произведений Державина. Ода построена как философское рассуждение о Божественном Промысле и об отношении человека к Богу. Но это рассуждение пронизано лирическим воодушевлением, чувством религиозного умиления и восторга.
      В оде Державин изображает бесконечность, всемогущество, премудрость, непостижимость и другие Божественные свойства. При помощи этого перечисления поэт хочет приблизиться к пониманию природы Бога, но сознает тщетность своих усилий. Державин приходит к выводу, что весь мир и сам человек только пылинки перед величием и бесконечным совершенством Божьим. Вместе с тем поэт видит значение человека в том, что в нем, «как солнце в малой капле вод», отразился образ Божества. Оттого и душа человеческая всегда стремится ввысь: «Несытым некаким летаю // Всегда пареньем с высоты». Человек, являясь созданием Божьим, представляет собой, по мысли Державина, как бы связь между двумя мирами — земным и небесным. И это извечное противоречие между земным существованием человека и его высшей Божественной природой с необычайной силой и выразительностью воплощено Державиным в одной из заключительных строф оды: «Я телом в прахе истлеваю, / Умом громам повелеваю, // Я царь — я раб — я червь — я Бог!»
      Написанная в 1782 году ода Державина «Фелица» является глубоко новаторским произведением. На первый взгляд это обычная хвалебная ода, посвященная императрице. Здесь под именем «Киргиз-Кайсацкой царевны Фелицы» (от латинского слова «felicitas» — счастье) поэт вывел Екатерину II. Первоначальное название стихотворения — «Ода к премудрой Киргиз-Кайсацкой царевне Фелице, написанная некоторым мурзою, издавна проживающим в Москве, а живущим по делам своим в Санкт-Петербурге. Переведена с арабского языка 1782 года» — было подсказано Державину «Сказкой о царевиче Хлоре», написанной самой императрицей для ее маленького внука, будущего императора Александра I.
      Тот «восточный» колорит, в который облек эту сказку Державин, никого, конечно, не мог обмануть. В Фелице современники без труда узнали Екатерину II, в ее «мурзах» — конкретных придворных вельмож из окружения императрицы. Вместе с тем собирательный образ «мурзы» наделен и автобиографическими чертами самого поэта.
      Вводить образ автора в хвалебную оду по всем канонам классицизма не полагалось. Авторская позиция, несомненно, присутствовала и в одах Ломоносова и Сумарокова, но личность поэта в них никак не проявлялась. У Державина же это авторское «я» не только все время чувствуется, но и занимает не меньшее место в оде, чем объекты его похвалы и сатиры — Екатерина II и ее вельможи. Державин и в этом произведении, как и во многих других своих стихотворениях, никогда не стесняется говорить о себе — о чертах своего характера, о своих привычках и вкусах, о своих пристрастиях, симпатиях и антипатиях. Обретение автором равноправного места в произведениях наряду с его персонажами было новым словом в литературе, предвосхищало сентиментальные повести и стихотворения, в которых автор делился с читателем своими впечатлениями, чувствами и переживаниями, а несколько позже, в XIX веке, и знаменитые «лирические отступления» в «Евгении Онегине» Пушкина и в «Мертвых душах» Гоголя.
      Отход от традиций классицизма особенно ощутим и в показе Фелицы — Екатерины II. Вместо изображения «земной богини», как это обычно полагалось в хвалебных одах, адресованных императрицам, мы находим портрет реального человека. И это портрет не официальный, условный, парадный, а нарисованный совершенно новыми красками. В тот момент Державин смотрел на Екатерину II восторженными глазами, видел в ней идеал человечной правительницы, образец всевозможных добродетелей. Казалось, сбывалась его мечта увидеть на троне Человека, мудрую, просвещенную государыню. Вместе с тем императрица показана в своих повседневных заботах, делах и привычках. В быту, в обычной жизни она ведет себя очень скромно, на первый взгляд ничем не отличается от других людей, разве что любовью к поэзии, умением ценить шутку, равнодушием к славе, здравым смыслом. Такой она виделась простодушному поэту со стороны (что-что, а обольщать, особенно поначалу, своих и чужих литераторов и философов Екатерина умела), такой она и показана в оде:
Мурзам твоим не подражая,
Почасту ходишь ты пешком,
И пища самая простая
Бывает за твоим столом;
Не дорожа твоим покоем,
Читаешь, пишешь пред налоем.
      Низведение «земной богини» до уровня обычного в своих поступках и делах человека во времена Державина было явлением неслыханным. Но эта поэтическая смелость Державина не только не вызвала порицания или гнева со стороны «Фелицы», избалованной похвалами и лестью, но, напротив, заслужила ее полное одобрение (вещественным знаком такого одобрения, как уже говорилось выше, послужила золотая табакерка с пятьюстами червонцами, пожалованная автору оды).
      Для русской же поэзии эта «вольность» Державина имела глубокие и важные последствия: такая «домашность», по выражению Пушкина, в изображении царствующих особ с легкой руки Державина становилась традицией. И когда Пушкин в своих критических заметках хвалил английского писателя Вальтера Скотта за то, что в его исторических романах «мы знакомимся с прошедшим временем... домашним образом», он, несомненно, помнил и о Державине, который впервые в русской поэзии осмелился отойти от трафарета в изображении царей и цариц.
      В «Фелице» Державин преодолевал и еще одну тенденцию классицизма, еще одно незыблемое правило — в хвалебной оде только хвалить, восторгаться, восхищаться, но никак не обличать, не критиковать. В этом же его произведении иронии и сатиры не меньше, если не больше (правда, не по отношению к самой императрице), чем похвалы и искренней восторженности. Автор оды с непостижимой смелостью высмеивает одного за другим самых именитых вельмож, сановников, фаворитов Екатерины. Условный восточный колорит нисколько не затушевывал резкой сатиры, в которой легко угадывались портреты могущественного фаворита Г. А. Потемкина, графа А. Г. Орлова, генерала П. И. Панина, егермейстера С. К. Нарышкина, генерал-прокурора Сената и прямого начальника Державина по службе князя А. А. Вяземского.
      Наконец, необычным в оде Державина было и то, что в ней наблюдается отход от обязательного для этого жанра высокого слога и стиля. В «Фелице» встречается множество просторечных, разговорных слов и выражений, обычных для басни или для «ирои-комической» поэмы, но никак не для оды: «проспавши до полудни», «к портному по кафтан», «качели», «шинóк» (т. е. питейный дом, кабак), «имея шапку набекрене», «кулачные бойцы», «удалые гребцы», «сидя дома, я прокажу, играя в дураки с женой», «голубятня», «жмурки», «свáйка» (простонародная игра), «лентяй», «брюзга» и т. д. и т. п. Да и вся ода написана тем «забавным русским слогом», изобретение которого Державин считал одной из своих главных заслуг перед русской поэзией, т. е. сочетанием шутки, веселости, иронии с серьезностью и важностью тем, поднятых в этом произведении.
      Если в «Фелице» Державин говорит о екатерининских вельможах шутливо-иронически, то во многих других его произведениях ирония по отношению к ним сменяется гневом и презрением, сатира становится бичующей, голос поэта — негодующим. Пафос гражданского негодования особенно сильно проявляется в стихотворении Державина «Властителям и судиям», представляющем собою переложение 81-го библейского псалма. Поэт успел дважды опубликовать различные редакции этого стихотворения, пока в 1795 году оно не попало на глаза Екатерине II. Разразился страшный скандал. Обличительный пафос «дерзкого» стихотворения Державина был настолько силен (да еще на фоне только что свершившейся французской революции 1789—1793 годов), что поэту предстояло объяснение по поводу этого произведения с секретарем тайной канцелярии «кнутобойцем» С. И. Шешковским. Державин вынужден был написать специальную оправдательную записку, где доказывал, что его стихотворение никак не может быть причислено к «якобинским» (т. е. революционным, вольнодумным), так как «царь Давид (чей псалом переложил поэт во «Властителях и судиях») не был якобинец, следовательно, песни его не могут быть никому противными». Доводы поэта были признаны убедительными, и Державина оставили в покое. Гроза прошла стороной.
      Чем же это стихотворение так прогневало императрицу? Прежде всего небывалой резкостью и смелостью выраженного в нем чувства гражданского негодования поэта на произвол и «злодейство» «земных богов», неправедность их дел и помыслов. Долг государей и вельмож — «сохранять законы», не оставлять в беде сирот и вдов, «спасать от бед невинных», «от сильных защищать бессильных». Но у властителей «очеса» (очи, глаза) «покрыты мздою», гневные и пророческие слова Бога до них не доходят, а если и доходят, то они им «не внемлют». И тогда поэт призывает Божий суд и небесную кару на головы «неправедных и злых» земных владык: 
Воскресни, Боже! Боже правых!
И их молению внемли:
Приди, суди, карай лукавых
И будь един царем земли!
      Такой патетики и силы, такого накала чувств, такой гражданской смелости русская поэзия до Державина еще не знала. И не удивительно, что этот и другие обличительные стихи Державина («Праведный судия», «Вельможа») эхом отозвались в оде А. Н. Радищева «Вольность» и в одноименной оде А. C. Пушкина, в вольнолюбивой лирике К. Ф. Рылеева, в лермонтовском стихотворении «Смерть поэта» (особенно в заключительных его шестнадцати строках), в «Размышлениях у парадного подъезда» Н. А. Некрасова.
      В 1822 году в стихотворении «Послание цензору» А. С. Пушкин, по-видимому имея в виду именно гражданскую, политическую лирику Державина, писал:
Державин, бич вельмож, при звуке грозной лиры
Их горделивые разоблачал кумиры.
      Одним из самых оригинальных произведений Державина является его ода «Водопад» (1791—1794), написанная в связи с внезапной смертью некогда одного из могущественнейших людей России, фаворита Екатерины II князя Г. А. Потемкина. Потемкин был выдающимся государственным деятелем и полководцем, оставившим заметный след в истории России. Он во многом способствовал тому, что к России был присоединен Крым (Таврида), за что получил почетный титул Потемкина-Таврического. Его неожиданная смерть 5 октября 1791 года в степи, по пути из Ясс в Николаев, произвела сильное впечатление на Державина. Эта ода имеет и реальное, и символическое значение. Она открывается величественной картиной водопада Кивач на реке Суне в Олонецкой губернии: «Алмазна сыплется гора // С высот четыремя скалами...» Но это не просто великолепная и яркая пейзажная картина, основанная на подлинных, реальных впечатлениях и воспоминаниях самого Державина в бытность его олонецким губернатором. Описание водопада символизирует жизнь человеческую, в частности превратности судьбы Потемкина, достигшего высших ступеней славы и почета, но потерявшего свое былое величие и окончившего жизнь в глухой степи, по существу в почетной ссылке: «Не ты ли с высоты честей // Незапно пал среди степей?» Мысль об изменчивости и непрочности человеческого счастья не только поражает поэта, но и наводит его на философские размышления о славе и величии подлинных героев, «нетленна память» о делах которых никогда не умирает в сердцах людей. Ода «Водопад», впервые напечатанная в 1798 году, получила высокую оценку Белинского, подробно разобравшего ее в статье «Сочинения Державина» (1843): «„Водопад“ принадлежит к числу блистательнейших созданий Державина...» Вместе с тем Белинский отметил, что эта ода — яркий образец произведений Державина, для которых характерна «смесь реторики с поэзиею». Восторженно отозвался об оде «Водопад» Н. В. Гоголь: «В „Водопаде“ перед ним (Державиным. — С. Д.) пигмеи другие поэты. Природа там как бы высшая нами зримой природы, люди могучее нами знаемых людей, а наша обыкновенная жизнь перед величественной жизнью, там изображенной, точно муравейник, который где-то далеко копышется вдали».
      С середины 90-х годов Державин все чаще обращается к так называемой «антологической» поэзии (антологическая поэзия — общее название небольших изящных стихотворений, написанных в подражание древнегреческой лирике, сохранившейся в античных антологиях). Особенно сильно это новое увлечение Державина проявилось в его анакреонтических стихах, которые он позднее, в 1804 году, издал отдельным сборником под названием «Анакреонтические песни». В кратком предисловии к своему сборнику Державин писал: «Для забавы в молодости, в праздное время и наконец в угождение моим домашним писал я сии песни. По любви к отечественному слову желал я показать его изобилие, гибкость, легкость и вообще способность к выражению самых нежнейших чувствований, каковые в других языках едва ли находятся».
      В этот сборник Державин включил не только свои переводы и переложения Анакреонта, Сапфо, Горация, но и многие оригинальные произведения, созданные как бы в подражание античным поэтам, но отличающиеся, как писал в «Литературных мечтаниях» Белинский, «сгибом ума русского, русским образом взгляда на вещи».
      Анакреонтические мотивы разрабатывали Ломоносов, Сумароков, Богданович и многие другие русские поэты, но лишь Державин вдохнул в эти условные, фривольно-шаловливые или идиллические стихотворения живую жизнь, подлинное чувство. В ничем, казалось бы, не примечательных, обыденных явлениях он сумел обнаружить высокую поэзию, придать специфическим чертам и приметам античной жизни русскую национальную окраску. Вот почему Державин так широко использовал в своих «Анакреонтических песнях» традиции русского фольклора, устного народного творчества, сохранив в то же время, как отмечал Белинский в статье «Сочинения Державина», «эллинский дух», «живое и артистическое сочувствие... к художественному миру Древней Греции».
      Некоторые излюбленные мотивы Анакреонта и Горация Державин разрабатывает в стихотворении «Евгению. Жизнь Звáнская». Оно построено в форме послания к приятелю — епископу, литератору и историку Евгению Болховитинову. Здесь поэт описывает один обычный день своей жизни в имении Званка в Новгородской губернии. Этот день ничем не отличается от других таких же дней, заполненных бытовыми заботами и литературными занятиями.
      Главное содержание стихотворения составляет похвала сельскому уединению, которое способствует и творческому вдохновению поэта, и возможности спокойно, без суеты, на лоне природы поразмышлять о времени и о себе, о превратностях жизни, о скоротечности земного бытия. Вместе с тем эти философские, порою пессимистические размышления нисколько не нарушают очарования спокойной и размеренной, почти идиллической жизни поэта в своем поместье. И не случайно уже в начальных строфах своего стихотворения Державин риторически вопрошает, а фактически утверждает: «Возможно ли сравнять что с вольностью златой, // С уединением и тишиной на Званке?»
      В 1795 году Державин написал стихотворение «Памятник», которому суждено было оставить заметный след в истории русской поэзии. В этом произведении Державин попытался осмыслить свою поэтическую деятельность, свое место в русской литературе. Хотя стихотворение написано за много лет до смерти поэта, оно носит как бы итоговый характер, представляет своего рода поэтическое завещание Державина.
      По теме и композиции данное стихотворение восходит к оде 30 римского поэта Горация «Создал памятник я...» («К Мельпомене») из третьей книги его од. Однако, несмотря на это внешнее сходство, Белинский в упоминавшейся выше статье «Сочинения Державина» счел необходимым отметить оригинальность державинского стихотворения, его существенное отличие от оды Горация: «Хотя мысль этого превосходного стихотворения взята Державиным у Горация, но он умел выразить в такой оригинальной, одному ему свойственной форме, так хорошо применить ее к себе, что честь этой мысли так же принадлежит ему, как и Горацию».
      Как известно, эту традицию своеобразного осмысления пройденного литературного пути, традицию, идущую от Горация и Державина, воспринял и творчески развил в стихотворении «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...» (1836) А. С. Пушкин. Но при этом Гораций, Державин и Пушкин, подводя итог своей творческой деятельности, различно оценивали свои поэтические заслуги, по-разному формулировали свои права на бессмертие.
      Гораций считал себя достойным славы за то, что хорошо писал стихи, сумел передать на латинском языке неповторимую гармонию, ритмы и стихотворные размеры древнегреческих лириков — эолийских поэтов Алкея и Сапфо: «Первым я приобщил песню Эолии к италийским стихам...»
      Державин в «Памятнике» особо выделяет свою поэтическую искренность и гражданскую смелость, свое умение говорить просто, понятно и доступно о самых высоких материях. Именно в этом, а также в своеобразии своего «забавного русского слога» он видит неоспоримое достоинство своих стихотворений, свою высшую заслугу перед русской поэзией:
Что первый я дерзнул в забавном русском слоге
О добродетелях Фелицы возгласить,
В сердечной простоте беседовать о Боге
И истину царям с улыбкой говорить.
      Пушкин же утверждал, что право на всенародную любовь он заслужил гуманностью своей поэзии, тем, что своей лирой он пробуждал «чувства добрые». Взяв за основу своего стихотворения державинский «Памятник» и специально подчеркивая это целым рядом художественных деталей, образов, мотивов, Пушкин давал тем самым понять, как тесно связан он с Державиным исторической и духовной преемственностью. Эту преемственность, это непреходящее значение поэзии Державина в истории русской литературы очень хорошо показал в статье «Сочинения Державина» Белинский: «Если Пушкин имел сильное влияние на современных ему и явившихся после него поэтов, то Державин имел сильное влияние на Пушкина. Поэзия не родится вдруг, но, как все живое, развивается исторически: Державин был первым живым глаголом юной поэзии русской».
На смерть князя Мещерского
Глагол времен! металла звон!
Твой страшный глас меня смущает;
Зовет меня, зовет твой стон,
Зовет — и к гробу приближает.
Едва увидел я сей свет,
Уже зубами смерть скрежещет,
Как молнией, косою блещет,
И дни мои, как злак, сечет.

Ничто от роковых кохтей,
Никая тварь не убегает;
Монарх и узник — снедь червей,
Гробницы злость стихий снедает;
Зияет время славу стерть:
Как в море льются быстры воды,
Так в вечность льются дни и годы;
Глотает царства алчна смерть.

Скользим мы бездны на краю,
В которую стремглав свалимся;
Приемлем с жизнью смерть свою,
На то, чтоб умереть, родимся.
Без жалости всё смерть разит:
И звезды ею сокрушатся,
И солнцы ею потушатся,
И всем мирам она грозит.

Не мнит лишь смертный умирать
И быть себя он вечным чает;
Приходит смерть к нему, как тать,
И жизнь внезапу похищает.
Увы! где меньше страха нам,
Там может смерть постичь скорее;
Ее и громы не быстрее
Слетают к гордым вышинам.

Сын роскоши, прохлад и нег,
Куда, Мещерской! ты сокрылся?
Оставил ты сей жизни брег,
К брегам ты мертвых удалился;
Здесь персть твоя, а духа нет.
Где ж он?— Он там. — Где там?— Не знаем.
Мы только плачем и взываем:
«О, горе нам, рожденным в свет!»

Утехи, радость и любовь
Где купно с здравием блистали,
У всех там цепенеет кровь
И дух мятется от печали.
Где стол был яств, там гроб стоит;
Где пиршеств раздавались лики,
Надгробные там воют клики
И бледна смерть на всех глядит.

Глядит на всех — и на царей,
Кому в державу тесны миры;
Глядит на пышных богачей,
Что в злате и сребре кумиры;
Глядит на прелесть и красы,
Глядит на разум возвышенный,
Глядит на силы дерзновенны
И точит лезвие косы.

Смерть, трепет естества и страх!
Мы — гордость с бедностью совместна;
Сегодня Бог, а завтра прах;
Сегодня льстит надежда лестна,
А завтра: где ты, человек?
Едва часы протечь успели,
Хаоса в бездну улетели,
И весь, как сон, прошел твой век.

Как сон, как сладкая мечта,
Исчезла и моя уж младость;
Не сильно нежит красота,
Не столько восхищает радость,
Не столько легкомыслен ум,
Не столько я благополучен;
Желанием честей размучен,
Зовет, я слышу, славы шум.

Но так и мужество пройдет
И вместе к славе с ним стремленье;
Богатств стяжание минет,
И в сердце всех страстей волненье
Прейдет, прейдет в чреду свою.
Подите счастьи прочь возможны,
Вы все пременны здесь и ложны;
Я в дверях вечности стою.

Сей день, иль завтра умереть,
Перфильев! должно нам конечно,—
Почто ж терзаться и скорбеть,
Что смертный друг твой жил не вечно?
Жизнь есть небес мгновенный дар;
Устрой ее себе к покою
И с чистою твоей душою
Благословляй судеб удар. 
1779
Властителям и судиям
Восстал Всевышний Бог, да судит
Земных богов во сонме их;
Доколе, рек, доколь вам будет
Щадить неправедных и злых?

Ваш долг есть: сохранять законы,
На лица сильных не взирать,
Без помощи, без обороны
Сирот и вдов не оставлять.

Ваш долг: спасать от бед невинных,
Несчастливым подать покров;
От сильных защищать бессильных,
Исторгнуть бедных из оков.

Не внемлют! видят — и не знают!
Покрыты мздою очеса:
Злодействы землю потрясают,
Неправда зыблет небеса.

Цари! Я мнил, вы боги властны,
Никто над вами не судья,
Но вы, как я подобно, страстны
И так же смертны, как и я.

И вы подобно так падете,
Как с древ увядший лист падет!
И вы подобно так умрете,
Как ваш последний раб умрет!

Воскресни, Боже! Боже правых!
И их молению внемли:
Приди, суди, карай лукавых,
И будь един царем земли! 
1780 (?), 1787
Фелица
Богоподобная царевна
Киргиз-Кайсацкия орды!
Которой мудрость несравненна
Открыла верные следы
Царевичу младому Хлору
Взойти на ту высоку гору,
Где роза без шипов растет,
Где добродетель обитает,—
Она мой дух и ум пленяет,
Подай найти ее совет.

Подай, Фелица! наставленье:
Как пышно и правдиво жить,
Как укрощать страстей волненье
И счастливым на свете быть?
Меня твой голос возбуждает,
Меня твой сын препровождает;
Но им последовать я слаб.
Мятясь житейской суетою,
Сегодня властвую собою,
А завтра прихотям я раб.

Мурзам твоим не подражая,
Почасту ходишь ты пешком,
И пища самая простая
Бывает за твоим столом;
Не дорожа твоим покоем,
Читаешь, пишешь пред налоем
И всем из твоего пера
Блаженство смертным проливаешь;
Подобно в карты не играешь,
Как я, от утра до утра.

Не слишком любишь маскарады,
А в клоб не ступишь и ногой;
Храня обычаи, обряды,
Не донкишотствуешь собой;
Коня парнасска не седлаешь,
К духам в собранье не въезжаешь,
Не ходишь с трона на Восток;
Но кротости ходя стезею,
Благотворящею душою,
Полезных дней проводишь ток.

А я, проспавши до полудни,
Курю табак и кофе пью;
Преобращая в праздник будни,
Кружу в химерах мысль мою:
То плен от персов похищаю,
То стрелы к туркам обращаю;
То, возмечтав, что я султан,
Вселенну устрашаю взглядом;
То вдруг, прельщаяся нарядом,
Скачу к портному по кафтан.

Или в пиру я пребогатом,
Где праздник для меня дают,
Где блещет стол сребром и златом,
Где тысячи различных блюд;
Там славный окорок вестфальской,
Там звенья рыбы астраханской,
Там плов и пироги стоят,
Шампанским вафли запиваю;
И все на свете забываю
Средь вин, сластей и аромат.

Или средь рощицы прекрасной
В беседке, где фонтан шумит,
При звоне арфы сладкогласной,
Где ветерок едва дышит,
Где все мне роскошь представляет,
К утехам мысли уловляет,
Томит и оживляет кровь;
На бархатном диване лежа,
Младой девицы чувства нежа,
Вливаю в сердце ей любовь.

Или великолепным цугом
В карете англинской, златой,
С собакой, шутом или другом,
Или с красавицей какой
Я под качелями гуляю;
В шинки пить меду заезжаю;
Или, как то наскучит мне,
По склонности моей к премене,
Имея шапку набекрене,
Лечу на резвом бегуне.

Или музы́кой и певцами,
Органом и волынкой вдруг,
Или кулачными бойцами
И пляской веселю мой дух;
Или, о всех делах заботу
Оставя, езжу на охоту
И забавляюсь лаем псов;
Или над невскими брегами
Я тешусь по ночам рогами
И греблей удалых гребцов.

Иль, сидя дома, я прокажу,
Играя в дураки с женой;
То с ней на голубятню лажу,
То в жмурки резвимся порой;
То в свайку с нею веселюся,
То ею в голове ищуся;
То в книгах рыться я люблю,
Мой ум и сердце просвещаю,
Полкана и Бову читаю;
За Библией, зевая, сплю.

Таков, Фелица, я развратен!
Но на меня весь свет похож.
Кто сколько мудростью ни знатен,
Но всякий человек есть ложь.
Не ходим света мы путями,
Бежим разврата за мечтами.
Между лентяем и брюзгой,
Между тщеславья и пороком
Нашел кто разве ненароком
Путь добродетели прямой.

Нашел,— но льзя ль не заблуждаться
Нам, слабым смертным, в сем пути,
Где сам рассудок спотыкаться
И должен вслед страстям идти;
Где нам ученые невежды,
Как мгла у путников, тмят вежды?
Везде соблазн и лесть живет,
Пашей всех роскошь угнетает.—
Где ж добродетель обитает?
Где роза без шипов растет?

Тебе единой лишь пристойно,
Царевна! свет из тьмы творить;
Деля Хаос на сферы стройно,
Союзом целость их крепить;
Из разногласия согласье
И из страстей свирепых счастье
Ты можешь только созидать.
Так кормщик, через понт плывущий,
Ловя под парус ветр ревущий,
Умеет судном управлять.

Едина ты лишь не обидишь,
Не оскорбляешь никого,
Дурачествы сквозь пальцы видишь,
Лишь зла не терпишь одного;
Проступки снисхожденьем правишь,
Как волк овец, людей не давишь,
Ты знаешь прямо цену их.
Царей они подвластны воле,—
Но Богу правосудну боле,
Живущему в законах их.

Ты здраво о заслугах мыслишь,
Достойным воздаешь ты честь,
Пророком ты того не числишь,
Кто только рифмы может плесть,
А что сия ума забава
Калифов добрых честь и слава.
Снисходишь ты на лирный лад;
Поэзия тебе любезна,
Приятна, сладостна, полезна,
Как летом вкусный лимонад.

Слух и́дет о твоих поступках,
Что ты нимало не горда;
Любезна и в делах и в шутках,
Приятна в дружбе и тверда;
Что ты в напастях равнодушна,
А в славе так великодушна,
Что отреклась и мудрой слыть.
Еще же говорят неложно,
Что будто завсегда возможно
Тебе и правду говорить.

Неслыханное также дело,
Достойное тебя одной,
Что будто ты народу смело
О всем, и въявь и под рукой,
И знать и мыслить позволяешь,
И о себе не запрещаешь
И быль и небыль говорить;
Что будто самым крокодилам,
Твоих всех милостей зоилам
Всегда склоняешься простить.

Стремятся слез приятных реки
Из глубины души моей.
О! коль счастливы человеки
Там должны быть судьбой своей,
Где ангел кроткий, ангел мирный,
Сокрытый в светлости порфирной,
С небес ниспослан скиптр носить!
Там можно пошептать в беседах
И, казни не боясь, в обедах
За здравие царей не пить.

Там с именем Фелицы можно
В строке описку поскоблить,
Или портрет неосторожно
Ее на землю уронить.
Там свадеб шутовских не парят,
В ледовых банях их не жарят,
Не щелкают в усы вельмож;
Князья наседками не клохчут,
Любимцы въявь им не хохочут
И сажей не марают рож.

Ты ведаешь, Фелица! правы
И человеков и царей;
Когда ты просвещаешь нравы,
Ты не дурачишь так людей;
В твои от дел отдохновеньи
Ты пишешь в сказках поученьи,
И Хлору в азбуке твердишь:
«Не делай ничего худого,
И самого сатира злого
Лжецом презренным сотворишь».

Стыдишься слыть ты тем великой,
Чтоб страшной, нелюбимой быть;
Медведице прилично дикой
Животных рвать и кровь их пить.
Без крайнего в горячке бедства
Тому ланцетов нужны ль средства,
Без них кто обойтися мог?
И славно ль быть тому тираном,
Великим в зверстве Тамерланом,
Кто благостью велик, как Бог?

Фелицы слава, слава Бога,
Который брани усмирил;
Который сира и убога
Покрыл, одел и накормил;
Который оком лучезарным
Шутам, трусам неблагодарным
И праведным свой свет дарит;
Равно всех смертных просвещает,
Больных покоит, исцеляет,
Добро лишь для добра творит.

Который даровал свободу
В чужие области скакать,
Позволил своему народу
Сребра и золота искать;
Который воду разрешает,
И лес рубить не запрещает;
Велит и ткать, и прясть, и шить;
Развязывая ум и руки,
Велит любить торги, науки
И счастье дома находить;

Которого закон, десница
Дают и милости и суд. —
Вещай, премудрая Фелица!
Где отличен от честных плут?
Где старость по миру не бродит?
Заслуга хлеб себе находит?
Где месть не гонит никого?
Где совесть с правдой обитают?
Где добродетели сияют?—
У трона разве твоего!

Но где твой трон сияет в мире?
Где, ветвь небесная, цветешь?
В Багдаде, Смирне, Кашемире?
Послушай, где ты ни живешь,—
Хвалы мои тебе приметя,
Не мни, чтоб шапки иль бешметя
За них я от тебя желал.
Почувствовать добра приятство
Такое есть души богатство,
Какого Крез не собирал.

Прошу великого пророка,
Да праха ног твоих коснусь,
Да слов твоих сладчайша тока
И лицезренья наслаждусь!
Небесные прошу я силы,
Да, их простря сафирны крылы,
Невидимо тебя хранят
От всех болезней, зол и скуки;
Да дел твоих в потомстве звуки,
Как в небе звезды, возблестят. 
1782
Видение мурзы
На темно-голубом эфире
Златая плавала луна;
В серебряной своей порфире
Блистаючи с высот, она
Сквозь окны дом мой освещала
И палевым своим лучом
Златые стекла рисовала
На лаковом полу моем.
Сон томною своей рукою,
Мечты различны рассыпал,
Кропя забвения росою.
Моих домашних усыплял;
Вокруг вся область почивала,
Петрополь с башнями дремал,
Нева из урны чуть мелькала,
Чуть Бельт в брегах своих сверкал;
Природа, в тишину глубоку
И в крепком погруженна сне,
Мертва казалась слуху, оку
На высоте и в глубине;
Лишь веяли одни зефиры,
Прохладу чувствам принося.
Я нé спал,— и, со звоном лиры
Мой тихий голос соглася,
Блажен, воспел я, кто доволен
В сем свете жребием своим,
Обилен, здрав, покоен, волен
И счастлив лишь собой самим;
Кто сердце чисто, совесть праву
И твердый нрав хранит в свой век
И всю свою в том ставит славу,
Что он лишь добрый человек;
Что карлой он и великаном
И дивом света не рожден,
И что не создан истуканом
И оных чтить не принужден;
Что все сего блаженствы мира
Находит он в семье своей;
Что нежная его Пленира
И верных несколько друзей
С ним могут в час уединенный
Делить и скуку и труды!
Блажен и тот, кому царевны
Какой бы ни было орды
Из теремов своих янтарных
И сребро-розовых светлиц,
Как будто из улусов дальных,
Украдкой от придворных лиц,
За россказни, за растабары,
За вирши иль за что-нибудь
Исподтишка драгие дары
И в досканцах червонцы шлют;
Блажен! — Но с речью сей незапно
Мое все зданье потряслось,
Раздвиглись стены, и стократно
Ярчее молний пролилось
Сиянье вкруг меня небесно;
Сокрылась, побледнев, луна.
Виденье я узрел чудесно:
Сошла со облаков жена,—
Сошла — и жрицей очутилась
Или богиней предо мной.
Одежда белая струилась
На ней серебряной волной;
Градская на главе корона,
Сиял при персях пояс злат;
Из черно-огненна виссона,
Подобный радуге, наряд
С плеча десного полосою
Висел на левую бедру;
Простертой на алтарь рукою
На жертвенном она жару
Сжигая маки благовонны,
Служила вышню божеству.
Орел полунощный, огромный,
Сопутник молний торжеству,
Геройской провозвестник славы,
Сидя пред ней на груде книг,
Священны блюл ее уставы;
Потухший гром в когтях своих
И лавр с оливными ветвями
Держал, как будто бы уснув.
Сафиро-светлыми очами,
Как в гневе иль в жару, блеснув,
Богиня на меня воззрела. —
Пребудет образ ввек во мне,
Она который впечатлела! —
«Мурза! — она вещала мне,—
Ты быть себя счастливым чаешь,
Когда по дням и по ночам
На лире ты своей играешь
И песни лишь поешь царям.
Вострепещи, мурза несчастный!
И страшны истины внемли,
Которым стихотворцы страстны
Едва ли верят на земли;
Одно к тебе лишь доброхотство
Мне их открыть велит. Когда
Поэзия не сумасбродство,
Но вышний дар богов,— тогда
Сей дар богов лишь к чести
И к поученью их путей
Быть должен обращен, не к лести
И тленной похвале людей.
Владыки света люди те же,
В них страсти, хоть на них венцы;
Яд лести их вредит не реже,
А где поэты не льстецы?
И ты сирен поющих грому
В вред добродетели не строй;
Благотворителю прямому
В хвале нет нужды никакой.
Хранящий муж честные нравы,
Творяй свой долг, свои дела,
Царю приносит больше славы,
Чем всех пиитов похвала.
Оставь нектаром наполненну
Опасну чашу, где скрыт яд».
Кого я зрю столь дерзновенну,
И чьи уста меня разят?
Кто ты? Богиня или жрица?—
Мечту стоящу я спросил.
Она рекла мне: «Я Фелица»;
Рекла — и светлый облак скрыл
От глаз моих ненасыщенных
Божественны ее черты;
Курение мастик бесценных
Мой дом и место то цветы
Покрыли, где она явилась.
Мой бог! мой ангел во плоти!..
Душа моя за ней стремилась;
Но я за ней не мог идти,
Подобно громом оглушенный,
Пришел в себя и возгласил:
Возможно ль, кроткая царевна!
И ты к мурзе чтоб своему
Была сурова столь и гневна,
И стрелы к сердцу моему
И ты, и ты чтобы бросала,
И пламени души моей
К себе и ты не одобряла?
Довольно без тебя людей,
Довольно без тебя поэту,
За кажду мысль, за каждый стих,
Ответствовать лихому свету
И от сатир щититься злых!
Довольно золотых кумиров,
Без чувств мои что песни чли;
Довольно кадиев, факиров,
Которы в зависти сочли
Тебе их неприличной лестью;
Довольно нажил я врагов!
Иной отнес себе к бесчестью,
Что не дерут его усов;
Иному показалось больно,
Что он наседкой не сидит,
Иному — очень своевольно
С тобой мурза твой говорит;
Иной вменял мне в преступленье,
Что я посланницей с небес
Тебя быть мыслил в восхищенье
И лил в восторге токи слез.
И словом: тот хотел арбуза,
А тот соленых огурцов.
Но пусть им здесь докажет муза,
Что я не из числа льстецов;
Что сердца моего товаров
За деньги я не продаю,
И что не из чужих анбаров
Тебе наряды я крою.
Но венценосна добродетель!
Не лесть я пел и не мечты,
А то, чему весь мир свидетель:
Твои дела суть красоты.
Я пел, пою и петь их буду,
И в шутках правду возвещу;
Татарски песни из-под спуду,
Как луч, потомству сообщу;
Как солнце, как луну поставлю
Твой образ будущим векам;
Превознесу тебя, прославлю;
Тобой бессмертен буду сам. 
1783—1784 (?)
Бог
О Ты, пространством бесконечный,
Живый в движеньи вещества,
Теченьем времени превечный,
Без лиц, в трех лицах Божества!
Дух всюду сущий и единый,
Кому нет места и причины,
Кого никто постичь не мог,
Кто все Собою наполняет,
Объемлет, зиждет, сохраняет,
Кого мы называем: Бог.

Измерить океан глубокий,
Сочесть пески, лучи планет
Хотя и мог бы ум высокий
Тебе числа и меры нет!
Не могут духи просвещенны,
От света Твоего рожденны,
Исследовать судеб Твоих:
Лишь мысль к Тебе взнестись дерзает,
В Твоем величьи исчезает,
Как в вечности прошедший миг.

Хаоса бытность довременну
Из бездн Ты вечности воззвал,
А вечность, прежде век рожденну,
В Себе Самом Ты основал:
Себя Собою составляя,
Собою из Себя сияя,
Ты Свет, откуда свет истек.
Создавый всё единым словом,
В твореньи простираясь новом,
Ты был, Ты есть, Ты будешь ввек!

Ты цепь существ в Себе вмещаешь,
Ее содержишь и живишь;
Конец с началом сопрягаешь
И смертию живот даришь.
Как искры сыплются, стремятся,
Так солнцы от Тебя родятся;
Как в мразный, ясный день зимой
Пылинки инея сверкают,
Вратятся, зыблются, сияют,
Так звезды в безднах под Тобой.

Светил возженных миллионы
В неизмеримости текут,
Твои они творят законы,
Лучи животворящи льют.
Но огненны сии лампады,
Иль рдяных кристалей громады,
Иль волн златых кипящий сонм,
Или горящие эфиры,
Иль вкупе все светящи миры —
Перед Тобой — как нощь пред днем.

Как капля, в море опущенна,
Вся твердь перед Тобой сия.
Но что мной зримая вселенна?
И что перед Тобою я?
В воздушном океане оном,
Миры умножа миллионом
Стократ других миров, — и то,
Когда дерзну сравнить с Тобою,
Лишь будет точкою одною;
А я перед Тобой — ничто.

Ничто! — Но Ты во мне сияешь
Величеством твоих доброт;
Во мне Себя изображаешь,
Как солнце в малой капле вод.
Ничто! — Но жизнь я ощущаю,
Несытым никаким летаю
Всегда пареньем в высоты;
Тебя душа моя быть чает,
Вникает, мыслит, рассуждает:
Я есмь — конечно, есть и Ты!

Ты есть! — природы чин вещает,
Гласит мое мне сердце то,
Меня мой разум уверяет,
Ты есть — и я уж не ничто!
Частица целой я вселенной,
Поставлен, мнится мне, в почтенной
Средине естества я той,
Где кончил тварей Ты телесных,
Где начал Ты духов небесных
И цепь существ связал всех мной.

Я связь миров, повсюду сущих,
Я крайня степень вещества;
Я средоточие живущих,
Черта начальна Божества;
Я телом в прахе истлеваю,
Умом громам повелеваю,
Я царь — я раб — я червь — я Бог!
Но, будучи я столь чудесен,
Отколе происшел?— безвестен;
А сам собой я быть не мог.

Твое созданье я, Создатель!
Твоей премудрости я тварь,
Источник жизни, благ Податель,
Душа души моей и Царь!
Твоей то правде нужно было,
Чтоб смертну бездну преходило
Мое бессмертно бытие;
Чтоб дух мой в смертность облачился
И чтоб чрез смерть я возвратился,
Отец! — в бессмертие Твое.

Неизъяснимый, Непостижный!
Я знаю, что души моей
Воображении бессильны
И тени начертать Твоей;
Но если славословить должно,
То слабым смертным невозможно
Тебя ничем иным почтить,
Как им к Тебе лишь возвышаться,
В безмерной разности теряться
И благодарны слезы лить.
1784
Осень во время осады Очакова
Спустил седой Эол Борея
С цепей чугунных из пещер;
Ужасные крила расширя,
Махнул по свету богатырь;
Погнал стадами воздух синий,
Сгустил туманы в облака,
Давнул — и облака расселись,
Пустился дождь и восшумел.

Уже румяна Осень носит
Снопы златые на гумно,
И роскошь винограду просит
Рукою жадной на вино.
Уже стада толпятся птичьи,
Ковыль сребрится по степям;
Шумящи красно-желты листьи
Расстлались всюду по тропам.

В опушке заяц быстроногий,
Как колпик поседев, лежит;
Ловецки раздаются роги,
И выжлиц лай и гул гремит.
Запасшися крестьянин хлебом,
Ест добры щи и пиво пьет;
Обогащенный щедрым небом,
Блаженство дней своих поет.

Борей на Осень хмурит брови
И Зиму с севера зовет,
Идет седая чародейка,
Косматым машет рукавом;
И снег, и мраз, и иней сыплет,
И воды претворяет в льды;
От хладного ее дыханья
Природы взор оцепенел.

Наместо радуг испещренных
Висит по небу мгла вокруг,
А на коврах полей зеленых
Лежит рассыпан белый пух.
Пустыни сетуют и долы,
Голодны волки воют в них;
Древа стоят и холмы голы,
И не пасется стад при них.

Ушел олень на тундры мшисты,
И в логовище лег медведь;
По селам нимфы голосисты
Престали в хороводах петь;
Дымятся серым дымом домы,
Поспешно едет путник в путь,
Небесный Марс оставил громы
И лег в туманы отдохнуть.

Российский только Марс, Потемкин,
Не ужасается зимы:
По развевающим знаменам
Полков, водимых им, орел
Над древним царством Митридата
Летает и темнит луну;
Под звучным крил его мельканьем
То черн, то бел, то рдян Эвксин.

Огонь, в волнах не угасимый,
Очаковские стены жрет,
Пред ними росс непобедимый
И в мраз зелены лавры жнет;
Седые бури презирает,
На льды, на рвы, на гром летит,
В водах и в пламе помышляет:
Или умрет, иль победит.

Мужайся, твердый росс и верный,
Еще победой возблистать!
Ты не наемник, сын усердный;
Твоя Екатерина мать,
Потемкин вождь, бог покровитель;
Твоя геройска грудь твой щит,
Честь мзда твоя, вселенна зритель,
Потомство плесками гремит.

Мужайтесь, росски Ахиллесы,
Богини северной сыны!
Хотя вы в Стикс не погружались,
Но вы бессмертны по делам.
На вас всех мысль, на вас всех взоры,
Дерзайте ваших вслед отцов!
И ты спеши скорей, Голицын!
Принесть в твой дом с оливой лавр.

Твоя супруга златовласа,
Пленира сердцем и лицом,
Давно желанного ждет гласа,
Когда ты к ней приедешь в дом;
Когда с горячностью обнимешь
Ты семерых твоих сынов,
На матерь нежны взоры вскинешь
И в радости не сыщешь слов.

Когда обильными речами
Потом восторг свой изъявишь,
Бесценными побед венцами
Твою супругу удивишь;
Геройские дела расскажешь
Ее ты дяди и отца,
И дух и ум его докажешь
И как к себе он влек сердца.

Спеши, супруг, к супруге верной,
Обрадуй ты, утешь ее;
Она задумчива, печальна,
В простой одежде, и, власы
Рассыпав по челу нестройно,
Сидит за столиком в софе;
И светло-голубые взоры
Ее всечасно слезы льют.

Она к тебе вседневно пишет:
Твердит то славу, то любовь,
То жалостью, то негой дышит,
То страх ее смущает кровь;
То дяде торжества желает,
То жаждет мужниной любви,
Мятется, борется, вещает:
Коль долг велит, ты лавры рви!

В чертоге вкруг ее безмолвном
Не смеют нимфы пошептать;
В восторге только музы томном
Осмелились сей стих бряцать.
Румяна Осень! радость мира!
Умножь, умножь еще твой плод!
Приди, желанна весть! — и лира
Любовь и славу воспоет. 
1 ноября 1788
Прогулка в Царском Селе
В прекрасный майский день,
В час ясныя погоды,
Как всюду длинна тень,
Ложась в стеклянны воды,
В их зеркале брегов
Изображала виды;
И как между столпов
И зданиев Фемиды,
Сооруженных ей
Героев росских в славу,
При гласе лебедей,
В прохладу и забаву,
Вечернею порой
От всех уединяясь,
С Пленирою младой
Мы, в лодочке катаясь,
Гуляли в озерке:
Она в корме сидела,
А посредине я.
За нами вслед летела
Жемчужная струя,
Кристалл шумел от весел:
О, сколько с нею я
В прогулке сей был весел!

Любезная моя,—
Я тут сказал,— Пленира!
Тобой пленен мой дух,
Ты дар всего мне мира.
Взгляни, взгляни вокруг,
И виждь — красы природы
Как бы стеклись к нам вдруг:
Сребром сверкают воды,
Рубином облака,
Багряным златом кровы;
Как огненна река,
Свет ясный, пурпуровый
Объял все воды вкруг;
Смотри в них рыб плесканье,
Плывущих птиц на луг
И крыл их трепетанье.

Весна во всех местах
Нам взор свой осклабляет,
В зеленых муравах
Ковры нам подстилает;
Послушай рога рев,
Там эха хохотанье;
Тут шепоты ручьев,
Здесь розы воздыханье!
Се ветер помавал
Крылами тихо слуху!

Какая пища духу! —
В восторге я сказал,—
Коль красен взор природы
И памятников вид,
Они где зрятся в воды,
И соловей сидит
Где близь и воспевает,
Зря розу иль зарю!
Он будто изъявляет
И Богу и царю
Свое благодаренье:
Царю — за память слуг;
Творцу — что влил стремленье
К любви всем тварям в дух.
И ты, сидя при розе,
Так, дней весенних сын,
Пой, Карамзин! — И в прозе
Глас слышен соловьин 
1791
На птичку
Поймали птичку голосисту
И ну сжимать ее рукой.
Пищит бедняжка вместо свисту,
А ей твердят: Пой, птичка, пой! 
1792 или 1793
Храповицкому
Товарищ давний, вновь сосед,
Приятный, острый Храповицкой!
Ты умный мне даешь совет,
Чтобы владычице киргизской
      Я песни пел
      И лирой ей хвалы гремел.

Так, так,— за средственны стишки
Монисты, гривны, ожерелья,
Бесценны перстни, камешки
Я брал с нее бы за безделья,
      И был — гудком — 
      Давно мурза с большим усом.

Но ежели наложен долг
Мне от судеб и вышня трона,
Чтоб не лучистый милый бог
С высот лазурна Геликона
      Меня внушал,
      Но я экстракты б сочинял;

Был чтец и пономарь Фемиды,
И ей служил пред алтарем;
Как омофором от обиды
Одних покрыв, других мечом
      Своим страшит
      И счастье всем она дарит,—

То как Якобия оставить,
Которого весь мир теснит?
Как Логинова дать оправить,
Который золотом гремит?
      Богов певец
      Не будет никогда подлец.

Ты сам со временем осудишь
Меня за мглистый фимиам;
За правду ж чтить меня ты будешь,
Она любезна всем векам;
      В ее венце
      Светлее царское лице. 
Лето 1793
Ласточка
О домовитая ласточка!
О милосизая птичка!
Грудь краснобела, касаточка,
Летняя гостья, певичка!
Ты часто по кровлям щебечешь,
Над гнездышком сидя, поешь,
Крылышками движешь, трепещешь,
Колокольчиком в горлышке бьешь.
Ты часто по воздуху вьешься,
В нем смелые круги даешь;
Иль стелешься долу, несешься,
Иль в небе простряся, плывешь.
Ты часто во зеркале водном
Под рдяной играешь зарей,
На зыбком лазуре бездонном
Тенью мелькаешь твоей.
Ты часто, как молния, реешь
Мгновенно туды и сюды;
Сама за собой не успеешь
Невидимы видеть следы,
Но видишь ты всю там вселенну,
Как будто с высот на ковре;
Там башню, как жар позлащенну,
В чешуйчатом флот там сребре;
Там рощи в одежде зеленой,
Там нивы в венце золотом,
Там холм, синий лес отдаленный,
Там мошки толкутся столпом;
Там гнутся с утеса в понт воды,
Там ластятся струи к брегам.
Всю прелесть ты видишь природы,
Зришь лета роскошного храм.
Но видишь и бури ты черны
И осени скучной приход;
И прячешься в бездны подземны,
Хладея зимою, как лед.
Во мраке лежишь бездыханна,—
Но только лишь придет весна
И роза вздохнет лишь румяна,
Встаешь ты от смертного сна;
Встанешь, откроешь зеницы
И новый луч жизни ты пьешь;
Сизы расправя косицы,
Ты новое солнце поешь.

Душа моя! гостья ты мира:
Не ты ли перната сия?—
Воспой же бессмертие, лира!
Восстану, восстану и я,—
Восстану,— и в бездне эфира
Увижу ль тебя я, Пленира? 
1792, середина 1794
Вельможа
Не украшение одежд
Моя днесь муза прославляет,
Которое в очах невежд
Шутов в вельможи наряжает;
Не пышности я песнь пою;
Не истуканы за кристаллом,
В кивотах блещущи металлом,
Услышат похвалу мою.

Хочу достоинствы я чтить,
Которые собою сами
Умели титлы заслужить
Похвальными себе делами;
Кого ни знатный род, ни сан,
Ни счастие не украшали;
Но кои доблестью снискали
Себе почтенье от граждан.

Кумир, поставленный в позор,
Несмысленную чернь прельщает;
Но коль художников в нем взор
Прямых красот не ощущает,—
Се образ ложныя молвы,
Се глыба грязи позлащенной!
И вы, без благости душевной,
Не все ль, вельможи, таковы?

Не перлы перские на вас
И не бразильски звезды ясны;
Для возлюбивших правду глаз
Лишь добродетели прекрасны,
Они суть смертных похвала.
Калигула! твой конь в Сенате
Не мог сиять, сияя в злате:
Сияют добрые дела.

Осел останется ослом,
Хотя осыпь его звездами;
Где должно действовать умом,
Он только хлопает ушами.
О! тщетно счастия рука,
Против естественного чина,
Безумца рядит в господина,
Или в шумиху дурака.

Каких ни вымышляй пружин,
Чтоб мужу бую умудриться,
Не можно век носить личин,
И истина должна открыться.
Когда не сверг в боях, в судах,
В советах царских сопостатов,—
Всяк думает, что я Чупятов
В мароккских лентах и звездах.

Оставя скипетр, трон, чертог,
Быв странником, в пыли и в поте,
Великий Петр, как некий бог,
Блистал величеством в работе:
Почтен и в рубище герой!
Екатерина в низкой доле
И не на царском бы престоле
Была великою женой.

И впрямь, коль самолюбья лесть
Не обуяла б ум надменный,—
Что наше благородство, честь,
Как не изящности душевны?
Я князь — коль мой сияет дух;
Владелец — коль страстьми владею;
Болярин — коль за всех болею,
Царю, закону, Церкви друг.

Вельможу должны составлять
Ум здравый, сердце просвещенно;
Собой пример он должен дать,
Что звание его священно,
Что он орудье власти есть,
Подпора царственного зданья;
Вся мысль его, слова, деянья
Должны быть — польза, слава, честь.

А ты, вторый Сарданапал!
К чему стремишь всех мыслей беги?
На то ль, чтоб век твой протекал
Средь игр, средь праздности и неги?
Чтоб пурпур, злато всюду взор
В твоих чертогах восхищали,
Картины в зеркалах дышали,
Мусия, мрамор и фарфор?

На то ль тебе пространный свет,
Простерши раболепны длани,
На прихотливый твой обед
Вкуснейших яств приносит дани,
Токай — густое льет вино,
Левант — с звездами кофе жирный,—
Чтоб не хотел за труд всемирный
Мгновенье бросить ты одно?

Там воды в просеках текут
И, с шумом вверх стремясь, сверкают,
Там розы средь зимы цветут
И в рощах нимфы воспевают
На то ль, чтобы на все взирал
Ты оком мрачным, равнодушным,
Средь радостей казался скучным
И в пресыщении зевал?

Орел, по высоте паря,
Уж солнце зрит в лучах полдневных —
Но твой чертог едва заря
Румянит сквозь завес червленных;
Едва по зыблющим грудям
С тобой лежащия Цирцеи
Блистают розы и лилеи,
Ты с ней покойно спишь — а там? —

А там израненный герой,
Как лунь во бранях поседевший,
Начальник прежде бывший твой,
В переднюю к тебе пришедший
Принять по службе твой приказ,—
Меж челядью твоей златою,
Поникнув лавровой главою,
Сидит и ждет тебя уж час!

А там — вдова стоит в сенях
И горьки слезы проливает,
С грудным младенцем на руках,
Покрова твоего желает.
За выгоды твои, за честь
Она лишилася супруга;
В тебе его знав прежде друга,
Пришла мольбу свою принесть.

А там — на лестничный восход
Прибрел на костылях согбенный
Бесстрашный, старый воин тот,
Тремя медальми украшенный,
Которого в бою рука
Избавила тебя от смерти,—
Он хочет руку ту простерти
Для хлеба от тебя куска.

А там, где жирный пес лежит,
Гордится вратник галунами,
Заимодавцев полк стоит,
К тебе пришедших за долгами,
Проснися, сибарит! — Ты спишь,
Иль только в сладкой неге дремлешь,
Несчастных голосу не внемлешь
И в развращенном сердце мнишь:

«Мне миг покоя моего
Приятней, чем в исторьи веки;
Жить для себя лишь одного,
Лишь радостей уметь пить реки,
Лишь ветром плыть, гнесть чернь ярмом;
Стыд, совесть — слабых душ тревога!
Нет добродетели! нет Бога!» —
Злодей, увы! — И грянул гром.

Блажен народ, который полн
Благочестивой веры к Богу,
Хранит царев всегда закон,
Чтит нравы, добродетель строгу
Наследным перлом жен, детей;
В единодушии — блаженство;
Во правосудии — равенство;
Свободу — во узде страстей!

Блажен народ! — где царь главой,
Вельможи — здравы члены тела,
Прилежно долг все правят свой,
Чужого не касаясь дела;
Глава не ждет от ног ума
И сил у рук не отнимает,
Ей взор и ухо предлагает,
Повелевает же сама.

Сим твердым узлом естества
Коль царство лишь живет счастливым,
Вельможи! — славы, торжества
Иных вам нет, как быть правдивым;
Как блюсть народ, царя любить,
О благе общем их стараться,
Змеей пред троном не сгибаться,
Стоять — и правду говорить.

О росский бодрственный народ,
Отечески хранящий нравы!
Когда расслаб весь смертных род,
Какой ты не причастен славе?
Каких в тебе вельможей нет? —
Тот храбрым был средь бранных звуков;
Здесь дал бесстрашный Долгоруков
Монарху грозному ответ.

И в наши вижу времена
Того я славного Камилла,
Которого труды, война
И старость дух не утомила.
От грома звучных он побед
Сошел в шалаш свой равнодушно,
И от сохи опять послушно
Он в поле Марсовом живет.

Тебе, герой! желаний муж!
Не роскошью вельможа славный;
Кумир сердец, пленитель душ,
Вождь, лавром, мáслиной венчанный!
Я праведну здесь песнь воспел.
Ты ею славься, утешайся,
Борись вновь с бурями, мужайся,
Как юный возносись орел.

Пари,— и с высоты твоей
По мракам смутного эфира
Громовой пролети струей,
И, опочив на лоне мира,
Возвесели еще царя.
Простри твой поздный блеск в народе,
Как отдает свой долг природе
Румяна вечера заря. 
Ноябрь 1794
На смерть Катерины Яковлевны,
в 1794 году июля 15 дня приключившую
Уж не ласточка сладкогласная
Домовитая со застрехи —
Ах! моя милая, прекрасная
Прочь отлетела,— с ней утехи.

Не сияние луны бледное
Светит из облака в страшной тьме — 
Ах! лежит ее тело мертвое,
Как ангел светлый во крепком сне.

Роют псы землю, вкруг завывают,
Воет и ветер, воет и дом;
Мою милую не пробуждают;
Сердце мое сокрушает гром!

О ты, ласточка сизокрылая!
Ты возвратишься в дом мой весной;
Но ты, моя супруга милая,
Не увидишься век уж со мной.

Уж нет моего друга верного,
Уж нет моей доброй жены,
Уж нет товарища бесценного,
Ах, все они с ней погребены.

Всё опустело! Как жизнь мне снести?
Зельная меня съела тоска.
Сердца, души половина, прости,
Скрыла тебя гробовá доска. 
Июль 1794
Приглашение к обеду
Шекснинска стерлядь золотая,
Каймак и борщ уже стоят;
В крафинах вина, пунш, блистая
То льдом, то искрами, манят;
С курильниц благовоньи льются,
Плоды среди корзин смеются,
Не смеют слуги и дохнуть,
Тебя стола вкруг ожидая;
Хозяйка статная, младая
Готова руку протянуть.

Приди, мой благодетель давный,
Творец чрез двадцать лет добра!
Приди, и дом, хоть не нарядный,
Без резьбы, злата и сребра,
Мой посети; его богатство — 
Приятный только вкус, опрятство
И твердый мой, нельстивый нрав;
Приди от дел попрохладиться,
Поесть, попить, повеселиться
Без вредных здравию приправ.

Не чин, не случай и не знатность — 
На русский мой простой обед
Я звал одну благоприятность;
А тот, кто делает мне вред,
Пирушки сей не будет зритель.
Ты, ангел мой, благотворитель!
Приди — и насладися благ;
А вражий дух да отженется,
Моих порогов не коснется
Ничей недоброхотный шаг!

Друзьям моим я посвящаю,
Друзьям и красоте сей день;
Достоинствам я цену знаю,
И знаю то, что век наш тень;
Что, лишь младенчество проводим,—
Уже ко старости приходим,
И смерть к нам смотрит чрез забор;
Увы! — то как не умудриться,
Хоть раз цветами не увиться
И не оставить мрачный взор?

Слыхал, слыхал я тайну эту,
Что иногда грустит и царь;
Ни ночь, ни день покоя нету,
Хотя им вся покорна тварь.
Хотя он громкой славой знатен,
Но ах! — и трон всегда ль приятен
Тому, кто век свой в хлопотах?
Тут зрит обман, там зрит упадок:
Как бедный часовой тот жалок,
Который вечно на часах!

Итак, доколь еще ненастье
Не помрачает красных дней
И приголубливает счастье
И гладит нас рукой своей;
Доколе не пришли морозы,
В саду благоухают розы,
Мы поспешим их обонять.
Так! будем жизнью наслаждаться
И тем, чем можем, утешаться,
По платью ноги протягать.

А если ты иль кто другие
Из званных милых мне гостей,
Чертоги предпочтя златые
И яствы сахарны царей,
Ко мне не срядитесь откушать,
Извольте мой вы толк прослушать:
Блаженство не в лучах порфир,
Не в вкусе яств, не в неге слуха;
Но в здравьи и спокойстве духа,—
Умеренность есть лучший пир. 
1795
Соловей
На хóлме, сквозь зеленой рощи,
При блеске светлого ручья,
Под кровом тихой майской нощи,
Вдали я слышу соловья.
По ветрам легким, благовонным
То свист его, то звон летит,
То, шумом заглушаем водным,
Вздыханьем сладостным томит.

Певец весенних дней пернатый,
Любви, свободы и утех!
Твой глас отрывный, перекаты
От грома к нежности, от нег
Ко плескам, трескам и перунам,
Средь поздних, ранних красных зарь,
Раздавшись неба по лазурям,
В безмолвие приводят тварь.

Молчит пустыня, изумленна,
И ловит гром твой жадный слух,
На крыльях эха раздробленна
Пленяет песнь твоя всех дух.
Тобой цветущий дол смеется,
Дремучий лес пускает гул;
Река бегущая чуть льется.
Стоящий холм чело нагнул.

И, свесясь со скалы кремнистой,
Густокудрява мрачна ель
Напев твой яркий, голосистый
И рассыпную звонку трель,
Как очарованна, внимает.
Не смеет двигнуться луна
И свет свой слабо ниспускает;
Восторга мысль моя полна!

Какая громкость, живность, ясность
В созвучном пении твоем,
Стремительность, приятность, каткость
Между колен и перемен!
Ты щёлкаешь, крутишь, поводишь,
Журчишь и стонешь в голосах;
В забвенье души ты приводишь
И отзываешься в сердцах.

О! если бы одну природу
С тобою взял я в образец.
Воспел богов, любовь, свободу,—
Какой бы славный был певец!
В моих бы песнях жар, и сила,
И чувствы были вместо слов;
Картину, мысль и жизнь явила
Гармония моих стихов.

Тогда б, подобно Тимотею,
В шатре персидском я возлег,
И сладкой лирою моею
Царево сердце двигать мог:
То, вспламеня любовной страстью,
К Таисе бы его склонял;
То, возбудя грозой, напастью,
Копье ему на брань вручал.

Тогда бы я между прудами
На мягку мураву воссел,
И арфы с тихими струнами
Приятность сельской жизни пел;
Тогда бы нимфа мне внимала,
Боясь в зерцало вод взглянуть;
Сквозь дымку бы едва дышала
Ее высока, нежна грудь.

Иль, храбрых россиян делами
Пленясь бы, духом возлетал,
Героев полк над облаками
В сияньи звезд я созерцал;
О! коль бы их воспел я сладко,
Гремя поэзией моей
Отважно, быстро, плавно, кратко,
Как ты,— о дивный соловей!
<1795>
Памятник
Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный,
Металлов тверже он и выше пирамид;
Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный,
И времени полет его не сокрушит.

Так! — весь я не умру, но часть меня большая,
От тлена убежав, по смерти станет жить,
И слава возрастет моя, не увядая,
Доколь славянов род вселенна будет чтить.

Слух пройдет обо мне от Белых вод до Черных,
Где Волга, Дон, Нева, с Рифея льет Урал;
Всяк будет помнить то в народах неисчетных,
Как из безвестности я тем известен стал,

Что первый я дерзнул в забавном русском слоге
О добродетелях Фелицы возгласить,
В сердечной простоте беседовать о Боге
И истину царям с улыбкой говорить.

О муза! возгордись заслугой справедливой,
И презрит кто тебя, сама тех презирай;
Непринужденною рукой неторопливой
Чело твое зарей бессмертия венчай. 
1795
Пчелка
Пчелка златая!
Что ты жужжишь?
Всё вкруг летая,
Прочь не летишь?
  Или ты любишь
    Лизу мою?

Соты ль душисты
В желтых власах,
Розы ль огнисты
В алых устах,
  Сахар ли белый
    Грудь у нее?

Пчелка златая!
Что ты жужжишь?
Слышу, вздыхая,
Мне говоришь:
  К меду прилипнув,
    С ним и умру. 
1796
Храповицкому
Храповицкой! дружбы знаки
Вижу я к себе твои;
Ты ошибки, лесть и враки
Кажешь праведно мои;
Но с тобой не соглашуся
Я лишь в том, что я орел.

А по-твоему коль станет,
Ты мне путы развяжи;
Где свободно гром мой грянет,
Ты мне небо покажи;
Где я в поприще пущуся
И препон бы не имел?

Где чертог найду я правды?
Где увижу солнце в тьме?
Покажи мне те ограды
Хоть близ трона в вышине,
Чтоб где правду допущали
И любили бы ее.

Страха связанным цепями
И рожденным под жезлом,
Можно ль орлими крылами
К солнцу нам парить умом?
А хотя б и возлетали —
Чувствуем ярмо свое.

Дóлжны мы всегда стараться,
Чтобы сильным угождать,
Их любимцам поклоняться,
Словом, взглядом их ласкать.
Раб и похвалить не может,
Он лишь может только льстить.

Извини ж, мой друг, коль лестно
Я кого где воспевал;
Днесь скрывать мне тех бесчестно.
Раз кого я похвалял.
За слова — меня пусть гложет,
За дела — сатирик чтит. 
30 или 31 марта 1797
К лире
Петь Румянцова сбирался,
Петь Суворова хотел;
Гром от лиры раздавался,
И со струн огонь летел.
Но завистливой судьбою
Задунайский кончил век;
А Рымникский скрылся тьмою,
Как неславный человек.
Что ж? Приятна ли им будет,
Лира! днесь твоя хвала?
Мир без нас не позабудет
Их бессмертные дела.
Так не надо звучных строев,
Переладим струны вновь:
Петь откажемся героев,
А начнем мы петь любовь. 
Ноябрь 1797
Дар
«Вот,— сказал мне Аполлон,—
Я даю тебе ту лиру,
Коей нежный, звучный тон
Может быть приятен миру.

Пой вельможей и царей,
Коль захочешь быть им нравен;
Лирою чрез них ты сей
Можешь быть богат и славен.

Если ж пышность, сан, богатство
Не по склонностям твоим,
Пой любовь, покой, приятство:
Будешь красотой любим».

Взял я лиру и запел,—
Струны правду зазвучали;
Кто внимать мне захотел?
Лишь красавицы внимали.

Я доволен, света бог!
Даром сим твоим небесным.
Я богатым быть не мог,
Но я мил женáм прелестным. 
1797
К самому себе
Что мне, что мне суетиться,
Вьючить бремя должностей,
Если мир за то бранится,
Что иду прямой стезей?
Пусть другие работают,
Много мудрых есть господ:
И себя не забывают
И царям сулят доход.
Но я тем коль бесполезен,
Что горяч и в правде чёрт,—
Музам, женщинам любезен
Может пылкий быть Эрот.
Стану ныне с ним водиться,
Сладко есть и пить и спать;
Лучше, лучше мне лениться,
Чем злодеев наживать.
Полно быть в делах горячим,
Буду лишь у правды гость;
Тонким сделаюсь подьячим,
Растворю пошире горсть.
Утром раза три в неделю
С милой музой порезвлюсь;
Там опять пойду в постелю
И с женою обоймусь. 
1798
Параше
Белокурая Параша,
Сребро-розова лицом,
Коей мало в свете краше
Взором, сердцем и умом!

Ты, которой повторяет
Звучну арфу нежный глас,
Как Параша ударяет
В струны, утешая нас.

Встань, пойдем на луг широкой,
Мягкий, скатистый, к прудам;
Там под сенью древ далекой
Сядем, взглянем по струям:

Как, скользя по ним, сверкает
Луч от царских теремов,
Звезды, солнцы рассыпает
По теням между кустов.

Как за сребряной плотицей
Линь златой по дну бежит;
За прекрасною девицей,
За тобой, Амур летит. 
1798
Русские девушки
Зрел ли ты, певец Тииский!
Как в лугу весной бычка
Пляшут девушки российски
Под свирелью пастушка?
Как, склонясь главами, ходят,
Башмаками в лад стучат,
Тихо руки, взор поводят
И плечами говорят?
Как их лентами златыми
Челы белые блестят,
Под жемчугами драгими
Груди нежные дышáт?
Как сквозь жилки голубые
Льется розовая кровь,
На ланитах огневые
Ямки врезала любовь?
Как их брови соболины,
Полный искр соколий взгляд,
Их усмешка — души львины
И орлов сердца разят?
Коль бы видел дев сих красных,
Ты б гречанок позабыл
И на крыльях сладострастных
Твой Эрот прикован был. 
Весна 1799
На победы в Италии
Ударь во сребряный, священный,
Далеко-звонкий, Валка! щит,
Да гром твой, эхом повторенный,
В жилище бардов восшумит.
Встают. — Сто арф звучат струнами,
Пред ними сто дубов горят,
От чаши круговой зарями
Седые чела в тьме блестят.

Но кто там белых волн туманом
Покрыт по персям, по плечам,
В стальном доспехе светит рдяном,
Подобно синя моря льдам?
Кто, на копье склонясь главою,
Событье слушает времен?—
Не тот ли, древле что войною
Потряс парижских твердость стен?

Так; он пленяется певцами,
Поющими его дела,
Смотря, как блещет битв лучами
Сквозь тьму времен его хвала.
Так он! — Се Рюрик торжествует
В Валкале звук своих побед
И перстом долу показует
На росса, что по нем идет.

«Се мой,— гласит он,— воевода!
Воспитанный в огнях, во льдах,
Вождь бурь полночного народа,
Девятый вал в морских волнах,
Звезда, прешедша мира тропы,
Который след огня черты,
Меч Павлов, щит царей Европы,
Князь славы!» — Се, Суворов, ты!

Се ты, веков явленье чуда!
Сбылось пророчество, сбылось!
Луч, воссиявший из-под спуда,
Герой мой, вновь свой лавр вознес!
Уже вступил он в славны следы,
Что древний витязь проложил;
Уж водит за собой победы
И лики сладкогласных лир. 
Май 1799
Снигирь
Что ты заводишь песню военну
Флейте подобно, милый снигирь?
С кем мы пойдем войной на Гиену?
Кто теперь вождь наш? Кто богатырь?
Сильный где, храбрый, быстрый Суворов?
Северны громы в гробе лежат.

Кто перед ратью будет, пылая,
Ездить на кляче, есть сухари;
В стуже и в зное меч закаляя,
Спать на соломе, бдеть до зари;
Тысячи воинств, стен и затворов,
С горстью россиян всё побеждать?

Быть везде первым в мужестве строгом,
Шутками зависть, злобу штыком,
Рок низлагать молитвой и Богом,
Скиптры давая, зваться рабом,
Доблестей быв страдалец единых,
Жить для царей, себя изнурять?

Нет теперь мужа в свете столь славна:
Полно петь песню военну, снигирь!
Бранна музыка днесь не забавна,
Слышен отвсюду томный вой лир;
Львиного сердца, крыльев орлиных
Нет уже с нами! — что воевать? 
Май 1800
Тончию
Бессмертный Тончи! ты мое
Лице в том, слышу, пишешь виде,
В каком бы мастерство твое
В Омире древнем, Аристиде,
Сократе и Катоне ввек
Потомков поздных удивляло;
В сединах лысиной сияло,
И в нем бы зрелся человек.

Но лысина или парик,
Но тога иль мундир кургузый
Соделали, что ты велик?
Нет! философия и музы,—
Они нас славными творят.
О! если б осенял дух правый
И освещал меня луч славы,
Пристал бы всякий мне наряд.

Так, живописец-философ!
Пиши меня в уборах чудных,
Как знаешь ты; но лишь любовь
Увековечь ко мне премудрых.
А если слабости самим
И величайшим людям сродны,
Не позабудь во мне подобны,
Чтоб зависть улыбалась им.

Иль нет, ты лучше напиши
Меня в натуре самой грубой:
В жестокий мраз с огнем души,
В косматой шапке, скутав шубой;
Чтоб шел, природой лишь водим,
Против погод, волн, гор кремнистых,
В знак, что рожден в странáх я льдистых,
Что был прапращур мой Багрим.

Не испугай жены, друзей,
Придай мне нежности немного.
Чтоб был я ласков для детей,
Лишь в должности б судил всех строго;
Чтоб жар кипел в моей крови,
А очи мягкостью блистали;
Красотки бы по мне вздыхали,
Хоть в платонической любви. 
Ноябрь 1801
Шуточное желание
Если б милые девицы
Так могли летать, как птицы,
И садились на сучках,
Я желал бы быть сучочком,
Чтобы тысячам девóчкам
На моих сидеть ветвях.

Пусть сидели бы и пели,
Вили гнезды и свистели,
Выводили и птенцов;
Никогда б я не сгибался,
Вечно ими любовался,
Был счастливей всех сучков. 
1802
Старик
Мне девушки шептали:
«Ты стар, и сед, и лыс;
Вот зеркало,— сказали,—
Возьми и посмотрись». —

«Что нужды мне, не знаю,
Я стар,— сказал,— иль нет;
А только уверяю,
Что я душой не сед.

И старику нужнее
В веселии пожить,
Приходит чем скорее
Меня похоронить». 
1802
Весна
Тает зима дыханьем Фавона,
Взгляда бежит прекрасной весны;
Мчится Нева к Бельту на лоно,
      С брега суда спущены́.

Снегом леса не блещут, ни горы,
Стогнов согреть не пышет огонь;
Ломят стада, играя, затворы,
      Рыща, ржет на поле конь.

Нимфы в лугу, под лунным сияньем,
Став в хоровод, вечерней зарей,
В песнях поют весну с восклицаньем,
      Пляшут, топочут стопой.

Солнце лучом лиловым на взморье
Бросит как огнь, Петрополь вкушать
Свежий зефир валит в лукоморье;
      Едешь и ты сам гулять.

Едешь — и зришь злак, небо, лес, воды,
Милу жену, вкруг рощу сынов;
Прелесть всю зришь с собой ты природы,
      Счастлив сим, счастлив ты, Львов!

Что ж ты стоишь так мало утешен?
Плюнь на твоих лихих супостат!
Если прибыток оный безгрешен,
      Ревель что дал и Кронштадт?

Выкати, дай, ты дай непременно
Бочку скорей нам устриц на стол;
Портер, вино, что искрами пенно,
      Каплет что златом, как смоль;

В толстом стекле что выжимки силы,
В свертках травы что слаще сотá;
Сок нам подай, что молнией в жилы,
      Быстро летит что в уста!

Выставь нам всё. Так, время приятно,
Должно твоих друзей угощать.
Дышат пока сады ароматно,
      Розы спеши собирать.

Видишь, мой друг, и сам ты вседневно,
Миг что один не сходен с другим;
В мире земном всё, видишь, пременно;
      Гладкий понт часто холмим.

Самый твой торг — империй цвет, слава —
Первый к вреду, растлению шаг;
Блага лишь суть: здоровье, забава,
      Честность,— всё прочее прах.
Весна 1804
Лето
Знойное лето весна увенчала
Розовым, алым по кудрям венцом;
Липова роща, как жар, возблистала
            Вкруг меда листом.

Желтые грозды, сквозь лист продираясь,
Запахом, рдянцем нимф сельских манят;
Травы и нивы, косой озаряясь,
            Как волны шумят.

Сткляные реки лучом полудневным
Жидкому злату подобно текут,
Кравы и овцы с млекóм накоплéнным
            Под кущи бегут.

Сизые враны, орлы быстропарны,
Крылья спустивши, под хврастом сидят;
Тучная роскошь в тени сок прохладный
            Пьет, ищет отрад.

Видишь ли, Дмитрев! всего изобилье,
Самое благо быть может нам злом;
Счастье и нега разума крылья
            Сплошь давят ярмом.

В доме жив летом, в раю ты небесном,
В сладком поместье сызранском с отцом,
Мышлю, лени́шься петь в хоре прелестном,
            Цвесть муз под венцом.
Лето 1804
Цыганская пляска
Возьми, египтянка, гитару,
Ударь по струнам, восклицай;
Исполнясь сладострастна жару,
Твоей всех пляской восхищай.
      Жги души, огнь бросай в сердца
            От смуглого лица.

Неистово, роскошно чувство,
Нерв трепет, мление любви,
Волшебное зараз искусство
Бакханок древних оживи.
      Жги души, огнь бросай в сердца
            От смуглого лица.

Как ночь — с ланит сверкай зарями,
Как вихорь — прах плащом сметай,
Как птица — подлетай крылами,
И в длани с визгом ударяй.
      Жги души, огнь бросай в сердца
            От смуглого лица.

Под лесом нощию сосновым,
При блеске бледныя луны,
Топоча по доскам гробовым,
Буди сон мертвой тишины.
      Жги души, огнь бросай в сердца
            От смуглого лица.

Да вопль твой, эвоа! ужасный,
Вдали мешаясь с воем псов,
Лиет повсюду гулы страшны,
А сластолюбию — любовь.
      Жги души, огнь бросай в сердца
            От смуглого лица.

Нет, стой, прелестница! довольно,
Муз скромных больше не страши;
Но плавно, важно, благородно,
Как русска дева, пропляши,
      Жги души, огнь бросай в сердца
            И в нежного певца. 
10 января 1805
Евгению. Жизнь Званская
Блажен, кто менее зависит от людей,
Свободен от долгов и от хлопот приказных,
Не ищет при дворе ни злата, ни честей
            И чужд сует разнообразных!

Зачем же в Петрополь на вольну ехать страсть,
С пространства в тесноту, с свободы за затворы,
Под бремя роскоши, богатств, сирен под власть
            И пред вельможей пышны взоры?

Возможно ли сравнять что с вольностью златой,
С уединением и тишиной на Званке?
Довольство, здравие, согласие с женой,
            Покой мне нужен — дней в останке.

Восстав от сна, взвожу на небо скромный взор;
Мой утреннюет дух Правителю вселенной;
Благодарю, что вновь чудес, красот позор
            Открыл мне в жизни толь блаженной.

Пройдя минувшую и не нашедши в ней,
Чтоб черная змия мне сердце угрызала,
О! коль доволен я, оставил что людей
            И честолюбия избег от жала!

Дыша невинностью, пью воздух, влагу рос,
Зрю на багрянец зарь, на солнце восходяще,
Ищу красивых мест между лилей и роз,
            Средь сада храм жезлом чертяще.

Иль, накормя моих пшеницей голубей,
Смотрю над чашей вод, как вьют под небом круги;
На разноперых птиц, поющих средь сетей,
            На кроющих, как снегом, луги.

Пастушьего вблизи внимаю рога зов,
Вдали тетеревей глухое токованье,
Барашков в воздухе, в кустах свист соловьев,
            Рев крав, гром жолн и коней ржанье.

На кровле ж зазвенит как ласточка, и пар
Повеет с дома мне манжурской иль левантской,
Иду за круглый стол: и тут-то раздобар
            О снах, молве градской, крестьянской;

О славных подвигах великих тех мужей,
Чьи в рамах по стенам златых блистают лицы
Для вспоминанья их деяний, славных дней,
            И для прикрас моей светлицы,

В которой поутру иль ввечеру порой
Дивлюся в Вестнике, в газетах иль журналах
Россиян храбрости, как всяк из них герой,
            Где есть Суворов в генералах!

В которой к госпоже, для похвалы гостей,
Приносят разные полотна, сукна, ткани,
Узорны образцы салфеток, скатертей,
            Ковров, и кружев, и вязани.

Где с скотен, пчельников и с птичников, прудов
То в масле, то в сотах зрю злато под ветвями,
То пурпур в ягодах, то бархат-пух грибов,
            Сребро, трепещуще лещами.

В которой, обозрев больных в больнице, врач
Приходит доносить о их вреде, здоровье,
Прося на пищу им: тем с пóливкой калач,
            А тем лекарствица, в подспорье.

Где также иногда по палкам, по костям
Усатый староста иль скопидом брюхатый
Дают отчет казне, и хлебу, и вещам
            С улыбкой часто плутоватой.

И где, случается, художники млады
Работы кажут их на древе, на холстине,
И получают в дар подачи за труды,
            А в час и денег по полтине.

И где до ужина, чтобы прогнать как сон,
В задоре иногда, в игры зело горячи,
Играем в карты мы, в ерошки, в фараон,
            По грошу в долг и без отдачи.

Оттуда прихожу в святилище я муз,
И с Флакком, Пиндаром, богов восседши в пире,
К царям, к друзьям моим, иль к небу возношусь,
            Иль славлю сельску жизнь на лире.

Иль в зеркало времен, качая головой,
На страсти, на дела зрю древних, новых веков,
Не видя ничего, кроме любви одной
            К себе и драки человеков.

Все суета сует! я, воздыхая, мню,
Но, бросив взор на блеск светила полудневна,
О, коль прекрасен мир! Что ж дух мой бременю?
            Творцом содержится вселенна.

Да будет на земли и в небесах Его
Единого во всем вседействующа воля!
Он видит глубину всю сердца моего,
            И строится моя Им доля.

Дворовых между тем, крестьянских рой детей
Сбираются ко мне не для какой науки,
А взять по нескольку баранок, кренделей,
            Чтобы во мне не зрели буки.

Письмоводитель мой тут должен на моих
Бумагах мараных, пастух как на овечках,
Репейник вычищать,— хоть мыслей нет больших,
            Блестят и жучки в епанечках.

Бьет полдня час, рабы к столу служить бегут;
Идет за трапезу гостей хозяйка с хором.
Я озреваю стол — и вижу разных блюд
            Цветник, поставленный узором.

Багряна ветчина, зелены щи с желтком,
Румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны,
Что смоль, янтарь — икра, и с голубым пером
            Там щука пестрая: прекрасны!

Прекрасны потому, что взор манят мой, вкус;
Но не обилием иль чуждых стран приправой,
А что опрятно всё и представляет Русь:
            Припас домашний, свежий, здравый.

Когда же мы донских и крымских кубки вин,
И липца, воронка и чернопенна пива
Запустим несколько в румяный лоб хмелин,—
            Беседа за сластьми шутлива.

Но молча вдруг встаем: бьет, искрами горя,
Древ русских сладкий сок до подвенечных бревен;
За здравье с громом пьем любезного царя,
            Цариц, царевичей, царевен.

Тут кофе два глотка; схрапну минут пяток;
Там в шахматы, в шары иль из лука стрелами,
Пернатый к потолку лаптой мечу леток
            И тешусь разными играми.

Иль из кристальных вод, купален, между древ,
От солнца, от людей под скромным осененьем,
Там внемлю юношей, а здесь плесканье дев,
            С душевным неким восхищеньем.

Иль в стекла оптики картинные места
Смотрю моих усадьб; на свитках грады, царства,
Моря, леса — лежит вся мира красота
            В глазах, искусств через коварства.

Иль в мрачном фонаре любуюсь, звезды зря
Бегущи в тишине по синю волн стремленью:
Так солнцы в воздухе, я мню, текут горя,
            Премудрости ко прославленью.

Иль смотрим, как вода с плотины с ревом льет
И, движа мáшину, древа на доски делит;
Как сквозь чугунных пар столпов на воздух бьет,
            Клокоча огнь, толчет и мелет.

Иль любопытны, как бумажны руны волн
В лотки сквозь игл, колес, подобно снегу, льются
В пушистых локонах, и тьмы вдруг веретен
            Марииной рукой прядутся.

Иль как на лен, на шелк цвет, пестрота и лоск,
Все прелести, красы берутся с поль царицы;
Сталь жесткая, глядим, как мягкий, алый воск,
            Куется в бердыши милицы.

И сельски ратники как, царства став щитом,
Бегут с стремленьем в строй во рыцарском убранстве,
«За веру, за царя мы,— говорят,— помрем,
            Чем у французов быть в подданстве».

Иль в лодке вдоль реки, по брегу пеш, верхом,
Качусь на дрожках я соседей с вереницей;
То рыбу удами, то дичь громим свинцом,
            То зайцев ловим псов станицей.

Иль стоя внемлем шум зеленых, черных волн,
Как дерн бугрит соха, злак трав падет косами,
Серпами злато нив,— и, ароматов полн,
            Порхает ветр меж нимф рядами.

Иль смотрим, как бежит под черной тучей тень
По копнам, по снопам, коврам желто-зеленым,
И сходит солнышко на нижнюю степень
            К холмам и рощам сине-темным.

Иль, утомясь, идем скирдов, дубов под сень;
На бреге Волхова разводим огнь дымистый;
Глядим, как на воду ложится красный день,
            И пьем под небом чай душистый.

Забавно! в тьме челнов с сетьми, как рыбаки,
Ленивым строем плыв, страшат тварь влаги стуком:
Как парусы суда и лямкой бурлаки
            Влекут одним под песнью духом.

Прекрасно! тихие, отлогие брега
И редки холмики, селений мелких полны,
Как, полосаты их клоня поля, луга,
            Стоят над током струй безмолвны

Приятно! как вдали сверкает луч с косы
И эхо за лесом под мглой гамит народа,
Жнецов поющих, жниц полк идет с полосы,
            Когда мы едем из похода.

Стекл заревом горит мой храмовидный дом,
На гору желтый всход меж роз осиявая,
Где встречу водомет шумит лучей дождем,
            Звучит музы́ка духовая.

Из жерл чугунных гром по праздникам ревет;
Под звездной молнией, под светлыми древами
Толпа крестьян, их жен вино и пиво пьет,
            Поет и пляшет под гудками.

Но скучит как сия забава сельска нам,
Внутрь дома тешимся столиц увеселеньем;
Велим талантами родных своих детям
            Блистать: музы́кой, пляской, пеньем.

Амурчиков, харит плетень, иль хоровод,
Заняв у Талии игру и Терпсихоры,
Цветочные венки пастух пастушке вьет,
            А мы на них и пялим взоры.

Там с арфы звучныя порывный в души гром,
Здесь тихогрома с струн смягченны, плавны тоны
Бегут,— и в естестве согласия во всем
            Дают нам чувствовать законы.

Но нет как праздника, и в будни я один,
На возвышении сидя столпов перильных,
При гуслях под вечер, челом моих седин
            Склонясь, ношусь в мечтах умильных;

Чего в мой дремлющий тогда не входит ум?
Мимолетящи суть все времени мечтаньи:
Проходят годы, дни, рев морь и бурей шум,
            И всех зефиров повеваньи.

Ах! где ж, ищу я вкруг, минувший красный день?
Победы слава где, лучи Екатерины?
Где Павловы дела? Сокрылось солнце,— тень!..
            Кто весть и впредь полет орлиный?

Вид лета красного нам Александров век:
Он сердцем нежных лир удобен двигать струны;
Блаженствовал под ним в спокойстве человек,
            Но мещет днесь и он перуны.

Умолкнут ли они?— Сие лишь знает Тот,
Который к одному концу все правит сферы;
Он перстом их своим, как строй какой ведет,
            Ко благу общему склоняя меры.

Он корни помыслов, Он зрит полет всех мечт
И поглумляется безумству человеков:
Тех освещает мрак, тех помрачает свет
            И днешних и грядущих веков.

Грудь россов утвердил, как стену, Он в отпор
Темиру новому под Пультуском, Прейсш-лау;
Младых вождей расцвел победами там взор
            И скрыл орла седого славу.

Так самых светлых звезд блеск меркнет от нощей,
Что жизнь ничтожная? Моя скудельна лира!
Увы! и даже прах спахнет моих костей
            Сатурн крылами с тленна мира.

Разрушится сей дом, засохнет бор и сад,
Не воспомянется нигде и имя Званки;
Но сов, сычей из дупл огнезеленый взгляд
            И разве дым сверкнет с землянки.

Иль нет, Евгений! ты, быв некогда моих
Свидетель песен здесь, взойдешь на холм тот страшный,
Который тощих недр и сводов внутрь своих
            Вождя, волхва гроб кроет мрачный,

От коего, как гром катается над ним,
С булатных ржавых врат и збруи медной гулы
Так слышны под землей, как грохотом глухим,
            В лесах трясясь, звучат стрел тулы.

Так, разве ты, отец! святым своим жезлом
Ударив об доски, заросши мхом, железны,
И свитых вкруг моей могилы змей гнездом
            Прогонишь — бледну зависть — в бездны.

Не зря на колесо веселых, мрачных дней,
На возвышение, на пониженье счастья,
Единой правдою меня в умах людей
            Чрез Клии воскресишь согласья.

Так, в мраке вечности она своей трубой
Удобна лишь явить то место, где отзывы
От лиры моея шумящею рекой
            Неслись чрез холмы, долы, нивы.

Ты слышал их, и ты, будя твоим пером
Потомков ото сна, близ севера столицы,
Шепнешь в слух страннику, в дали как тихий гром:
            «Здесь Бога жил певец,— Фелицы».
Май — июль 1807
Признание
Не умел я притворяться,
На святого походить,
Важным саном надуваться
И философа брать вид;
Я любил чистосердечье,
Думал нравиться лишь им,
Ум и сердце человечье
Были гением моим.
Если я блистал восторгом,
С струн моих огонь летел,
Не собой блистал я — Богом;
Вне себя я Бога пел.
Если звуки посвящались
Лиры моея царям,—
Добродетельми казались
Мне они равны богам.
Если за победы громки
Я венцы сплетал вождям,—
Думал перелить в потомки
Души их и их детям.
Если где вельможам властным
Смел я правду брякнуть в слух,—
Мнил быть сердцем беспристрастным
Им, царю, отчизне друг.
Если ж я и суетою
Сам был света обольщен,—
Признаюся, красотою
Быв плененным, пел и жен.
Словом: жег любви коль пламень,
Падал я, вставал в мой век.
Брось, мудрец! на гроб мой камень,
Если ты не человек. 
1807
* * *
Река времен в своем стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.
А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрется
И общей не уйдет судьбы. 
6 июля 1816

 КОММЕНТАРИИ 
      На смерть князя Мещерского. Впервые — «Санктпетербургский вестник». — 1779. — Ч. IV. Печатается, как и все другие включенные в настоящую хрестоматию стихотворения Державина, по изд.: Державин Г. Р. Стихотворения // Вступ. ст.; подгот. текста и общая ред. Д. Д. Благого; Примеч. В. А. Западова. — Л., 1957 (Библиотека поэта. Большая серия).
      Поясняя некоторые имена и реалии, мы цитируем «Объяснения на сочинения Державина...», которые приводятся по изд: Державин Г. Р. Сочинения // Сост., биограф. очерк и коммент. И. И. Подольской. — М., 1985 (далее — сокращенно: «Объяснения...»). Полное название авторских комментариев Державина к своим произведениям — «Объяснения на сочинения Державина относительно темных мест, в них находящихся, собственных имен, иносказаний и двусмысленных речений, которых подлинная мысль автору токмо известна; также изъяснение картин, при них находящихся, и анекдоты, во время их сотворения случившиеся». Первоначальный вариант «Объяснений...» был составлен в 1805 году для готовившегося под наблюдением самого поэта четырехтомного собрания сочинений (четыре тома были напечатаны в 1808 году, а дополнительный, пятый, в 1816 году: Сочинения Державина: В 5 т. — СПб., 1808. — Т. 1—4; 1816. — Т. 5). В 1809 и 1810 годах Державин продолжал составлять «Объяснения...» (он диктовал их своей племяннице Елизавете Николаевне Львовой в имении Званка). Впервые полностью «Объяснения...» были опубликованы в изд.: Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота. — СПб., 1864— 1883. В нашей хрестоматии «Объяснения...» приводятся не полностью, а в извлечениях.
      Мещерский — «Действительный тайный советник кн. Александр Иванович Мещерский, главный судья таможенной канцелярии» («Объяснения...»).
      Глагол времен! металла звон! — Имеется в виду бой часов, олицетворяющих движение времени.
      Тать — вор.
      Персть — земной прах; плоть.
      Где стол был яств, там гроб стоит... — «Был большой хлебосол и жил весьма роскошно» («Объяснения...»).
      Ли́ки — ликующие крики, песни.
      Перфильев — «Генерал-майор Степан Васильевич Перфильев, бывший при воспитании императора Павла кавалер, хороший друг кн. Мещерского, с которым всякий день были вместе» («Объяснения...»).
      Властителям и судиям. Впервые в последней, 3-й редакции — «Зеркало света». — 1787. — Ч. IV. Ода написана по мотивам 81-го псалма Давида. Давид — царь Израильско-Иудейского государства в конце IX в. — ок. 950 г. до н. э. Религиозная традиция приписывает ему составление псалмов (морально-поучительных песнопений).
      Сонм — большая группа, собрание кого-либо (в данном случае — царей).
      Мзда — взятка; плата, вознаграждение.
      Зыблет — колеблет.
      Фели́ца. Впервые — «Собеседник любителей российского слова». — 1783. — Ч. 1. Само имя «Фелица» поэт взял из «Сказки о царевиче Хлоре», сочиненной императрицей Екатериной II для своего внука Александра, будущего императора Александра I. Под именем Фелицы Державин изобразил Екатерину II.
      ...Читаешь, пишешь пред налоем... — «В то время императрица занималась сочинением законов, как то: грамотой дворянства, уставом благочиния и прочими скоро после того вышедшими законами» («Объяснения...»).
      Налой — Здесь употребляется в значении «высокий столик, конторка».
      Клоб — клуб. Во Франции также название политических организаций в эпоху буржуазной революции конца XVIII века. Например, якобинский клуб.
      ...Коня парнасска не седлаешь... — «Императрица хотя занималась иногда сочинением опер и сказок... но стихов писать не умела и не писала, а когда надобно было, то препоручала статс-секретарям Елагину и Храповицкому, потом и прочим» («Объяснения...»).
      ...К духам в собранье не въезжаешь... — «Императрица не жаловала масонов и в ложу к ним не ездила, так, как делали многие знатные» («Объяснения...»). Масóн — последователь масонства, член масонской ложи. Масóнство — тайное религиозно-философское течение, возникшее в XVIII веке в различных странах Европы, в том числе и в России. Соединяло задачи нравственного совершенствования с консервативными взглядами в политике.
      ...Не ходишь с трона на Восток... — т. е. не посещаешь масонских лож, собраний. «Востоками» назывались иногда масонские ложи.
      Стезя́ — дорога, путь.
      ...Скачу к портному по кафтан. — «Относится к прихотливому нраву князя Потемкина, как и все три нижеследующие куплета, который то сбирался на войну, то упражнялся в нарядах, в пирах и всякого рода роскошах» («Объяснения...»).
      Цугом — запряжка в две или три пары лошадей.
      ...Лечу на резвом бегуне. — «Относится тоже к нему, а более — к гр. Ал. Орлову, который был охотник до скачки лошадиной» («Объяснения...»).
      ...Или кулачными бойцами... — «Тоже к Орлову относится, который охотник был до всякого молодечества русского, как и до песен русских» («Объяснения...»).
      ...И забавляюсь лаем псов... — «Относится к Петру Ивановичу Панину, который любил псовую охоту» («Объяснения...»). П. И. Панин (1721—1789) — граф, генерал-аншеф.
      ...Я тешусь по ночам рогами // И греблей удалых гребцов. — «Относится к Семену Кирилловичу Нарышкину, бывшему тогда егермейстером, который первый завел роговую музыку» («Объяснения...»).
      Иль, сидя дома, я прокажу... — «Сей куплет относится вообще до старинных обычаев и забав русских» («Объяснения...»).
      Свайка — русская народная игра, состоящая в метании большого толстого гвоздя в лежащее на земле кольцо.
      ...За Библией, зевая, сплю. — «Относится до кн. Вяземского, любившего читать романы (которые часто автор, служа у него в команде, пред ним читывал, и случалось, что тот и другой дремали и не понимали ничего) — „Полкана“ и „Бову“ и известные старинные русские повести» («Объяснения...»).
      Между лентяем и брюзгой... — «В вышеупомянутой сказке о царевиче Хлоре, сочиненной императрицею, названы лентяем и брюзгой царевной Фелицей вельможи. Сколько известно, разумела она под первым кн. Потемкина, а под другим — кн. Вяземского, потому что первый... вел ленивую и роскошную жизнь, а второй часто брюзжал, когда у него, как управляющего казной, денег требовали» («Объяснения...»).
      Вéжды — глазные веки (в поэтической речи).
      Паша — титул высших военных и гражданских сановников в бывшей султанской Турции, в Египте и в некоторых других мусульманских странах; лицо, носящее этот титул.
      Калиф (или халиф) — титул феодального верховного правителя мусульман, совмещавшего духовную и светскую власть в ряде стран Ближнего и Среднего Востока; лицо, носящее этот титул.
      ...Что отреклась и мудрой слыть. — В 1767 году Екатерина отказалась принять поднесенные ей титулы «Великой», «Премудрой» и «Матери Отечества».
      ...И знать и мыслить позволяешь... — «Императрица, подобно императору Траяну, весьма снисходительна была к злоречивым к ее слабостям людям; многие о сем анекдоты сказать можно бы, которые, может быть, кем-нибудь и написаны будут, но они здесь неуместны» («Объяснения...»). Траян (53—117) — римский император (с 98 г.) из династии Антонинов. В результате завоевательных войн Траяна Римская империя достигла максимальных границ.
      ...Твоих всех милостей зоилам... — Зоил — придирчивый, недоброжелательный критик; злобный хулитель. По имени древнегреческого ритора и софиста Зоила, жившего в IV—III веках до н. э., придирчиво критиковавшего «Илиаду» и «Одиссею» Гомера.
      Там можно пошептать в беседах... — «При императрице Анне столь было строгое правление, что если двое пошепчут между собой, то принималось за подозрение какого-либо умыслу и нередко таковых по доносам отвозили в тайную канцелярию» («Объяснения...»).
      ...За здравие царей не пить. — «В то же правление те, которые в публичных пиршествах не выпивали большого бокала какого-нибудь крепкого вина, за здравие царицы подносимого, принимались за недоброжелателей ее и отсылались в тайную» («Объяснения...»).
      ...Там с именем Фелицы можно // В строке описку поскоблить... — «Тогда же за великое преступление почиталось, когда в императорском титуле было что-нибудь поскоблено или поправлено. Сие продолжалось даже до времен Екатерины II, при которой уже стали переносить императорский титул и в другую строку, когда в первой не помещался. Разумеется, что не разделяли речений, что-либо значащих, а прежде того никак того сделать не смели, а таковых писцев, кто в сем ошибался, часто наказывали плетьми» («Объяснения...»).
      ...Или портрет неосторожно // Ее на землю уронить. — «Равномерно подвергались несчастию кто хотя не нарочно из рук выранивал монету с императрицыным портретом: довольно было клеветнику донесть, что бросил кто изображение лица, то отвозим был в тайную, по одному крику, что я знаю за собою слово и дело государево; того, на кого сие сказано, забирали под крепкую стражу, дом весь кругом запечатывали и отвозили в столицу к тайному розыску» («Объяснения...»).
      Там свадеб шутовских не парят, // В ледовых банях их не жарят... — «Сие относится к славной шутовской свадьбе некоторого князя Голицына, бывшего при императрице Анне, которого женили на подобной ему шутихе; был нарочно состроен ледяной дом со всеми принадлежностями и даже пушки ледяные, из коих стреляли, также баня ледяная, в которой молодых парили; при сем случае был чрезвычайно славный маскарад: собраны были из всех подвластных российскому скипетру народов по мужчине и женщине наилучших, в богатейшем их уборе, с их музыкальными инструментами, которые ехали в церемонии на разных скотах и производили в доме молодых их собственные пляски и игры» («Объяснения...»).
      ...Не щелкают в усы вельмож; // Князья наседками не клохчут... — «Императрица Анна любила забавляться подлыми шутами, которых в ее царство премножество было; из числа оных был упомянутый князь Голицын; над ними любимцы государыни и прочие вельможи ей в угождение шучивали разными образами, подобно как иные благородные шалуны шутят над дураками, ими к забаве их содержимыми. Сии шуты, когда императрица слушала в придворной церкви обедню, саживались в лукошки в той комнате, чрез которую ей из церкви в внутренние свои покои проходить должно было, и кудахтали как наседки; прочие же все тому, надрываяся, смеялись» («Объяснения...»).
      ...Ты пишешь в сказках поученьи... — «Напротив того, императрица Екатерина в часы отдохновения ее от дел забавлялась веселостями, свойственными просвещенному ее веку; она писала хотя не весьма удачные, но шутливые комедии, как то: „Федул с детьми“, „Недоумение“ и проч., также сказки, как выше сказано, „Царевича Хлора“, „Февея“ и другие. Для царевичей Александра и Константина сочинена азбука, в которой, между прочим, сие точно есть нравоучение, что, не делая ничего худого, можно и самого лютого порицателя сделать презренным лжецом» («Объяснения...»).
      ...Тому ланцетов нужны ль средства... — Имеется в виду кровопролитие.
      Тамерлан (или Тимур) (1336—1405) — монгольский полководец. Завоевал Среднюю Азию, Персию и часть Индии.
      ...Который брани усмирил... — «Сей куплет относится на мирное тогдашнее время, по окончании первой турецкой войны в России процветавшее, когда многие человеколюбивые сделаны были императрицею учреждения, как-то: воспитательный дом, больницы и прочие» («Объяснения...»).
      Который даровал свободу // В чужие области скакать... — «Императрица Екатерина подтвердила свободу, дворянству данную Петром III, путешествовать по чужим краям, чего прежде делать не смели» («Объяснения...»).
      ...Сребра и золота искать... — «Издала указ о свободном промысле дорогих металлов владельцам в собственную пользу, которые прежде принадлежали короне» («Объяснения...»).
      ...Который воду разрешает... — «Позволила свободное плавание по морям и рекам для торговли» («Объяснения...»).
      ...И лес рубить не запрещает... — «Сняла запрещенную порубку лесов, бывшую сперва под присмотром вальдмейстеров» («Объяснения...»). Вальдмейстер — надзиратель над заповедными лесами.
      ...Развязывая ум и руки, // Велит любить торги, науки... — «Разрешила свободное производство всех мануфактур и торга, чего прежде без сведения мануфактур и коммерц-коллегии делать не можно было» («Объяснения...»).
      Десница — правая рука, иногда вообще рука.
      Видение мурзы. Впервые — «Московский журнал». — 1791. — Ч. 1.
      Мурза — титул феодальной знати у татар; феодал, носящий этот титул. В данном случае подразумевается и сам автор, Державин.
      ...Нева из урны чуть мелькала... — Нева здесь представлена заключенной в гранитные берега, как в сосуд или урну.
      ...Из теремов своих янтарных // И сребро-розовых светлиц... — «В Царском Селе была одна комната убрана вся янтарем, а другая розовая фольговая с серебряною резьбою» («Объяснения...»).
      Как будто из улусов дальных... — «Улусом называется селение кочующих народов или несколько кибиток в совокупности, на удобном месте поставленных» («Объяснения...»).
      Украдкой от придворных лиц... — «Императрица притворялась, что будто не к ней относится вышеупомянутое сочинение „Фелица“, и для того подарок к автору послан был без огласки» («Объяснения...»).
      За россказни, за растабары... // И в досканцах червонцы шлют... — «Отношение к тому, что за упомянутые стихи, или вирши, прислан был вышесказанный подарок. В старинные времена в России табаку не нюхали и потому табакерок не знали, а употребляли наместо их так называемые досканцы, в которых сохраняли мушки, булавки и тому подобные к женским уборам принадлежащие мелочи» («Объяснения...»).
      ...И жрицей очутилась // Или богиней предо мной. — «Вся сия картина по самый стих: „Держал, как будто бы уснув“ — подлинный список с портрета покойной императрицы, писанного г. Левицким,— изобретения г. Львова» («Объяснения...»).
      ...Из черно-огненна виссона, // Подобный радуге наряд // С плеча десного полосою // Висел на левую бедру... — «Описание Владимирского ордена, который императрица, по написании ее учреждения о губерниях, яко награду за труды свои на себя наложила, объявив себя гофмейстером сего ордена» («Объяснения...»). Виссон — драгоценная ткань. Здесь имеется в виду лента ордена Св. Владимира. С плеча десного — т. е. с правого плеча.
      Сафиро-светлыми очами... // Богиня на меня воззрела. — «Отношение к тому, что, как выше сказано, представлен был автор императрице в воскресный день, в кавалергардской комнате, при множестве зрителей; то, подойдя к нему, в нескольких шагах остановилась и, осмотрев быстрым взором с ног до головы несколько раз автора, подала, наконец, ему руку. Сего величественного вида не мог он никогда забыть: „Пребудет образ ввек во мне, // Она который впечатлела“» («Объяснения...»).
      Вострепещи, мурза несчастный! — «Выше сказано, императрица притворилась, будто не разумела, что в оде «Фелице» похвалы к ней относились, а для того и показывала вид важный, что будто она удивляется смелости, с какой сие сочинение написано, и полюбопытствовала видеть автора» («Объяснения...»).
      Довольно без тебя людей... // И от сатир щититься злых! — «Пиит сими стихами дает императрице знать, что и без ее притворства многие на него разгневались из вельмож на сии стихи; а особливо, когда она каждому послала по экземпляру, подчеркнув те строки, что до кого относится. Многие происходили толки, и, словом, по всему государству был великий шум» («Объяснения...»).
      И словом: тот хотел арбуза, // А тот соленых огурцов. — «Сие относится на прихотливый нрав кн. Потемкина, который тогда только и был доволен, когда чего дожидался, а как скоро получал, то опять находился в скуке: он нередко посылывал нарочных курьеров по империи, как-то: в Москву и в другие города за арбузами, за солеными огурцами и проч.» («Объяснения...»).
      ...И что не из чужих анбаров // Тебе наряды я крою. — «Сим показывает автор, что ниоткуда он не занимал мысли свои, писавши сии стихи, как из ее добродетели» («Объяснения...»).
      Бог. Впервые — «Собеседник любителей российского слова». — 1784. — Ч. XIII.
      Без лиц, в трех лицах Божества! — «Автор, кроме богословского православной нашей веры понятия, разумел тут три лица метафизические; то есть: бесконечное пространство, беспрерывную жизнь в движении вещества и неокончаемое движение времени, которое Бог в себе и совмещает» («Объяснения...»).
      Пылинки инея сверкают... — «Обитателям токмо Севера сия великолепная картина ясно бывает видима по зимам в ясный день, в большие морозы, по большей части в марте месяце, когда уже снег оледенеет, и пары, в ледяные капли обратившиеся, вниз и вверх носясь, как искры сверкают пред глазами» («Объяснения...»).
      ...природы чин вещает... — Чин — здесь употребляется в значении «устройство, порядок».
      И благодарны слезы лить. — «Автор первое вдохновение, или мысль, к написанию сей оды получил в 1780 году, быв во дворце у всенощной в Светлое Воскресенье, и тогда же, приехав домой, первые строки положил на бумагу...» («Объяснения...»).
      Осень во время осады Очакова. Впервые — отдельное издание. Тамбов, около 1788—1789, под названием «Осень в селе Зубриловке». Затем с измененным названием — «Сочинения Державина». — М., 1798. — Ч. 1. Ода написана в Тамбове в 1788 году, когда в ходе войны с Турцией русское войско под командованием Потемкина осадило крепость Очаков.
      Эол — в греческой мифологии бог ветров.
      Колпик — птица из семейства ибисов.
      Выжлица — самка гончей породы.
      Российский только Марс, Потемкин // Не ужасается зимы... — «Кн. Потемкин предводительствовал армиею, осаждавшею Очаков, при наступающей зиме, который взят декабря 6 числа в самый злейший мороз» («Объяснения...»).
      Орел — имеется в виду российский герб (т. е. Россия).
      ...Над древним царством Митридата... — то есть в Крыму. Митридат (132—63 до н. э.) — царь Понта и Босфора.
      ...Летает и темнит луну... — побеждает турков («Объяснения...»). Луна, полумесяц — герб и символ Турции.
      Эвксин (или Понт Эвксинский) (греч.) — Черное море.
      Богини северной — Екатерины II.
      Хотя вы в Стикс не погружались, // Но вы бессмертны по делам. — «Фетида, по баснословию мать Ахиллеса, держа его за пяту, погружала его в Стикс, чтоб был неуязвляем» («Объяснения...»). Стикс — в греческой мифологии река в царстве мертвых.
      И ты спеши скорей, Голицын! — «Князь Сергей Федорович, бывший тогда в очаковской армии генералом под командою кн. Потемкина» («Объяснения...»).
      Твоя супруга златовласа... — «Варвара Васильевна, урожденная Энгельгардова» («Объяснения...»). В. В. Голицына (урожденная Энгельгардт) была племянницей Потемкина.
      ...Ее ты дяди и отца... — «Кн. Потемкин, ее дядя, любивший ее, как отец» («Объяснения...»).
      В чертоге вкруг ее безмолвном... — «Она жила тогда уединенно в селе своем Зубриловке, лежавшем недалеко от Тамбова, и дожидалась нетерпеливо известия о муже и дяде» («Объяснения...»).
      ...В восторге только музы томном... — «Автор, не имея тоже известия о наших войсках, между страхом и надеждой послал ей сию оду» («Объяснения...»).
      Прогулка в Царском Селе. Впервые под заглавием «Прогулка в Сарском Селе» — «Московский журнал». — 1791. — Ч. 3. В Царском Селе находилась летняя резиденция Екатерины II.
      И зданиев Фемиды и проч. — «Фемида, богиня правосудия; подразумевается здесь императрица Екатерина, которая в память многих ее генералов, как то: Орловых, Румянцева и прочих, воздвигнула разные здания между искусственными прудами и речками» («Объяснения...»).
      С Пленирою младой... — «...Под именем Плениры автор разумеет первую свою жену, с которой он прогуливался в царскосельском саду» («Объяснения...»).
      Пой, Карамзин! — И в прозе... — «Н. М. Карамзин, хороший прозаический писатель и историограф российский» («Объяснения...»).
      На птичку. Впервые — «Памятник отечественных муз», 1827. Стихотворение написано во время службы Державина статс-секретарем Екатерины II, ожидавшей от него новых похвальных од в духе «Фелицы». Однако поэт, узнав ближе придворные нравы и лично императрицу, не мог в прежнем хвалебном духе воспевать ее царствование.
      Храповицкому. Впервые — «Сочинения Державина». — СПб., 1808. — Ч. 2.
      Товарищ давний, вновь сосед // Приятный, острый Храповицкой! — «Храповицкий Александр Васильевич — статс-секретарь, но после бывший сенатор, был товарищем автору в экспедиции государственных доходов, а соседом по комнате в Царском Селе, когда автор был тоже статс-секретарем у императрицы. Храповицкий был хороший стихотворец и прозаический писатель, который ввел легкий и приятный слог в канцелярские дела. Он писал к автору стихи, советуя ему писать похвалы киргизской владычице, или императрице» («Объяснения...»).
      И был — гудком — // Давно мурза с большим усом. — «То есть лестию больше бы нравился и получал награждения перстнями и прочими драгоценными вещами» (Объяснения...»).
      ...Но я экстракты б сочинял... — «Как возложены были на автора дела правосудия, то он, несмотря на совет Храповицкого и даже на неоднократные повеления или, лучше сказать, просьбы императрицы, отправлял прилежно свою должность, весьма редко занимаясь поэзиею» («Объяснения...»).
      ...Был чтец и пономарь Фемиды... — «То есть докладчик и служитель богини правосудия, или императрицы» («Объяснения...»).
      Омофор — часть облачения архиерея.
      ...То как Якобия оставить... — «То есть генерала Якобия, которого все утесняли, и автор рассматривал его дело» («Объяснения...»).
      Как Логинова дать оправить... — «Логинов был откупщик С<анкт>-П<етербургский>; для снятия сего откупа, не имея денег, согласил он комиссариатского казначея Руднева ссудить его казенными деньгами, четырьмястами тысячами рублей, о похищении которых продолжалось дело более 20 лет по покровительству кн. Потемкина, которому Логинов был привержен; но когда дошло до рассмотрения автора, то он, не уважив на чрезвычайное покровительство и весь Сенат, представил дело императрице в справедливом виде, и Логинов обвинен к заплате великой в казну суммы» («Объяснения...»).
      Ласточка. Впервые (в окончательной редакции) — «Сочинения Державина». — СПб., 1808. — Ч. 1. Стихотворение посвящено первой жене Державина — Екатерине Яковлевне.
      Вельможа. Впервые — там же. Первоначальный вариант этой сатирической оды относится к 1774 году.
      Кристалл — здесь в значении «стекло».
      Кумир, поставленный в позор... — т. е. выставленный на обозрение. Позорище — зрелище, представление.
      Не перлы перские на вас // И не бразильски звезды ясны... — «Перлы персидские (персидские жемчуга. — С. Д.), всех наилучшие, украшением служили в древности царям, из коих сделаны были бармы, или ожерелье, а в новейшие времена богатые вельможи украшали ими звезды своих орденов, а бразильские звезды — бриллианты, ибо там находятся славные алмазные копи, пещеры или штольни» («Объяснения...»).
      Калигула! твой конь в Сенате... — «Калигула, император римский, приказал любимой своей лошади присутствовать в Сенате» («Объяснения...»).
      ...Он только хлопает ушами. — «Автор, присутствуя тогда в Сенате, видел многих своих товарищей без всяких способностей, которые, слушая дело, подобно ослам, хлопали только ушами» («Объяснения...»).
      ...Чтоб мужу бую умудриться... — «Или глупому человеку сделаться мудрым...» («Объяснения...»).
      ...Всяк думает, что я Чупятов и проч. — «Чупятов, гжатский купец, торговавший при С<анкт>-Петербургском порте пенькою, имел несчастие чрез пожар в кладовых на бирже амбаров понесть великий убыток, от чего объявил себя банкротом, как иные сказывали, притворно, и, избегая от своих верителей всяких неприятностей, наложил на себя дурь, сказывая, что в него влюбленная мароккская принцесса выйдет скоро за него замуж, что прислала она к нему уже премножество сокровищей, чем бы он давно заплатил свои долги, но неприятели его не допустили до рук его присланный подарок...» («Объяснения...»).
      ...Блистал величеством в работе... — «Известно, что Петр В<еликий> в матросском платье, как простой плотник учившися корабельному строению, работал на амстердамской бирже» («Объяснения...»).
      А ты, вторый Сарданапал! и последующая строфа имеют в виду екатерининских вельмож П. Зубова, Г. Потемкина и др. Сарданапал (VIII в. до н. э.) — по преданию, последний ассирийский царь; отличался изнеженностью, любовью к роскоши и наслаждениям. Имя его стало нарицательным.
      Токай — густое льет вино... — «Токáй, гора в Венгрии, на которой родится лучший виноград, из которого делается славное токайское вино» («Объяснения...»).
      ...Левáнт — с звездáми кофе жирный... — «Левант, или Анатолия, где славный с Азиею отправляется торг лучшего кофе» («Объяснения...»).
      ...С тобой лежащия Цирцеи... — «Славная в древности волшебница, которая любезными своими хитростями товарищей Улиссовых на своем острове превратила в свиней» («Объяснения...»).
      Как лунь во бранях поседевший... — «Лунь — белая цветом птица, род ястреба. Отношение к цвету оной здесь для того употреблено, что многие седые заслуженные генералы у кн. Потемкина и гр. Безбородко и у прочих вельмож сиживали часто несколько часов в передней между их людей, покуда они проснутся и выйдут в публику» («Объяснения...»).
      ...Меж челядью твоей златою... — «Челядь, или челядинцы — самые последние в доме люди, но у богатых людей и те бывают одеты в золото» («Объяснения...»).
      А там — вдова стоит в сенях... — «Вдова Костогорова, которой был муж полковник, оказывал многие услуги Потемкину и был из числа его приближенных, имел несчастие, поссорясь за него, выйти на поединок с известным Иваном Петровичем Горичем, храбрым человеком, который уже после был генерал-аншефом; сей убил его выстрелом из пистолета, как говорили тогда, умышленно тремя пулями заряженного; вдова Костогорова, после смерти мужа прося покровительства князя, часто хаживала к нему и с грудным младенцем на руках стаивала, ожидая на лестнице его выезду» («Объяснения...»).
      Здесь дал бесстрашный Долгоруков... — «Славный сенатор кн. Яков Федорович Долгоруков, который разодрал определение Сената, подписанное Петром I, и ответ его о том известен по анекдотам сего великого государя» («Объяснения...»).
      ...Того я славного Камилла. — «Камилл был консул и диктатор римский, который, когда не было в нем нужды, слагал с себя сие достоинство и жил в деревне. Сравнение сие относится к гр. Румянцеву-Задунайскому, который, будучи утесняем через интриги кн. Потемкина, считался хоть фельдмаршалом, но почти ничем не командовал, жил в своих деревнях. Но по смерти кн. Потемкина, получа в свое повеление армию, командовал оною и, чрез предводительство славного Суворова обезоружа Польшу, покорил оную российскому скипетру» («Объяснения...»).
      Тебе, герой! желаний муж! — «То есть тебе, Румянцев, которому все желали, чтоб он командовал армиею по известному его искусству в предводительстве в первой турецкой войне» («Объяснения...»).
      ...Румяна вечера заря. — «Стих, изображающий прозвище, преклонность лет и славу Румянцева» («Объяснения...»).
      На смерть Катерины Яковлевны... Впервые — Державин Г. Р. Стихотворения // Ред. и примеч. Гр. Гуковского. — Л., 1933. Написано на смерть первой жены Державина Екатерины Яковлевны 1794 году.
      Приглашение к обеду. Впервые — «Сочинения Державина». — СПб., 1808. — Ч. 1.
      Шекснинска стерлядь золотая... — «Шексна, в которой славные водятся стерляди, протекающая в Тверской губернии» («Объяснения...»).
      Каймак и борщ уже стоят... — «Малороссийские обыкновенные кушанья» («Объяснения...»).
      Хозяйка статная, младая... — «Автор говорит сие про вторую свою жену, которая недавно вышедши замуж, молодая была хозяйка и угощала своего благодетеля» («Объяснения...»).
      Приди, мой благодетель давный... — «Под сим стихом разумеются Иван Иванович Шувалов и граф Александр Андреевич Безбородко, которые между прочих знатных особ обедали у автора» («Объяснения...»). И. И. Шувалов (1727—1797) — русский государственный деятель, фаворит императрицы Елизаветы Петровны. Покровительствовал просвещению. Первый куратор Московского университета, президент Академии художеств. А. А. Безбородко (1747—1799) — русский государственный деятель и дипломат; канцлер и светлейший князь. С 1775 года — секретарь Екатерины II, с 1783 года — фактический руководитель российской внешней политики.
      ...Из званных милых мне гостей... — «Был зван между прочими любимец императрицы князь Зубов и обещал приехать, но пред обедом прислал сказать, что его государыня удержала; то сей куплет и относится к нему» («Объяснения...»).
      Соловей. Впервые — «Приятное и полезное препровождение времени». — М., 1795. — Ч. VI.
      Тогда б, подобно Тимотею, // В шатре персидском я возлег... — «Тимотей, или Тимофей, славный музыкант греческий, который играл на лире пред Александром В<еликим> и возбуждал его страсть к Таисе, его любовнице, или к войне, так что он в восторге схватывал копье» («Объяснения...»).
      Памятник. Впервые — там же. — Ч. VII (под заглавием «К Музе. Подражание Горацию»). Вольное переложение оды Горация «К Мельпомене» (кн. III, ода 30). Наиболее близкий к оригиналу перевод сделан Ломоносовым в 1747 году.
      ...Как из безвестности я тем известен стал и проч. — «Автор из всех российских писателей был первый, который в простом забавном легком слоге писал лирические песни и, шутя, прославлял императрицу, чем и стал известен» («Объяснения...»).
      Пчелка. Впервые — «Сочинения Державина». — СПб., 1808. — Ч. 3. Стихотворение было положено на музыку и стало популярной песней.
      Храповицкому («Храповицкой! дружбы знаки...»). Впервые — там же. — Ч. 2. Ответ на стихотворное послание А. В. Храповицкого от 29 марта 1797 года «Любезному автору Г. Р. Д.». По поводу этого стихотворения Державин писал в «Объяснениях...»: «Сочинено в П<етербурге> 1797 по случаю писанных г. Храповицким к автору тогда же шуточных стихов, в которых он, прочетши его сочинения, советовал похвалы князьям Потемкину и Зубову выкинуть по причине, что император Павел к ним не благоволил».
      ...Я лишь в том, что я орел. — «Г. Храповицкий, статс-секретарь, а потом сенатор... в своих стихах чрезвычайно превозносил автора, называя его Юпитеровым орлом и проч.» («Объяснения...»).
      К лире. Впервые — «Анакреонтические песни». — СПб., 1804. Вольное переложение 1-й оды Анакреона. В «Объяснениях...» по поводу этого стихотворения Державин писал: «Сочинено в Петербурге. Похвала г. Румянцеву и Суворову, когда первый скончался, а второй находился под гневом императора в его деревне в 1797 г. ноября дня. Ода сия подражание Анакреона оде его...» («Объяснения...»).
      ...Задунайский кончил век; // А Рымникский скрылся тьмою... — Русский полководец П. А. Румянцев-Задунайский (умер 8 декабря 1796 г.) был всегда для Державина образцом подлинного героя. А. В. Суворов-Рымникский находился в это время в опале («скрылся тьмою»), так как не был согласен с насаждавшейся императором Павлом прусской военной системой.
      Дар. Впервые — там же.
      К самому себе. Впервые — там же. «Сочинено в Петербурге 1798 год» («Объяснения...»). Поводом к написанию стихотворения послужили столкновения Державина, бывшего в то время сенатором, с генерал-прокурором А. Б. Куракиным и его сторонниками, которые, как писал поэт, «из пристрастия и корыстолюбия во зло употребили щедроту государя».
      ...И царям сулят доход. — «Разные делали господа министры проекты ко умножению доходов и получали подарки от императора, как-то князь Куракин, заемный 25-и летний банк купонами, а между тем разбирали по себе казенные земли; то автор, будучи тогда сенатором и видя сие корыстолюбие, написал в шутку сию песнь» («Объяснения...»).
      Параше. Впервые — там же.
      Параша — Прасковья Михайловна Бакунина, свойственница Державина, которая долгое время жила в доме поэта.
      ...Луч от царских теремов... — Имеется в виду царский дворец в Гатчине.
      Русские девушки. Впервые — там же.
      Певец Тииский — Анакреон.
      ...бычка // Пляшут девушки российски... — Бычóк — русская народная пляска.
      На победы в Италии. Впервые — отдельным изданием под названием «Ода на победы французов в Италии фельдмаршалом графом Суворовым-Рымникским 1799 году». — СПб, 1799. Стихотворение написано в связи с победой, одержанной над французами в Италии союзными русской и австрийской армиями под командованием Суворова в апреле 1799 года.
      Ударь во сребряный, священный, // Далеко-звонкий, Валка! щит... — «Древние северные народы, или варяго-россы, возвещали войну и сбирались на оную по ударению во щит; а валками назывались у них военные девы или музы» («Объяснения...»). Валкой Державин называл Валькирию, деву-воительницу из древнегерманских эпических песен и легенд.
      ...В жилище бардов восшумит. — «Барды северных народов — поэты, которые песнями своими возбуждали их на брань (т. е. битву. — С. Д.)» («Объяснения...).
      ...Пред ними сто дубов горят... — «У северных народов было обыкновение торжествовать их победы под звуком арф при зажженных дубах, где и пили они круговую чашу» («Объяснения...»).
      ...Потряс парижских твердость стен. — «Варяги некогда по Сене приходили в Галлию под стены Парижа, взяв город Нант и пр.» («Объяснения...»). Сообщение о походах варягов под стены Парижа является домыслом автора.
      Се Рюрик торжествует... — «Предводительствовал теми варягами их великий князь Рюрик» («Объяснения..»).
      ...В Валкале звук своих побед... — «По древнему варяго-росскому баснословию, герои их по смерти своей торжествовали свои победы в Валкале, то есть в раю» («Объяснения...»).
      Воспитанный в огнях, во льдах... — «Суворов, чтоб лучше переносить военные трудности, приучал себя измлада к холоду и к жару, ходя в самые знойные дни с открытою головою и окачиваясь всякое утро и вечер холодною водою со льдом, а спал на сене» («Объяснения...»).
      ...Девятый вал в морских волнах... — «Известно мореходцам, что девятый вал самый крепчайший, которого не могут выдержать худые корабли» («Объяснения...»).
      ...Князь славы! — «До сей оды гр. Суворов еще князем не был, но после перехода Альпийских гор пожалован в сие достоинство» («Объяснения...»).
      Сбылось пророчество, сбылось! — «В оде Зубову на прибытие из Персии предсказано было, что Суворова горит еще звезда; то сими победами и сбылось то пророчество» («Объяснения...»).
      Луч, воссиявший из-под спуда... — «То есть бывший под угнетением или в ссылке воссиял вновь славою» («Объяснения...»).
      ...Что древний витязь проложил... — «Древний герой князь Рымникский, воевавший с Франциею» («Объяснения...»).
      Снигирь. Впервые — «Друг просвещения». — 1805. — Ч. 2. Стихотворение написано на смерть Суворова, случившуюся 6 мая 1800 года.
      ...Флейте подобно, милый снигирь? — «У автора в клетке был снигирь, выученный петь одно колено военного марша; когда автор по преставлении сего героя возвратился в дом, то, услыша, что сия птичка поет военную песнь, написал сию оду в память столь славного мужа» («Объяснения...»).
      С кем мы пойдем войной на Гиену? — «Гиена — злейший африканский зверь, под коей здесь разумеется революционный дух Франции, против которой гр. Суворов был послан» («Объяснения...»).
      Кто перед ратью будет, пылая, и проч. — «Суворов, воюя в Италии, в жаркие дни ездил в одной рубашке пред войском на казачьей лошади, или кляче, по обыкновению своему был неприхотлив в кушаньи и часто едал сухари; в стуже и в зное без всякого покрова так, как бы себя закаливал подобно стали; спал на соломе или на сене, вставал на заре, а когда надобно было еще и прежде ночные делать экспедиции на неприятеля, то сам кричал петухом, дабы показать, что скоро заря и что надобно идти в назначенный им марш; тогда он в приказах своих отдавал, чтоб по первому крику петухов выступали. Обыкновенно он предводительствовал небольшим числом войск и горстью россиян побеждал превосходное число неприятелей» («Объяснения...»).
      Быть везде первым в мужестве строгом... — «Никто столь не отличался истинным мужеством, как он, и побеждал шутками зависть, потому что притворялся, нарочно делая разные проказы, дабы над ним смеялись и, считая его дураком, менее бы ему завидовали. Ибо почти что при самой смерти, когда случился разговор о Наполеоне при нем, когда его называли великим полководцем, то он слабым голосом сказал: „Тот не велик еще, кого таковым почитают“. Злобу штыком: он более всего употреблял в военных действиях сие орудие, так жестоко поступая с неприятелями, что его почитали варваром; но он свои на то имел причины, которые, может быть, более в нем означивали человеколюбие, нежели в других пощада в мягкосердие, ибо он говорил, что надо в неприятеля вперить ужас, то он поскорее покорится и тем пресечется кровопролитие, а поступая с снисхождением, продолжишь только войну чрез многие годы, в которые более прольется крови, нежели в одном ужасном поражении» («Объяснения...»).
      Рок низлагать молитвой и Богом... — «Он весьма был благочестивый человек и совершенно во всех своих делах уповал на Бога, почитая, что счастие не от кого другого происходит, как свыше» («Объяснения...»).
      Скиптры давая, зваться рабом... — Успешно проводя военные операции в 1799 году, Суворов возвращал монархам захваченные у них французскими республиканцами территории. В то же время сам Суворов был в немилости у Павла I.
      Тончию. Впервые — «Анакреонтические песни». — СПб., 1804. По поводу данного стихотворения Державин писал в «Объяснениях...»: «Программа для портрета автора, данная сему живописцу 1801 ноября дня. — По случаю спора, что иные советовали ему написать в мундире и во всех орденах, а другие — по примеру антиков — без всяких украшений, каков он в самом деле, живописец о сем просил разрешения автора, который, чтоб удовлетворить и ту и другую стороны спорильщиков, велел представить себя так, как в сей оде он описан» («Объяснения...). Ода обращена к художнику Сальватору Тóнчи (по-русски Николай Иванович Тончий) (1756—1844). По программе Державина Тончи в 1801 году написал портрет поэта в шубе и меховой шапке — один из лучших портретов Державина.
      Тога... — «Плащ, или мантий, сенаторов римских» («Объяснения...»).
      ...Чтоб шел, природой лишь водим... — «Сими стихами автор хотел изобразить, первое: что он без всяких почти наук, одной природою стал поэтом; второе: что в службе своей многие имел препятствия, но характером своим без всякого покровительства их преодолевал» («Объяснения...»).
      ...прапращур мой Багрим. — Багрим — татарский мурза, от которого Державины вели свой род.
      Чтоб был я ласков для детей, // Лишь в должности б судил всех строго... — «Автор любил детей и по должности был взыскателен» («Объяснения...»).
      Шуточное желание. Впервые — там же. «Сочинено в П. в 1802» («Объяснения...»). Написано без буквы «р». Текст «Шуточного желания» использовал П. И. Чайковский в опере «Пиковая дама» (песенка Томского).
      Cтарик. Впервые — там же. «Сочинено в П. в 1802. Перевод Анакреона» («Объяснения...»). До Державина XI оду Анакреона переводил Ломоносов.
      Весна. Впервые — «Сочинения Державина». — Ч. 2. Стихотворение обращено к свойственнику жены Державина Ф. П. Львову в ответ на его приглашение поэта на дачу 1 мая 1804 года.
      Фавон (или Фавн) — в римской мифологии бог лесов и полей.
      Бельт — Балтийское море.
      ...Стогнов согреть не пышет огонь... — т. е. площади не согреваются кострами.
      ...Петрополь вкушать // Свежий зефир валит в лукоморье... — 1 мая ежегодно на взморье, в Екатерингофе, устраивались народные гулянья.
      ...рощу сынов... — Ф. П. Львов имел от первой жены десять сыновей.
      В свертках травы что слаще сотá... — «Итальянские сладкие вина обыкновенно присылаются в стеклянках, оплетенных травою» («Объяснения...»).
      Лето. Впервые — «Вестник Европы». — 1805. — Ч. XXIII. — № 18 (с примечанием: «Автор не подписал своего имени — это и не нужно. Читатели узнают российского барда по напеву»). Стихотворение обращено к приятелю Державина поэту И. И. Дмитриеву.
      Цыганская пляска. Впервые — там же. — № 22. «Сочинено в П. в 1805 или 6 для Ивана Ивановича Дмитриева по случаю его ответа автору на оду „Лето“, помещенную во второй части, в котором он жаловался, что московские цыганки мешают ему упражняться криками своими в Марьиной роще во стихотворении» («Объяснения...»).
      Да вопль твой, эвоа! ужасный... — «Известный припев или восклицание древних Бакханок (вакханок. — С. Д.) при их пьянственных играх» («Объяснения...).
      И в нежного певца. — «И. И. Дмитриев упражнялся в песнях нежного рода, в баснях и сказках» («Объяснения...»).
      Евгению. Жизнь Званская. Впервые — там же.— 1807. — № 16. Каждое лето Державин проводил в своем имении Званка на реке Волхове, вблизи Петербурга. Евгений — друг Державина Е. Болховитинов, историк и архиепископ; жил в Хутынском монастыре, неподалеку от Званки.
      Зачем же в Петрополь на вольну ехать страсть... — «Петрополь, или Петербург. Или Петроград, от коего Званка находится в 130 верстах» («Объяснения...»).
      ...Барашков в воздухе, в кустах свист соловьев... — «То есть бекасы, кои кричат, как барашки, и обыкновенные барашки гуляют между кустов» («Объяснения...»).
      ...Рев крав, гром жолн... — «Или отголоски их, когда они долбят деревья и производят звук» («Объяснения...»). Крáва — корова. Жолна — дятел.
      ...Повеет с дома мне манжурской иль левантской... — «Манжурской — то есть запах чайный; левантской — кофейный, то есть что первый родится в Китае и доставляется чрез торг левантской» («Объяснения...»). Левант — Восток. У Державина — Турция.
      Раздобар — беседа, болтовня.
      ...Ковров, и кружев, и вязани. — «На Званке были небольшие суконные и коверные фабрики» («Объяснения...).
      В которой, обозрев больных в больнице... — «Была там небольшая для крестьян больница» («Объяснения...»).
      ...в ерошки, в фараон. — «Ерошки — карточная шутовская игра, в которую картами в глаза фыркают, приговаривая: тумана б тебе в глаза,— чего хочешь, того просишь,— и в сие время должно назвать какую-нибудь, с которой бы стороны колоды, карту; и кто скоро не отгадает, у того за простую карту волосы ерошат, за другую — тумака дают, и проч. Фараон — шуточное название карточной игры банку, происходящее от слова „фаро“ («Объяснения...»).
      ...С Флакком — с Горацием.
      Иль в зеркало времен... — «Зеркалом времен здесь называется история» («Объяснения...»).
      ...Сбираются ко мне не для какой науки... — «У автора приучены были маленькие ребятишки, чтобы они приходили каждое утро к нему для получения баранок» («Объяснения...»).
      ...Блестят и жучки в епанечках. — «То есть посредственные мысли, хорошо сказанные, чистым слогом, делают красоту сочинения» («Объяснения...»).
      ...И липца, воронка и чернопенна пива... — «Липец — мед, наподобие вина приуготовленный, желтого цвета, а воронок — тоже мед, но черный, с воском варенный, — напитки, которые бывают очень пьяны, особливо последний, так что у человека при всей памяти и рассудке отнимутся руки и ноги; пиво черное кабацкое тоже весьма крепкое» («Объяснения...»).
      ...Древ русских сладкий сок до подвенечных бревен... — «Березовый сок, яблочный и проч. делают наподобие шампанского вина, который вырывает пробки из бутылок. Подвенечное бревно есть самое верхнее в доме под застрехой» («Объяснения...»).
      ...За здравье с громом пьем... — «То есть с пушечной пальбой» («Объяснения...».
      Иль в стекла оптики картинные места... — «Оптическая устроенная машина; подкладываются эстампы, изображающие виды разных городов, пристаней и тому подобные, которые, представляяся в большом виде, немалое делают удовольствие зрителям» («Объяснения...»).
      Иль в мрачном фонаре любуюсь... — «В камер-обскуру, в которую супротивные натуральные предметы представляются в малом виде весьма живо, и по реке, особливо когда небольшой ветер, струйки, освещаемые солнцем, бегут наподобие звезд по синей воде» («Объяснения...»).
      ...И, движа мáшину, древа на доски делит... — «Пильная водяная машина» («Объяснения...»).
      ...Как сквозь чугунных пар столпов... — «Огненная паровая машина» («Объяснения...»).
      ...Все прелести, красы берутся с поль царицы... — «То есть красильня, где красят шелк, шерсть, лен и бумагу травными красками, сбирая оные с царицы полей, то есть Флоры» («Объяснения...»).
      ...Куется в бердыши милицы. — «В сие время по повелению императора Александра была набираема милиция для защищения границ империи от французов, для которой ковали бердыши и всякое белое (т. е. холодное. — С. Д.) оружие» («Объяснения...»).
      ...Ленивым строем плыв, страшат тварь влаги стуком... — «Рыбная ловля, называемая колотом, в которой несколько десятков лодочек, собравшись вместе, в каждой с двумя человеками, опустя в воду сетки, тихохонько или лениво ездят и стучат палками в лодки, производя страшный звук, отчего рыба мечется как бешеная в реке и попадает в сетки» («Объяснения...»).
      ...И редки холмики, селений мелких полны... — «По обеим сторонам Волхова находятся небольшие холмики, населенные маленькими деревеньками, которых тень, особливо при закате и восходе солнца, видна в струях водных, тихо текущих, также луга и нивы» («Объяснения...»).
      Стекл заревом горит мой храмовидный дом... — «Когда солнце ударяет в стекла, особливо при вечере, то оные подобно зареву блистают; дом автора был с куполом и с колоннами, немного похожий на храмик» («Объяснения...»).
      ...Где встречу водомет шумит лучей дождем... — «Посредине горы, по которой был всход к дому, усыпанный желтым песком и осаженный шиповными кустами, был фонтан, от коего встречу идущим блистали лучи» («Объяснения...»).
      Из жерл чугунных гром... — «Из чугунных пушек во время фейерверков и иллюминаций» («Объяснения...»).
      Здесь тихогрома... — «Тихогром, или фортепиано» («Объяснения...»). 
      Сокрылось солнце, — тень!.. — «Сокрылись славные победы и печальные происшествия, и, кто знает, что вперед случится с россиянами, кои под орлами разумеются» («Объяснения...»).
      ...Но мещет днесь и он перуны. — Имеется в виду война с Наполеоном (1805—1807). «Император Александр был кроткого духа и с мирными расположениями, но заведен был окружающими его в весьма неприятные военные дела» («Объяснения...»).
      ...Темиру новому под Пультуском, Прейсш-лау... — Темир — Тимур (или Тамерлан). «Темиру, то есть новому завоевателю, или Наполеону; под Пултуском и Прейсиш-Эйлау был он отражен славным образом» («Объяснения...»).
      ...И скрыл орла седого славу. — «Г. Каменский заслуженный генерал и старик, потерял свою славу от болезни своей или неведомо от упадка духа, так что отдана была команда подчиненному ему генералу Беннигсену, который в означенных сражениях предводительствовал» («Объяснения...»).
      Иль нет, Евгений! — «Евгений — архиерей викарный новгородский — приятель автора,— который его посещал на Званке и любил слушать эхо от выстрелов пушечных, которые несколько раз по лесам Волхова удивительно отдаются» («Объяснения...»).
      ...Вождя, волхва гроб кроет мрачный... — «Подле дома автора находится холмик, или курган, который обыкновенно бывает над гробницами. Волхв или вождь предполагается, что под оным погребен, ибо по истории новгородской известно, что волхв или колдун, чародей был такой, который превращался в крокодила и в другие разные чудовища и поедал по озеру Ильменю и по речке Волхову, из него текущей, плавающих на ней людей, отчего последняя и прозвалась Волховом» («Объяснения...»).
      ...Чрез Клии воскресишь согласья. — То есть правдиво, как историк (Клио — муза истории), расскажешь о моей жизни. В 1806 году Евгений опубликовал в журнале «Друг просвещения» биографию Державина.
      Признание. Впервые — «Сочинения Державина». — СПб., 1808. — Ч. 3. Одно из программных стихотворений Державина. В нем он подводит итог своему творчеству.
      «Река времен в своем стремленьи...» — Первая строфа последнего неоконченного стихотворения Державина «На тленность». В статье, сопровождавшей первую публикацию стихотворения, отмечалось: «За три дня до кончины своей, глядя на висевшую в кабинете его известную историческую карту „Река времен“, начал он стихотворение „На тленность“ и успел написать первый куплет...»
