Комментарии
 
 

      В предлагаемый читателю сборник вошли стихотворения, поэмы и повесть «Перстень» Е. А. Баратынского.
      Стихотворения и поэмы размещены в хронологическом порядке, кроме сборника «Сумерки», представляющего собой отдельный стихотворный цикл, композиция которого определена самим поэтом. Под каждым стихотворением стоит дата его написания. Если точное время создания стихотворения неизвестно, то под стихотворением поставлена дата его первой публикации, заключенная в угловые скобки. Предположительные даты сопровождаются знаком вопроса. Поскольку в конце издания помещен Словарь мифологических имен и названий, в комментариях мифологические имена и названия не поясняются.
      Тексты стихотворений и поэм печатаются по изданию: Баратынский Е. А. Полное собрание стихотворений. СПб., Новая библиотека поэта, 2000 —  с устранением замеченных опечаток и исправлением отдельных текстов по последним публикациям. Текст повести «Перстень» печатается по изданию: Е. А. Боратынский. Стихотворения. Поэмы. Проза. Письма. М., ГИХЛ, 1951.

Стихотворения
       «Взгляните: свежестью младой...» — В журнальной публикации названо: «Мадригал пожилой женщине, и все еще прекрасной». В издании первого сборника стихотворений 1827 года опубликовано под заглавием: «Женщине пожилой, но все еще прекрасной». В соответствии с общей установкой сборника 1835 года заглавие снято, как и большинство названий других стихотворений. Посвящено Марии Андреевне Панчулидзевой (1781—1845), любимой тетке поэта. 
      Летун седой — Кронос, бог времени; изображался стариком с крыльями.
      Портрет В... — Адресовано кузине (двоюродной сестре) Варваре Николаевне Кучиной. Впоследствии, в иной редакции, вписано в альбом Анны Васильевны Лутковской (ок. 1804—1879), племянницы командира Нейшлотского полка, в котором служил Баратынский1 в Финляндии (см.: «Лутковскому»).
      Новая редакция, связанная с переадресовкой стихотворения, относится к 1823—1824 годам:
Тебя ль изобразить и ты ль изобразима? 
Вчера задумчива, я помню, ты была, 
Сегодня ветрена, забавна, весела, 
Понятна сердцу ты, уму непостижима. 
Не всё ль противности в характере твоем? 
В тебе чувствительность с холодностью совместна, 
      Непостоянна ты во всем, 
      И постоянно ты прелестна. 
      К Креницыну. — Посвящено товарищу по Пажескому корпусу, поэту Александру Николаевичу Креницыну (1801—1865), с которым Баратынский встретился в Петербурге осенью 1818 года. Креницын был близок со многими декабристами и, отличаясь «вольнодумством», принял в 1820 году участие в корпусном бунте, за что его исключили из корпуса и разжаловали в рядовые. 

      Дельвигу («Так, любезный мой Гораций...»). — Адресовано близкому другу Баратынского поэту Антону Антоновичу Дельвигу (1798—1831), первое знакомство с которым состоялось в конце 1818 года в Петербурге. В 1819 году оба поэта поселились в одной квартире, о чем рассказывается в совместном стихотворении «Там, где Семеновский полк, в пятой роте, в домике низком...». Дельвиг ответил Баратынскому посланием «К Евгению». Он содействовал продвижению в печать первых стихотворений Баратынского. 
      Особенно значительна роль Дельвига в побуждении Баратынского к творчеству в печальный и критический момент его биографии. О громадном значении Дельвига в своей жизни Баратынский никогда не забывал. См. стихотворение «Дельвигу» («Дай руку мне, товарищ добрый мой...»). 
      Гораций Флакк Квинт (65—8 г. до н. э.) — крупнейший римский поэт; здесь: символ истинного поэта. 
      Вахтпарад — торжественная смена военного караула. 
      Развод — здесь: смена военного караула.

       «Тебе на память в книге сей...» — По указанию  племянника  поэта С. А. Рачинского,   адресовано   смоленскому  знакомому  Баратынского Я. Шляхтинскому.

      «Итак, мой милый, не шутя...» — Первоначальное заглавие «Брату при отъезде в армию». Посвящено брату поэта Ираклию Абрамовичу Боратынскому (1802—1859), служившему адъютантом И. Ф. Паскевича, а позднее — военным губернатором Казани в чине генерал-лейтенанта.

      «Он близок, близок день свиданья...» — Первоначальное заглавие — «Элегия». В издании 1827 года — «Ропот». По указанию С. А. Рачинского, обращено к В. Н. Кучиной. 
      И не к лицу веселье мне... — В одном из писем Е. А. Баратынский писал: «На Руси много смешного; но я не расположен смеяться, во мне веселость — усилие гордого ума, а не дитя сердца». Л. Г. Фризман привел следующую зарисовку известного журналиста и писателя О. И. Сенковского, знакомого Баратынского по Вольному обществу любителей российской словесности: «Мы помним Баратынского с 1821 г., когда изредка являлся он среди дружеского круга, гнетомый своим несчастьем, мрачный и грустный, с бледным лицом, где ранняя скорбь провела уже глубокие следы испытанного им. Казалось, среди самой веселой дружеской беседы, увлекаемый примером других, Баратынский говорил сам себе, как говорил в стихах своих: „Мне мнится, счастлив я ошибкой, и не к лицу веселье мне...„»

      «Поэт Писцов в стихах тяжеловат...» — В сборнике стихотворений 1827 года напечатано с измененным первым стихом («Поэт Графов в стихах тяжеловат...»), ясно намекающим на поэта графа Дмитрия Ивановича Хвостова (1757—1835). В поэме «Наука стихотворная» Хвостов вывел бездарного стихотворца Графова, чье имя было впоследствии переадресовано Пушкиным и другими поэтами самому автору. Ирония усилена каламбуром (граф — графоман).

      «Расстались мы; на миг очарованьем...» — Печаталось под заглавиями «Элегия» и «Разлука». Обращено, по свидетельству С. А. Рачинского, к В. Н. Кучиной.

      К Кюхельбекеру. — Написано перед отъездом или, по предположению А. М. Пескова, в день отъезда из Петербурга в Финляндию, куда Баратынский был переведен унтер-офицером в Нейшлотский пехотный полк. Обращено к поэту В. К. Кюхельбекеру (1797—1846), с которым Баратынский познакомился и сблизился в Петербурге в конце 1818 — начале 1819 года. Кюхельбекер ответил на послание двумя стихотворениями 1820 года — «К Евгению» и «Поэты».

      «Где ты, беспечный друг? где ты, о Дельвиг мой...» — Печаталось под заглавиями «Послание к б<арону> Дельвигу» и «К Делию. Ода (с латинского)». Ответное послание А. А. Дельвига (1798—1831) — «К Евгению» (1820).

      Крылову («Любви веселый проповедник...»). — Адресовано поэту Александру Абрамовичу Крылову (1793—1829), автору нескольких привлекших к себе внимание публики любовных элегий. 
      Назон — Публий Овидий Назон (43 г. до н. э. — ок. 18 г. н. э.) — знаменитый римский поэт, автор «Науки любви» и «Любовных элегий».

      «Незнаю? Милая Незнаю!» — Дважды напечатано под заглавием «К девушке, которая на вопрос, как ее зовут, отвечала: „Не знаю”».

      Финляндия. — Стихотворение снискало его автору громкую славу: Баратынского стали называть «певцом Финляндии». «Этот край, — писал впоследствии Баратынский Н. В. Путяте, — был пестуном моей поэзии». Следуя поэтической традиции, Баратынский смешивает финскую мифологию со скандинавской. Финская природа воспринята в оссиановских тонах, и это сближает стихотворение Баратынского с элегией Батюшкова «На развалинах замка в Швеции».
      Отечество Одиновых детей — здесь: Финляндия (см. Словарь). 
      Скальд — древнескандинавский певец-поэт. 
      Воспламененный дуб угас. — По скандинавским ритуальным обычаям во время празднеств зажигались дубы. 
      Дольный — здесь: земной.

       «Твой детский вызов мне приятен...» — Первоначально печаталось под заглавием «Лиде». По свидетельству С. А. Рачинского, обращено к финляндской знакомой поэта Елизавете Куприяновой.

      «Живи смелей, товарищ мой...» — Печаталось под разными заглавиями: «К<онши>ну» и «Добрый совет К<онши>ну». Обращено к командиру роты Нейшлотского полка, близкому другу Баратынского, поэту Николаю Михайловичу  Коншину  (1794—1865).  Ответное  послание Н. М. Коншина — «Е. А. Баратынскому» («Поэт, твой дружественный глас...»). Н. М. Коншин оставил также воспоминания о Баратынском. 
      Молдаванка — здесь: молдавская женская куртка. 
      Анахорет — отшельник.

       «Поверь, мой милый друг, страданье нужно нам...» — Адресовано поэту Николаю Михайловичу Коншину. Свидетельства Коншина в «Воспоминаниях» и рукописи «Для немногих» — почти единственный источник сведений о финляндской жизни Баратынского, в котором запечатлен его тогдашний духовный облик: «Тут небо послало мне товарища, доброго Баратынского. Первый раз в жизни я встретился с человеком, который характером и сердцем столько походил на меня. Я не хочу говорить много о его несчастии — потомство рассудило Овидия и Августа, но не Римлян; скажу только, что я не видал человека менее убитого своим положением; оно сделало его опытным, много выше его лет, а благородная свобода, примета души возвышенной и гения — сама поставила его далеко выше толпы, его окружающей. Он был всеми любим, но казалось, и не замечал этого; равно как и своего несчастия. <...> Мы не столько любили один другого, сколько были нужны друг для друга. Мы проводили вместе дни, недели, месяцы и, наконец, целые четыре года».

      «Пора покинуть, милый друг...» — Печаталось сначала под заглавием «К. Н. М.», а затем в составе раздела «Элегии» под заглавием «К...ну». Адресовано Н. М. Коншину. На стихотворение откликнулся А. С. Пушкин в послании Алексееву и процитировал, переставив, две строки из Баратынского:
Как мой задумчивый проказник, 
Как Баратынский я твержу: 
«Нельзя ль найти подруги нежной?
Нельзя ль найти любви надежной?»
      «Рассеивает грусть веселый шум пиров...» — Дважды печаталось под заглавием «Уныние».

       «Шуми, шуми с крутой вершины...» — Первоначально печаталось под заглавием «Водопад». К. В. Пигарев предположил, что речь идет о водопаде Хэгфорс близ Кюмени, места службы Баратынского в Финляндии. Однако норвежский исследователь Гейр Хетсо связал стихотворение с переводом Нейшлотского полка в лагерь Вильманстранд, чем воспользовался Н. М. Коншин, показав Баратынскому известный водопад Иматру. В своих воспоминаниях Н. М. Коншин писал: «В Финляндии есть чудо: это водопад Иматра, река Вокса, суженная гранитными берегами, с оторванным дном, летит в бездну. После лагеря мы поехали посмотреть этого водопада. Долго стоял поэт над оглушающей пропастью, скрестя руки на груди. Кто не прочитал с наслаждением стихов, выразивших чувство, владевшее им на скалах Иматры: „Зачем с безумным ожиданием...” и след.». В главе «Поездка на Иматру» из воспоминаний А. П. Керн засвидетельствовано пребывание Баратынского на Иматре: «На некоторых береговых камнях написаны были разные имена, и одно из них было милое и нам всем знакомое Евгения Абрамовича Баратынского». В стихотворении отразилось, по мнению исследователей творчества поэта, влияние элегии К. Н. Батюшкова «На развалинах замка в Швеции» и его же прозаического «Отрывка из писем Русского Офицера в Финляндии».

       «Чувствительны мне дружеские пени...» — Печаталось под заглавиями «К***» и «Эпилог» (в качестве заключительного стихотворения раздела «Элегии» в издании 1827 года). 
      Пени — жалобы.

       «Прощай, отчизна непогоды...» — Печаталось под заглавием «Отъезд» и входило в состав раздела «Элегий». Написано в связи с отпуском. Уезжая в Петербург, Баратынский, по словам Н. М. Коншина, был убежден, что не воротится в Финляндию, но его надежды не сбылись (ему удалось выйти в отставку лишь в 1825 году).

       «Я возвращуся к вам, поля моих отцов...» — Печаталось под заглавиями «Сельская элегия» и «Родина». По свидетельству жены поэта Н. Л. Боратынской, в элегии упоминается сельцо Подвойское Смоленской губернии (имение дяди поэта, Богдана Андреевича Боратынского). Однако К. В. Пигарев отнес описание к принадлежавшей отцу поэта, А. А. Боратынскому, усадьбе Мара Тамбовской губернии, родине Е. А. Баратынского (см.: «О дом отеческий!»). 
      Оратай — пахарь. 
      А ты, мой старый друг... — Имеется в виду воспитатель Баратынского итальянец Джачинто Боргезе (см. стихотворение «Дядьке итальянцу»), который в первой редакции стихотворения назван на русский лад именем Яков («Прилежный Яков мой!»). 
      Богиня пажитей признательней Фортуны! — По мысли Баратынского, богиня плодородия, Церера (см. Словарь), более справедливо воздает людям за их труды, чем непостоянная богиня судьбы, случая и удачи Фортуна (см. Словарь). 
      У брега насажу лесок уединенный... — Мечта Баратынского исполнилась много лет спустя (см. стихотворение «На посев леса»).

      «Напрасно мы, Дельвиг, мечтаем найти...» — Печаталось под за-главиями «Делию. Ода (с латинского)» и «Дельвигу». Стихотворение было высоко оценено В. Г. Белинским и отмечено Л. Н. Толстым, который писал А. А. Фету: «Баратынский настоящий, хотя мало красоты, изящества, но есть прекрасные вещи. Один стих: „Любить и лелеять недуг бытия” стоит всех драм Толстого (А. К. Толстого. — В. К.)».

      В альбом («Вы слишком многими любимы...»). — Первоначально посвящено Софье Дмитриевне Пономаревой (урожд. Позняк; 1794—1824), с которой Баратынский познакомился в 1820 году и с 1821 года стал посетителем ее салона. Позднее стихотворение переадресовано А. В. Лутковской и вписано в ее альбом. 
      Адрес-календарь — здесь: список поклонников; ежегодный справочник учреждений и чиновников.

      «Приманкой ласковых речей...» — Печаталось под заглавиями «Хлое», «Климене», «К К...о». Возможно, адресовано С. Д. Пономаревой.

      Больной. — Лила — условно-поэтическое имя.

      «Когда б вы менее прекрасной...» — При жизни Баратынского не печаталось. Обращено к С. Д. Пономаревой. 
      Цитерский бог — Эрот (см. Словарь: Цитера, Эрот).

      «Один, и пасмурный душою...» — Печаталось под заглавиями «Бдение», «Тоска» и снова «Бдение». 
      Петел — петух.

      Песня («Страшно воет, завывает...»). — Печаталось под заглавием «Русская песня».

      «Нет, не бывать тому, что было прежде...» — Печаталось вместе со стихотворением «Разуверение» под общим заглавием «Элегии».

      Разуверение. — Входило в состав раздела «Элегии». По свидетельству С. А. Рачинского, обращено к В. Н. Кучиной. В. Г. Белинский назвал стихотворение в числе «особенно достойных памяти и внимания». На слова Баратынского написан знаменитый романс М. И. Глинки. Великая русская певица Н. А. Обухова, внучка Баратынского, писала в своей автобиографии: «А как хороши элегии Баратынского! Как они поэтичны, музыкальны! Не мудрено, что Глинке захотелось написать свой чудесный романс на слова деда „Не искушай меня без нужды”. Эта элегия Баратынского прекрасно сочетается с музыкой Глинки. Я всегда с особым чувством пою этот романс и предпочитаю вариант, написанный для сольного пения. Мне кажется, что, когда исполняешь этот романс одна, больше выявляется смысл и глубина элегии». 
      В душе моей одно волненье, А не любовь пробудишь ты. — Эти строки — перевод из романа Ж.-Ж. Руссо «Юлия, или Новая Элоиза» (см. мою статью «Две заметки о стихах Баратынского». — Новые безделки: Сборник статей к 60-летию В. Э. Вацуро. М., 1996. С. 434).

      «Чтоб очаровывать сердца...» — Печаталось под заглавиями «К***» и «К-ву. Ответ». Адресовано, как выяснил В. Э. Вацуро, А. А. Крылову. В мае 1821 года Крылов выступил в Вольном обществе любителей словесности, наук и художеств с резким стихотворным памфлетом «Вакхические поэты», направленным против своих бывших друзей Дельвига и Баратынского, осуждая гедонистическую лирику. Этим выпадом и вызван иронический ответ Баратынского. В стихотворении Крылова острие критики нацелено на «низкую» тему вина и пиров, недостойную, по его мнению, истинной поэзии:
И поглотит река забвенья
Венец, обрызганный вином!
Баратынский в духе романтических представлений, разделяемых всем пушкинским кругом, отвергает идущее от классицизма неравенство «низких» и «высоких» лирических предметов, считая, что не тема сама по себе обусловливает достоинство художественного произведения, а проявленный в нем талант, что темы и жанры поэзии равноправны, и любовно-элегическая лирика столь же достойна внимания поэта, как и героико-патетическая («вражда царей») и батальная («стук мечей»). В качестве «доказательства» Баратынский называет имена поэтов, которые «повстречали славу в Цитере», т. е. обессмертили себя в жанре любовной лирики. 
      Анакреон (ок. 570—478 гг. до н. э.) — древнегреческий лирик, в поэзии которого старческие мотивы сочетались с воспеванием жизненных удовольствий и радостей. 
      Амфора — в Древней Греции сосуд, предназначавшийся для хранения вин. 
      Эллада — Древняя Греция. 
      Фофанов — здесь: нарицательное имя бездарного поэта (от слова «фофан» — простофиля, глупец). 
      Парни Эварист Дезире де Форж (1753—1814) — французский поэт, родоначальник «легкой», эпикурейской и любовной (эротической) поэзии нового времени. 
      Хлоя, Дафна — условно-поэтические имена. 
      Тибуллова цевница — здесь в переносном значении: поэзия римского поэта-элегика Альбия Тибулла (ок. 50—19 гг. до н. э.), воспевавшего сельскую жизнь. 
      Омир — Гомер.

      «Приятель строгий, ты не прав...» — Печаталось под заглавиями «Булгарину» и «К...». Стихотворение обращено к Фаддею Бенедиктовичу Булгарину (1777—1859) и вызвано его нападками на молодых поэтов пушкинского круга, в том числе на Баратынского, которых он порицал за «легкий», эпикурейский дух поэзии, связывая его с вольнолюбием и нарушением  «общественной  нравственности».  Стихотворение  Баратынского  написано еще в ту пору, когда отношения с Булгариным были вполне приятельскими. Переход Булгарина в стан противников Пушкина и поэтов его круга не укрылся от Баратынского, и с 1826 года Булгарин стал объектом его эпиграмм. Эту перемену отметил и Булгарин. В рецензии на издание 1827 года он писал, имея в виду и комментируемое стихотворение: «Из посланий лучшие к Н. И. Гнедичу, к Дельвигу и ко мне. Послание ко мне было напечатано в „Сыне Отечества” и перепечатано в „Образцовых сочинениях” с моим именем: „К Булгарину”; имя мое было даже в стихе. По переселении поэта в Москву, он стал писать ко мне послания другого рода, а в прежнем имя мое заменено точками в заглавии, а в стихе я пожалован в Менторы. Пользуясь этим почетным званием, советую поэту более следовать внушению своего гения, нежели внушениям журнальных сыщиков. Это будет лучше и для него и для публики». В издании 1835 года Баратынский, возможно, учел замечание Булгарина и вместо дружеского («Нет, нет, Булгарин! ты не прав») и явно критического («Нет, нет, мой ментор! ты не прав») дал нейтральное («Приятель строгий, ты не прав»), более соответствующее тому времени, когда было написано стихотворение.

      Цветок. — Возможно, навеяно сентиментальными и романтическими балладами. 
      Людмила, Услад — условно-поэтические имена, обычно встречаемые в балладах.

      «Ты был ли, гордый Рим, земли самовластитель...» — Печаталось под заглавием «Рим». Рим с детства интересовал Баратынского, воспитанного дядькой итальянцем. «Судьба Рима как символ изменчивости исторической судьбы», по словам Л. Г. Фризмана, привлекала поэтов от дю Белле до Байрона и была популярна как в вольнолюбивой, так и в медитативной лирике. 
      Позорище — здесь: зрелище, вид. 
      Семь холмов — Капитолий, Палатин, Эсквилин, Авентин, Виминал, Целий, Квиринал; на них расположен Рим.

      «Когда неопытен я был...» — Дважды выходило в печати под заглавием «Л<утковск>ой». Однако первоначальная редакция была посвящена С. Д. Пономаревой и вписана в ее альбом. Лишь затем стихотворение было переадресовано А. В. Лутковской.

      «В своих стихах он скукой дышит...» — Печаталось под заглавием «Эпиграмма». Направлено против поэта Дмитрия Ивановича Хвостова (1757—1835), имевшего привычку надоедать окружающим своими вслух читаемыми стихами.

      «Неизвинительной ошибкой...» — Печаталось под заглавием «К жестокой». Обращено, по-видимому, к С. Д. Пономаревой.

      «Дало две доли Провидение...» — Печаталось под заглавиями «Стансы» и «Две доли». 
      Часть — здесь: участь.

      «О своенравная Аглая!» — Обращено к С. Д. Пономаревой и вписано в ее альбом. Печатается по изданию 1835 года.

      «Я безрассуден и не диво!» — Дважды печаталось под заглавием «Д<ельвиг>у». Обращено к А. А. Дельвигу. 
      Пойду я странником тогда На край земли, туда, туда, Где вечный холод обитает... — пародийное использование романтического порыва «Dachin, dachin...» («Туда, туда...») в знаменитой песне Миньоны («Kennst du das Land...» — «Знаешь ли ты край...») из романа Гете «Годы учения Вильгельма Мейстера».

      «Мне с упоением заметным...» — Печаталось под заглавием «К...». Предположительный адресат — С. Д. Пономарева. 
      Меж мудрецами был чудак: «Я мыслю, — пишет он, — итак, Я, несомненно, существую». — Речь идет о французском философе Рене Декарте (1596—1650), которому принадлежит афоризм: «Cogito, ergo sum» («Я мыслю, следовательно, существую»).

      «Вчера ненастливая ночь...» — Печаталось под заглавием «Случай». 
      Лилета — условно-поэтическое, иронически противопоставленное обыкновенно-житейскому и обиходно-русскому «Паша».

      Элизийские поля. — Печаталось под заглавием «Елисейские поля». Входило в раздел «Элегии». Как указано исследователями (В. Э. Вацуро, В. А. Мильчина, И. А. Пильщиков), в стихотворении использованы образы из стихотворения Э. Парни «Le Revenant» («Привидение»), в 1810 году переведенного К. Н. Батюшковым. 
      Темира — условно-поэтическое имя. 
      Закоцитная сторона — царство мертвых (см. Словарь: Коцит). 
      Катулл Гай Валерий (ок. 87— ок. 54 гг. до н. э.) — римский поэт-лирик.

      «Так, отставного шалуна...» — Печаталось под заглавием «Товарищам».

      Дельвигу. — Печаталось под заглавием «К Дельвигу». 
      Ты помнишь ли, в какой печальный срок... — Знакомство Баратынского с Дельвигом произошло в то время, когда Баратынский решился вступить в военную службу рядовым.

      «Любви приметы...» — Дважды печаталось под заглавием «Догадка».

      «Сей поцелуй, дарованный тобой...» — Дважды печаталось под заглавием «Поцелуй (Дориде)» и входило в раздел «Элегии».

      «На кровы ближнего селенья...» — Дважды печаталось под заглавием «Возвращение» и один раз с подзаголовком «Подражание Мильвуа». Вольное переложение элегии «Le Retour» («Возвращение») французского поэта Шарля Юбера Мильвуа (1782—1816), автора популярных в начале XIX в. элегий и теоретика поэзии. Античного Амура Баратынский заменил славянским божеством Лелем.

      «Зачем, о Делия! сердца младые ты...» — Печаталось под заглавиями «Дориде» и «Делии», входило в раздел «Элегии». Относится, по-видимому, к С. Д. Пономаревой. 
      Бесчарная Цирцея — лишенная в старости обольстительных любовных чар и потерявшая способность губить мужские сердца (см. Словарь). 
      Крылатое дитя — Амур (см. Словарь).

      Размолвка. — Входило в раздел «Элегии». Связано с разладом отношений с С. Д. Пономаревой.

      «На звук цевницы голосистой...» — Дважды печаталось под заглавием «Весна». 
      Цевница — здесь: свирель; духовой музыкальный инструмент; символ поэзии, поэтического дара. 
      Климена — условно-поэтическое имя.

      Сестре. — Обращено к сестре поэта, Софье Абрамовне Боратынской (1801—1844) по поводу ее приезда в Петербург из Мары летом 1822 года для свидания с братом.

      «Младые грации сплели тебе венок...» — При жизни Баратынского не печаталось. Возможно, обращено к А. В. Лутковской, поскольку автограф вписан в ее альбом.

      Падение листьев. — Печаталось с подзаголовком (в оглавлении) «Подражание Мильвуа», входило в раздел «Элегии». Вольный перевод известной и не раз переведенной русскими поэтами элегии Мильвуа «La chute des feuilles». Баратынский изменил мысль элегии: у Мильвуа с неизбежной кончиной связано и столь же неизбежное забвение, у Баратынского на могилу младого певца не приходит дева, но приходит безутешная мать. 
      На берегах Стигийских вод — см. Словарь: Стикс.

      Лета. — Печаталось под заглавиями «К Лете», «Лета» с подзаголовком в оглавлении «Подражание Мильвуа», входило в раздел «Элегии». Вольный перевод  элегии  Мильвуа «Le fleuve d’oubli»  («Река забвенья»).

      Гнедичу. — Печаталось под заглавием «Гнедичу, который советовал сочинителю писать сатиры», и входило в раздел «Послания». Обращено к поэту и переводчику «Илиады» Николаю Ивановичу Гнедичу (1784—1833), который на заседании Вольного общества любителей российской словесности выступил 13 июня 1821 года с программной речью в защиту высокого гражданственного служения искусства, призывая «владеть с честию пером», в защиту сатиры, которая «сражается» с «невежеством наглым, пороком могущим», обличая общественные язвы и тем исправляя людские нравы. Баратынский решительно отклонил программу Гнедича, считая, что искусство не может излечить общество. В первой редакции он подробно изъяснял свою позицию, перечисляя невыгодные для поэта следствия программы Гнедича. В качестве очевидных примеров он привел имена поэтов, которые превращали высокую сатиру в низкое ругательство:

Признаться, в день сто раз бываю я готов 
Немного постращать Парнасских чудаков, 
Сказать хоть на ухо фанатикам журнальным: 
Срамите вы себя ругательством нахальным. 
Не стыдно ль ум и вкус коверкать на подряд 
И травлей авторской смешить гостиный ряд? 
Россия в тишине, а с шумом непристойным 
Воюет Инвалид с Архивом беспокойным; 
Сказать Панаеву: не музами тебе 
Позволено свирель напачкать на гербе; 
Сказать Измайлову: болтун еженедельный, 
Ты сделал свой журнал Парнасской богадельной,
И в нем ты каждого убогого умом 
С любовью жалуешь услужливым листком. 
И Цертелев блажной, и Яковлев трактирный, 
И пошлый Федоров, и Сомов безмундирный, 
С тобою заключив торжественный союз,
Несут к тебе плоды своих лакейских муз...
Всем названным поэтам (В. И. Панаеву, А. Е. Измайлову, Н. А. Цертелеву, Б. М. Федорову и др.) противопоставлен «мудрец прямой»:
Нет, нет! мудрец прямой идет путем иным. 
И, сострадательный ко слабостям людским, 
На них указывать не станет он лукаво! 
О человечестве судить желая здраво, 
Он страсти подавил, лишающие нас 
Столь нужной верности и разума, и глаз. 
В сообщество людей вступивший безусловно,
На их дурачества он смотрит хладнокровно, 
Не мысля, чтоб могли кудрявые слова 
В них свойства изменить и силу естества. 
Из нас, я думаю, не скажет ни единой 
Осине: дубом будь, иль дубу: будь осиной; 
Зачем же: будь умен он вымолвит глупцу? 
Покой, один покой любезен мудрецу. 
Не споря без толку с чужим нелепым толком.
Один по-своему он мыслит тихомолком; 
Вдали от авторов, злодеев и глупцов. 
Мудрец в своем углу не пишет и стихов.
Позиция Баратынского, выраженная в опубликованной, хотя и иной, но тоже ранней редакции стихотворения, не удовлетворила Пушкина, отметившего «прекрасные стихи», но недовольного мягкостью («мало перца») возражений на слишком узкие и односторонние требования Гнедича. Впоследствии Баратынский исключил упоминания поэтов и придал стихотворению более обобщающий смысл: оно стало скептическим размышлением о бесполезности сатиры и всякого намерения «переиначить свет», в нем резче обозначилась задача философско-психологического постижения жизни. 
      ...редкий муж, вельможа-гражданин, От века сих вельмож оставшийся один... — Имеется в виду Николай Семенович Мордвинов (1754—1845), либеральный государственный деятель, ценимый просвещенными дворянами и, в частности, декабристами. Адмирал Мордвинов начал свою карьеру во времена Екатерины II (в одном из вариантов — «От дней Фелицыных», по имени Фелицы в оде Г. Р. Державина). В последние годы александровского царствования Мордвинов находился в оппозиции к правительственной политике и заслужил репутацию просвещенного и независимого государственного деятеля («гражданина»). 
      Катоном смотрит он... — т. е. неподкупным вольнолюбцем (по имени Катона Младшего, или Утического, римского республиканца, врага Цезаря; 95—46 гг. до н. э.).

      «Желание счастия в меня вдохнули боги...» — Дважды печаталось под заглавием «Безнадежность».

      «Притворной нежности не требуй от меня...» — Первоначально напечатано в иной редакции, которая приводится полностью ввиду ее самостоятельного художественного значения.
Признание
Притворной нежности не требуй от меня, 
Я сердца моего не скрою хлад печальной: 
Ты права, в нем уж нет прекрасного огня
Моей любви первоначальной. 
Напрасно я себе на память приводил 
И милый образ твой, и прежних лет мечтанье, —
Безжизненны мои воспоминанья! 
Я клятвы дал, но дал их выше сил. 
Спокойна будь: я не пленен другою; 
Душой моей досель владела ты одна; 
Но тенью легкою прошла моя весна: 
Под бременем забот я изнемог душою,
Утихнуло волнение страстей,
Промчались дни; без пищи сам собою
Огонь любви погас в душе моей. 
Верь, беден я один: любви я знаю цену,
Но сердцем жить не буду вновь, 
Вновь не забудусь я! Изменой за измену
Мстит оскорбленная любовь. 
Предательства верней узнав науку, 
Служа приличию, Фортуне иль судьбе, 
Подругу некогда я выберу себе
И без любви решусь отдать ей руку.
В сияющий и полный ликов храм,
Обычаю бесчувственно послушный,
Введу ее, и деве простодушной 
Я клятву жалкую во мнимой страсти дам... 
И весть к тебе придет; но не завидуй нам: 
Не насладимся мы взаимностью отрадной,
Сердечной прихоти мы воли не дадим, 
Мы не сердца Гимена связью хладной, —
Мы жребии свои соединим.
Прости, забудь меня; мы вместе шли доныне;
Путь новый избрал я; путь новый избери, 
Печаль бесплодную рассудком усмири, 
Как я, безропотно покорствуя судьбине.
Не властны мы в самих себе 
И слишком ветрено в младые наши леты
Даем поспешные обеты, 
Смешные, может быть, всевидящей судьбе.
Именно по поводу этого текста элегии Пушкин писал: «Баратынский — прелесть и чудо, „Признание” — совершенство. После него никогда не стану печатать своих элегий».

      Н. И. Гнедичу. — Входило  в раздел  «Послания». Адресовано поэту Н. И. Гнедичу. Баратынский познакомился с Гнедичем в 1820 году и считал его своим наставником в поэзии, хотя и не во всем с ним соглашался. Гнедич принимал участие в судьбе Баратынского. Именно он представил в Вольном обществе любителей российской словесности поэму Баратынского «Пиры». 
      Аристипп (435—360 гг. до н. э.) — древнегреческий философ; здесь: мудрец, свободный духом. 
      Русские Афины — здесь: Петербург как центр культуры России. 
      Фрина (IV в. до н. э.) — знаменитая древнегреческая гетера, возлюбленная мудрого афинского стратега Перикла. 
      Апелл (Апеллес; IV в. до н. э.) — древнегреческий живописец. 
      Фидий (V в. до н. э.) — древнегреческий скульптор.

      Лутковскому. — Печаталось под заглавиями «К...» и «Л<утковско>му», входило в раздел «Послания». Посвящено командиру Нейшлотского полка, участнику Отечественной войны 1812 года Егору (Георгию) Алексеевичу Лутковскому (ум. в 1831 г.), давнему знакомому семьи Боратынских и дальнему их родственнику, принявшему живое участие в судьбе поэта. 
      А Епендорфские трофеи? — Лутковский, вероятно, рассказывал о сражении (1813) под селением Эпендорф в Саксонии. 
      Веселый сын Цитереи — Эрот (см. Словарь).

      «О счастии с младенчества тоскуя...» — Печаталось под заглавиями «Истина. Ода» и «Истина», входило в раздел «Элегии». Стихотворение получило признание критики. П. А. Плетнев назвал его «в некотором смысле драмою, где действует сам поэт, его жизнь и наставница их — Истина». В. Г. Белинский, считая стихотворение «одним из замечательных», также отметил его драматизм: проявление «несчастного раздора мысли с чувством, истины с верованием».

      «Взгляни на звезды: много звезд...» — Печаталось под заглавиями «Звездочка» и «Звезда».

      Богдановичу. — Входило в раздел «Послания». Форма послания к умершему поэту Ипполиту Федоровичу Богдановичу (1743—1803), автору знаменитой шутливо-иронической поэмы «Душенька», определена традицией. Стихотворение получило разноречивые отклики: одни современники поэта (А. И. Тургенев) называли его «прекрасным посланием», другие (А. А. Дельвиг, П. А. Вяземский, В. И. Туманский, позднее В. Г. Белинский) оценили его в целом отрицательно. А. А. Дельвиг полагал, например, что послание написано в старомодной манере. Он сообщал А. С. Пушкину: «„Послание к Богдановичу” исполнено красотами, но ты угадал: оно в несчастном роде дидактическом. Холод и суеверие французское пробиваются кой-где. Что делать? Это пройдет! Баратынский недавно познакомился с романтиками, а правила французской школы всосал с материнским молоком». Возможно, противоречивость оценок связана с тем, что стихотворение отражает перелом в творческом развитии Баратынского. С одной стороны, поэт неудовлетворен унылыми элегиями русских романтиков, в том числе и собственными (существует предположение, что именно послание «Богдановичу» он имел в виду, когда писал А. С. Пушкину: «Я... в одной не напечатанной пьесе говорю, что стало очень приторно „Вытье жеманное поэтов наших лет”»). В этом Баратынский сближался с Пушкиным и поэтами его круга. С другой стороны, он выдерживает послание в духе, как отметил Дельвиг, правил французского классицизма. Кроме того, с одной стороны, ему претит зависимость от «торговой логики», и в этом отношении он также солидарен с Пушкиным и его друзьями. Но, с другой стороны, отстаивая независимость писателя от торговцев-издателей, неожиданно одобряет его зависимость от меценатов, против чего резко высказывались декабристы, Пушкин и другие литераторы. 
      Жуковский виноват; он первый между нами Вошел в содружество с германскими певцами... — Баратынский присоединился к мнению В. К. Кюхельбекера, который в статье «О направлении нашей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие» (1824) резко отрицательно отозвался о поэзии Жуковского и ее роли в развитии русской поэзии. 
      Кто «Душеньку» твою всех прежде оценил?.. — По словам Н. М. Карамзина, Екатерина II «читала „Душеньку” с удовольствием и сказала о том сочинителю; что могло быть для него лестнее? Знатные и придворные, всегда ревностные подражатели государей, старались изъявить ему знаки своего уважения и твердили наизусть места, замеченные монархинею». 
      О наших судиях не смею молвить слова... — С резким возмущением Баратынский писал поэту И. И. Козлову: «Наши журналисты стали настоящими литературными монополистами; они создают общественное мнение, они ставят себя нашими судьями при помощи своих ростовщических средств, и ничем нельзя помочь!.. Какой-нибудь Греч, Булгарин, Каченовский составляют триумвират, который управляет Парнасом». 
      Избрать  в  советники кота и петуха... — «Богданович, — писал К. Н. Батюшков в статье «Нечто о Поэте и Поэзии», — жил в совершенном уединении. У него были два товарища, достойные добродушного Лафонтена: кот и петух. Об них он говорил, как о друзьях своих, рассказывал чудеса, беспокоился об их здоровье и долго оплакивал их кончину». 
      Недавно от него товарищ твой Назон Посланье получил... — Имеется в виду послание Пушкина «К Овидию», написанное в 1821 году.
      Назон Публий Овидий (43 г. до н. э. — 17 г. н. э.) — римский поэт.

      «Очарованье красоты...» — Первоначально опубликовано под заглавием «А. А. В<оейков>ой». Обращено к Александре Андреевне Воейковой (урожд. Протасова; 1795—1829), жене поэта и журналиста А. Ф. Воейкова, племяннице В. А. Жуковского, посвятившего ей балладу «Светлана». Известна еще одна редакция стихотворения:
Очарованье красоты
Твоей во благо нам;
Не будишь нас, как солнце, ты
К мятежным суетам;
От дольной жизни, как луна,
Манишь за край земной,
С тобой, как ты, душа полна 
Высокой тишиной.
      Леда. — Вольный перевод одноименного стихотворения Парни. 
      Евротейский древний ток... — Имеется в виду Еврот, река в Спарте, на юге Пелопоннеского полуострова.

      «Завыла буря; хлябь морская...» — Дважды печаталось под заглавием «Буря» и входило в раздел «Элегии». При первой публикации (1825) стихотворение встретило цензурные препятствия, о чем Баратынский писал своему другу, позднее родственнику Н. В. Путяте (1802—1877): «Леда моя публично целуется со своим Лебедем. А буре шуметь не позволено. Неисповедимы пути твои, о цензура русская!» В издании 1835 года стихи 11—20 были запрещены цензурой и заменены точками. Стих 21 в автографе читался: «Иль вечным будет заточенье?» Одни комментаторы предполагают, что в стихотворении отразились впечатления от морских бурь в Финском заливе во время знаменитого ноябрьского наводнения 1824 года, другие, ссылаясь на мнение Н. В. Путяты, более определенно говорят о впечатлениях во время того же наводнения в Петербурге.

      «Рука с рукой Веселье, Горе...» — Дважды печаталось под заглавием «Веселье и Горе». По теме сходно со стихотворением Мильвуа «Plasir et paine» («Удовольствие и печаль»).

      «Как много ты в немного дней...» — Стихотворение встретило цензурные возражения. В издании 1827 года напечатано с цензурной заменой двух последних стихов:
Как покаянье плачешь ты 
И как безумье ты хохочешь.
В издании 1835 года 8-й стих заменен точками, а последний напечатан, как в тексте. Цензура сочла «неприличным» «сравнение развратной женщины со святою Магдалиною». Баратынский, как явствует из его письма В. В. Измайлову, предложил замену: «Что же касается до имени Магдалина, которое пугает цензуру, я решил заменить его словом: богомолка, хотя эта перемена портит всю пьесу». Однако цензура не согласилась, по-видимому, и на эту переправку. Обращено к Аграфене Федоровне Закревской, урожденной графине Толстой (1799—1879), жене финляндского генерал-губернатора А. А. Закревского. Баратынский познакомился с ней в конце 1824 года в Гельсингфорсе и, по словам Н. В. Путяты, «попал в ее волшебные сети». В письмах он часто называл ее Магдалиной. Закревская отличалась красотой и с вызывающей свободой держалась в свете. Ее характер интересовал Пушкина, назвавшего Закревскую «беззаконной кометой» и «Клеопатрой Невы». Под именем Нины она вошла героиней в поэму Баратынского «Бал».

      «Отчизны враг, слуга царя...» — При жизни Баратынского эпиграмма не печаталась. Направлена против Алексея Андреевича Аракчеева (1769—1834), временщика при Павле I и Александре I. 
      Скрываясь от очей... — Намек на уединение Аракчеева в своем поместье Грузино, Новгородской губернии.

      «Взгляни на лик холодный сей...» — Печаталось под заглавием «Надпись».

      «Решительно печальных строк моих...» — Дважды печаталось под заголовком «Оправдание» и входило в раздел «Элегии». Одна из самых знаменитых элегий Баратынского, восторженно оцененная Пушкиным. 
      Из-за угла пафосских пилигримок... — Речь здесь идет о женщинах легкого поведения. 
      Пафосские пилигримки — жрицы любви (см. Словарь: Пафос).

      Череп. — Печаталось под заглавием «Могила» и входило в раздел «Элегии». Современная поэту критика связывала тему стихотворения с «Чайльд-Гарольдом» (V—VII строфы 2-й песни) Байрона и его же «Надписью на кубке из черепа» («Lines inscribed upon a cup formed from a scull»). П. А. Плетнев, касаясь этой темы, писал, что «подобный предмет есть в стихотворениях знаменитого Байрона. Мы из любопытства сравнивали эти два произведения. Русский стихотворец в этом случае гораздо выше английского. Байрон, сильный, глубокий и мрачный, почти шутя говорил о черепе умершего человека. Наш поэт извлек из этого предмета поразительные истины». Пушкин, соотнеся стихотворение с размышлениями Гамлета над черепом бедного Йорика в «Гамлете» (1-я сцена V акта) Шекспира, в послании Дельвигу («Прими сей череп, Дельвиг...») писал о «Гамлете-Баратынском».

      «Мы пьем в любви отраву сладкую...» — Печаталось под заглавиями «Сонет» и «Любовь».

      Авроре Шернваль. — Дважды печаталось под заглавием «Девушке, имя которой было Аврора». Существует предположение, что стихотворение было первоначально написано по-французски и только потом переведено на русский язык. Обращено к Авроре Карловне Шернваль (1808—1902; в первом браке — за П. Н. Демидовым, во втором — за Андр. Н. Карамзиным), дочери выборгского губернатора. Сестре А. К. Шернваль, графине Эмилии Карловне Мусиной-Пушкиной, посвятил стихотворение М. Ю. Лермонтов. 
      Соименница зари — см. Словарь: Аврора.

       «Когда взойдет денница золотая...» — Печаталось под заглавием «Песня».

       «Идиллик новый на искус...» — Печаталось под заглавием «Эпиграмма». Направлена, по-видимому, против Владимира Ивановича Панаева (1792—1859), поэта-идиллика, враждебно относившегося к поэтам пушкинского круга.

      «Войной журнальною бесчестит без причины...» — Экспромт направлен против П. А. Вяземского, который активно участвовал в литературных полемиках 1820-х годов. Тогда же, в мае 1825 года, до Вяземского дошли слова из апрельского письма Баратынского к И. И. Козлову: «Всего досаднее Вяземский. Он образовался в беспокойные времена междуусобий Карамзина с Шишковым, и военный дух не покидает его и ныне». Подобные упреки Вяземский слышал не только от Баратынского, но и от Пушкина, который писал ему: «Бранюсь с тобою за одно послание к Каченовскому; как мог ты сойти в арену вместе с этим хилым кулачным бойцом — ты сбил его с ног, но он облил бесславный твой венок кровью, желчью и сивухой...» Комментируемая эпиграмма была написана до личного знакомства Баратынского с Вяземским. В конце 1825 года они подружились, а впоследствии Баратынский посвятил Вяземскому сборник «Сумерки». Сам Вяземский вспоминал: «Баратынский говаривал мне, что в моих полемических стычках напоминаю я ему старых наших бар, например Алексея Орлова, который любил выходить с чернью на кулачные бои».

      «В глуши лесов счастлив один...» — Дважды печаталось под заглавием «Стансы».  В первой  публикации тексту предшествовало еще  24 стиха:
О чем ни молимся богам,
Что дать нам боги ни во власти, — 
Никто не даст отрады нам,
Когда ошибочные страсти
Вредят сердечной тишине,
Когда господствуют оне.

Ко счастью способов одних 
Для счастья истинного мало; 
Употреблять с уменьем их 
Еще бы людям надлежало; 
И не на то ль своим Творцом 
Одарены они умом?

А мы, мы ум свой обрекли 
Господству детских своенравий! 
Достиг владычества земли 
Счастливец ветреный Октавий;
Достиг, и что ж? — всемирный трон
Покинуть замышляет он.

Все суета! Мудрец прямой 
Далеких благ не жаждет праздно. 
Но дух воспитывает свой 
Случайной доле сообразно; 
Для счастья надобное в ней 
Дарует он душе своей.
      Эпикур (341—270 гг. до н. э.) — греческий философ, учивший, что счастье состоит в наслаждении, достигаемом возвышенными чувствами и умственными интересами; впоследствии учение Эпикура вульгаризировали и превратили философа в проповедника чувственных удовольствий (эпикуреизм); в этом смысле имя Эпикура употреблено в стихотворении Баратынского. 
      Эпиктет (ок. 50 — ок. 138) — греческий философ-стоик, считавший, что, примиряясь со своей судьбой, человек отвергает внешние условия и достигает внутренней свободы, а следовательно, счастья.

      К Дельвигу. На другой день после его женитьбы. — Печаталось под заглавием «В альбом NN на другой день его свадьбы». Свадьба Дельвига с Софьей Михайловной Салтыковой (1806—1888) состоялась 30 октября 1825 года.

      «В дорогу жизни снаряжая...» — Печаталось под заглавием «Дорога жизни». Стихотворение было переведено Баратынским на французский язык под заглавием «Le Frais de Route» («Путевые расходы»). 
      Годы почтовые — метафора, основанная на сравнении жизни с передвижением на почтовых лошадях от станции к станции (от корчмы к корчме). 
      Прогоны — плата за проезд на перекладных.

      «В борьбе с тяжелою судьбою...» — Печаталось под заглавиями «К***. Посылая тетрадь стихов» и «К... при посылке тетради стихов». Адресовано А. Ф. Закревской.

      Д. Давыдову. — Печаталось под заглавием «Д. В. Давыдову» и входило в раздел «Послания». Обращено к Денису Васильевичу Давыдову (1784—1839), поэту-гусару, герою Отечественной войны 1812 года. Знакомство Баратынского с Давыдовым состоялось летом 1825 года, и затем их дружба упрочилась после женитьбы  (9 июня 1826 г.)  Баратынского на А. Л. Энгельгардт, родственнице Давыдова. Давыдов хлопотал о производстве Баратынского в офицеры и дважды обращался к А. А. Закревскому с личным ручательством за поэта. Об обстоятельствах создания стихотворения известно из письма Н. А. Муханова брату, А. А. Муханову: «4-го дня вечером приехал ко мне Денис Вас<сильевич> и Баратынский, которые просидели весь вечер; ты не можешь себе представить, как первый был хорош. На другой день Баратынский прислал мне к нему послание: когда оно будет исправлено от погрешностей, вкравшихся от поспешности, я тебе перешлю его». 
      В народе славной бородой! — В 1812 году, будучи партизаном, Давыдов носил бороду.

      «Она придет! к ее устам...» — Дважды печаталось с заглавием «Ожидание» и один раз было снабжено подзаголовком (в оглавлении) «Подражание Парни». Стихотворение — перевод элегии Парни «Reflexion amoureuse» («Любовное размышление»).

      «Простите, спорю невпопад...» — Адресовано П. А. Вяземскому.

      «В своих листах душонкой ты кривишь...» — Адресат эпиграммы — Ф. В. Булгарин, редактор газеты «Северная Пчела», журнала «Северный Архив» и приложения к нему «Литературные листки».

      «Не трогайте Парнасского пера...» — Печаталось под заглавиями «Совет» и «Эпиграмма». В письме к Н. В. Путяте Баратынский адресовал стихотворение как эпиграмму «на поэтов прекрасного пола». В эпиграмме использованы образы из стихотворения «Мое последнее слово о женщинах-поэтах». Его автор — французский поэт Понс Дени Экушар Лебрен (1729—1807). См. мою статью «Две заметки о Баратынском» (Новые безделки. Сборник статей к 60-летию В. Э. Вацуро. М., 1995. С. 436—440).

      «Поверь, мой милый! твой поэт...» — Дважды печаталось под заглавием «Л. С. П<ушки>ну» и входило в раздел «Элегии». Обращено ко Льву Сергеевичу Пушкину (1805—1852), младшему брату А. С. Пушкина. В середине 1820-х годов Баратынский и Л. С. Пушкин встречались в салоне А. А. Воейковой и увлекались ею. На этой почве, как предполагают, возникло стихотворение, и этими же обстоятельствами объясняется его содержание.

      «Есть грот: наяда там в полдневные часы...» — Печаталось под заглавием «Наяда» и с подзаголовком (в оглавлении) «Подражание Шенье». Вольный и сокращенный перевод «Fragment d’idylies» («Je sais, quand le midi leur fait desirer lombre...» — «Я рад, когда в самый полдень нахожу желанную тень...») французского поэта Андре Шенье (1762—1794).

      «Ты ропщешь, важный журналист...» — Дважды печаталось под заглавием «Эпиграмма». Направлено против Михаила Трофимовича Каченовского (1775—1842), издателя журнала «Вестник Европы», который высмеивал Баратынского и поэтов пушкинского круга, нападая на элегическое направление в русской поэзии.

      «Окогченная летунья...» — Печаталось под заглавием «Эпиграмма».

      «Не бойся едких осуждений...» — Печаталось под заглавиями «А. Н. М.» и «А. Н. М.....у». Адресат точно неизвестен. Высказывались предположения, что имелись в виду А. Н. Муравьев, А. С. Пушкин и А. Мицкевич. В. М. Сергеев пришел к выводу, что стихотворение не имеет «определенного адреса». В таком случае литеры «А. Н. М.» можно расшифровать как составляющие слово «АНОНИМ».

      «Перелетай к веселью от веселья...» — Печаталось под заглавиями «Эпиграмма» и «В альбом». По свидетельству С. А. Рачинского, обращено к финляндской знакомой Баратынского Елизавете Куприяновой. 
      Коринна — героиня французской писательницы Жермены де Сталь «Коринна, или Италия»; здесь: разносторонне одаренная женщина.

      Эпиграмма («Свои стишки Тощев-пиит...»). — Направлена, по-видимому, на поэта Александра Ардалионовича Шишкова (1799—1832), выпустившего сборник «Восточная лютня», который, по мнению Н. А. Полевого, отличался «неслыханным подражанием Пушкину».

      «Как сладить с глупостью глупца?» — Печаталось под заглавием «Эпиграмма».

      Она. — Обращено, по-видимому, к Анастасии (Настасье) Львовне Энгельгардт (1804—1860), невесте Баратынского, на которой он женился 9 июня 1826 года. В письме к А. С. Пушкину Вяземский отозвался о ней как о «девушке любящей,  умной и доброй,  но не элегической по наружности».

      «Судьбой наложенные цепи...» — Печаталось под заглавием «Стансы». Весной 1827 года Баратынский вместе с женой и новорожденной дочерью посетил родовое имение Мара Кирсановского уезда Тамбовской губернии. 
      Судьбой наложенные цепи — пребывание в Финляндии на положении рядового. 
      Я братьев знал... — Речь идет о декабристах: казненном К. Ф. Рылееве и ссыльных В. К. Кюхельбекере и А. А. Бестужеве. 
      Далече бедствуют иные, И в мире нет уже других. — Перифраз пушкинского эпиграфа к поэме «Бахчисарайский фонтан», восходящего к персидскому поэту Саади; как впоследствии и у Пушкина (последняя строфа «Евгения Онегина»), намек на происшедшие исторические события.

      Последняя смерть. — Программное  стихотворение Баратынского, означавшее поворот в творческом развитии поэта и заслужившее признание современников. В. Г. Белинский назвал «Последнюю смерть» «апофеозой всей поэзии г. Баратынского». Современники полагали также, что стихотворение — отрывок из неосуществленной поэмы. 
      Позор — здесь: зрелище.

      «Прости, мой милый! так создать...» — Адресовано Николаю Васильевичу Путяте.

      «Нет, обманула вас молва...» — Печаталось под заглавием «Уверение». М. Л. Гофман высказал предположение, что посвящено А. Ф. Закревской.

      Из А. Шенье. — Печаталось под заглавием «Смерть. Подражание А. Шенье». Сокращенный перевод XXXVI элегии «О necessite dure! О pesant esclavage!» (в переводе Е. П. Гречаной: «О, жалкая судьба! о, тяжесть несвободы!»). Баратынский перевел ту ее часть, которую процитировал французский писатель Р. Шатобриан в своей книге «Гений христианства». Совокупность изменений позволила Баратынскому, полагает Л. Г. Фризман, полнее и глубже выразить «мироощущение человека романтической эпохи».

      «Люблю деревню я и лето...» — Печаталось под заглавием «Деревня».

      «Как ревностно ты сам себя дурачишь!» — Печаталось вместе с другими под общим названием «Антологические стихотворения». 
      Эпитемья — церковное наказание.

      «Мой дар убог, и голос мой не громок...» — Печаталось вместе с другими под общим названием «Антологические стихотворения».

      «Глупцы не чужды вдохновенья...» — Печаталось вместе с другими под общим названием «Антологические стихотворения».

      «Старательно мы наблюдаем свет...» — Печаталось вместе с другими под общим названием «Антологические стихотворения». Под заглавием «La sagesse des Nations» («Народная мудрость») переведено автором на французский язык. 
      Точный смысл народной поговорки. — По-видимому, имеется в виду поговорка: «Век живи, век учись, а дураком умрешь».

      «Не подражай: своеобразен гений...» — Опубликовано вместе с четырьмя другими стихотворениями под общим названием «Антологические стихотворения». Обращено к польскому поэту Адаму Мицкевичу (1798—1855), с которым Баратынский познакомился в середине 1820-х годов. 
      Доратов ли, Шекспиров ли двойник... — Кто имеется в виду под фамилией Дорат, точно не установлено; одни комментаторы полагают, что речь идет о французском поэте, современнике Шекспира, Жане Дорате (1508—1588), другие называют имя Клода Жозефа Дора (1734—1780). 
      С Израилем певцу один закон: Да не творит себе кумира он! — Имеется в виду заповедь «не сотвори себе кумира», данная Богом народу Израиля (Библия, Исход, 20,4). 
      Когда тебя, Мицкевич вдохновенный, Я застаю у Байроновых ног... — В 1828 году вышла поэма А. Мицкевича «Конрад Валленрод», отмеченная сильным влиянием Байрона; выходом поэмы и вызвана эпиграмма Баратынского.

      «Порою ласковую фею...» — Печаталось под заглавием «Фея». Баратынский просил издателя альманаха «Царское Село на 1830 год» Н. М. Коншина не забыть о поставленной поэтом под стихотворением дате: «Под стихотворением моим „Фея“ выставлен год; не забудь его напечатать в твоем альманахе — это мне нужно». На этом основании исследователи приходят к выводу, что Баратынский сознательно поместил под стихотворением неверную дату (1824), опасаясь бросить тень на свою семейную жизнь.
      «Тебя из тьмы не изведу я...» — Печаталось под заглавием «Смерть». Первопечатная редакция, приводимая ниже, имеет самостоятельное художественное значение. 

Смерть
О смерть! твое именованье 
Нам в суеверную боязнь:
Ты в нашей мысли тьмы созданье, 
Паденьем вызванная казнь!

Непонимаемая светом, 
Рисуешься в его глазах 
Ты отвратительным скелетом 
С косой уродливой в руках.

Ты дочь верховного Эфира, 
Ты светозарная краса: 
В руке твоей олива мира, 
А не губящая коса.

Когда возникнул мир цветущий 
Из равновесья диких сил, 
В твое храненье всемогущий 
Его устройство поручил.

И ты летаешь над созданьем, 
Забвенье бед везде лия 
И прохлаждающим дыханьем 
Смиряя буйство бытия.

Ты фивских братьев примирила, 
Ты в неумеренной крови
Безумной Федры погасила 
Огонь мучительной любви...

Ты предстаешь, святая дева! — 
И с остывающих ланит 
Бегут мгновенно пятна гнева, 
Жар любострастия бежит.

И краски жизни беспокойной, 
С их невоздержной пестротой, 
Вдруг заменяются пристойной, 
Однообразной белизной.

Дружится кроткою тобою 
Людей недружная судьба, 
Ласкаешь тою же рукою 
Ты властелина и раба.

Недоуменье, принужденье, 
Условье смутных наших дней, 
Ты всех загадок разрешенье, 
Ты разрешенье всех цепей.
Стихотворение подверглось обсуждению в пушкинском кругу. П. А. Вяземский писал жене 19 декабря 1828 года: «Твоя критика на Баратынского слишком христианская, а в его стихах нет философии христианской: он на смерть смотрит совсем не христианскими глазами. И потому примеры, приведенные им, не должны казаться неуместными. Фивские братья и Федра тут представители двух идей, двух страстей: ненависти и любви исступленной... Впрочем, чтоб потешить тебя, скажу, что Пушкин с тобой согласен. Я вчера говорил ему и Баратынскому о твоем замечании, мы были одного мнения, а он твоего. Какое же хочешь слово другое, а не пестрота, когда говорится о краске жизни беспокойной, c’est mot рrорrе (это слово точное. — В. К.), и тем слово и разительно, а с прилагательным невоздержной оно полно поэзии». Л. Н. Толстой, включивший стихотворение в свой «Круг чтения», напротив, говорил, что у Баратынского «отношение к смерти правильное и христианское...». 
      Прям — дательный падеж от слова «пря» (распря, спор).

      «Слыхал я, добрые друзья...» — Печаталось под заглавием «Бесенок». Баратынский писал Дельвигу, сообщая о написанном стихотворении: «...ежели незатейливое творение, то заглавие задорно». 
      Кому душою поклонился За деньги старый Громобой... — В балладе Жуковского «Двенадцать спящих дев» Громобой продал душу дьяволу Асмодею.

      При посылке «Бала» С. Энгельгардт. — Написано на экземпляре отдельного издания поэмы «Бал» и адресовано Софье Львовне Энгельгардт (1811—1884), свояченице (сестре жены) Баратынского и с 1837 года жене его друга Н. В. Путяты.

      «По замечанью моему...» — Печаталось под заглавием «В альбом» и находилось в альбоме поэтессы Каролины Карловны Павловой, урожденной Яниш (1807—1894). По-видимому, к ней и обращено. К. К. Павлова считала Баратынского своим «крестным отцом» в поэзии и переводила его стихотворения на немецкий язык.

      Княгине З. А. Волконской. — Печаталось под заглавием «Княгине З. А. Волконской на отъезд ее в Италию». Зинаида Александровна Волконская, урожденная Белосельская-Белозерская (1792—1862), — блестящая красавица, поэтесса, певица и композитор. В 1829 году уехала в Италию, где перешла в католичество и, как оказалось, навсегда рассталась с Россией. 
      Под Авзонийский небосклон... — т. е. в Италию, которую в древности часто называли Авзонией. 
      Октавы Тассовы звучат... — Имеется в виду поэма «Освобожденный Иерусалим» итальянского поэта Торквато Тассо (1544—1595), написанная октавами. 
      Рафаэль — итальянский живописец Рафаэль Санти (1483—1520). 
      Капитолий — холм с храмом Юпитера (один из семи, на которых стоит Рим), центр политической и культурной жизни Древнего Рима. 
      Капитолий Коринны — здесь: салон, общество высокоодаренной женщины; Волконскую именовали «Северной Коринной».

      «Хвала, маститый наш Зоил!» — Печаталось под заглавием «Yсторическая Епiграмма». Направлена пpoтив М. Т. Каченовского, в журнале которого «Вестник Европы» буквы «Y» и «i» печатались в словах греческого происхождения. В первопечатной редакции Баратынский воспользовался этой странностью М. Т. Каченовского и опубликовал по принятой им орфографии всю эпиграмму. Тем самым он сразу указал на адресата и высмеял его устаревшие вкусы. Поводом для создания эпиграммы явились статьи критика Н. И. Надеждина (1804—1856), опубликованные в «Вестнике Европы» и содержавшие резко критические отзывы о сочинениях Пушкина, Баратынского (отсюда «наш Зоил») и других поэтов. 
      Зоил (IV в. до н. э.) — грамматик и ритор, преследовавший мелочной критикой сочинения Гомера; нарицательное имя злобного и придирчивого критика. 
      Когда-то Дмитриев бесил... — В 1806 году М. Т. Каченовский опубликовал рецензию на третью часть «Сочинений и переводов» поэта-сентименталиста И. И. Дмитриева (1760—1837). 
      Бесил Жуковский... — В 1818 году В. А. Жуковский выпустил сборник «Fur Wenige. Для немногих», подвергшийся нападкам со стороны журнала «Вестник Европы». За Жуковского в 1819 году вступился П. А. Вяземский, написав две эпиграммы («Вписавшись в цепь Зоилов строгих...» и «Чтоб полный смысл разбить в творениях певца...»), метившие, по-видимому, также в М. Т. Каченовского.

      Эпиграмма («Поверьте мне, Фиглярин-моралист...»). — Печаталось вместе с эпиграммой А. С. Пушкина «Не то беда, Авдей Флюгарин...». Направлена против Ф. В. Булгарина, выпустившего в 1829 году «нравственно-сатирический» роман «Иван Выжигин», наполненный банальными нравоучительными сентенциями. Баратынский в письмах пренебрежительно отзывался о романе, называя его «глупостью». Об эпиграмме Баратынского упомянул М. П. Погодин в письме к С. П. Шевыреву от 18 апреля 1829 года: «Баратынский написал презлую эпиграмму на него: „Б<улгарин> уверяет нас, что красть грешно, красть стыдно”».

      «Что пользы нам от шумных ваших прений?» — Печаталось под заглавием «Эпиграмма». Во всех публикациях, кроме издания 1835 года, печаталось: «Что пользу нам...» Вероятно, в издании 1835 года вкралась опечатка, которую устраняем. Написано по поводу непристойной журнальной перебранки (1829) между издателем «Московского телеграфа» Н. А. Полевым (1796—1846) и поэтом, переводчиком, критиком, издателем альманаха «Галатея» С. Е. Раичем (1792—1855), которая возмущала современников. 14 апреля 1830 года Д. В. Давыдов писал А. Н. Бахметьеву: «Вы также пишете о журнальной нашей брани. Я совершенно согласен с Вяземским, точно надо перчатки надевать для чтения сих листов. Баратынский сделал на эту брань прекрасную эпиграмму, вот она: „Что пользы нам от шумных ваших прений?..” и т. д.».

      К. А. Свербеевой. — Печаталось под заглавием «В альбом отъезжающей». Адресовано Екатерине (Катерине) Александровне Свербеевой (1808—1892), жене литератора Д. Н. Свербеева, близкого к московскому кругу Киреевских-Елагиных.

      «Не ослеплен я музою моею...» — Печаталось под заглавием «Муза». В. Г. Белинский писал: «Нельзя вернее и беспристрастнее охарактеризовать безотносительное достоинство поэзии г. Баратынского, как он сделал это сам в следующем прекрасном стихотворении...» Критик привел полный текст стихотворения.

      «Когда печалью вдохновенный...» — Печаталось под заглавием «Подражателям».

      Отрывок. — Печаталось под заглавием «Сцена из поэмы „Вера и неверие”». Замысел поэмы не был полностью осуществлен. Слова заключительного монолога, завершившего диалог («В смиренье сердца надо верить И терпеливо ждать конца»), высечены на надгробном памятнике Баратынского на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры в Петербурге.

      «Чудный град порой сольется...» — Печаталось под заглавием «Чудный град».

      Эпиграмма («В восторженном невежестве своем...»). — Направлена против Н. А. Полевого, который в 1829 году начал критику «Истории Государства Российского» Н. М. Карамзина. Совсем недавно Н. А. Полевого и Баратынского связывали дружеские отношения (на экземпляре книги «Стихотворения Евгения Баратынского» (М., 1827), хранящемся в Музее книги Российской государственной библиотеки, есть надпись: «Николаю Алексеевичу Полевому от преданного ему Баратынского»), но к 1829 году Баратынский, как и весь пушкинский круг, уже был враждебно настроен к журналу «Московский телеграф» и самому критику. 
      На свой аршин он славу нашу мерит... — Намек на купеческое происхождение и недостаточные исторические познания Н. А. Полевого, который тем не менее не постеснялся критиковать писателя, принесшего славу русской литературе.

      «Своенравное прозванье...» — Обращено к жене поэта, Анастасии (Настасье) Львовне Боратынской. 
      Своенравное прозванье... — Как отметил М. Л. Гофман, в домашнем быту «своенравное прозванье» «переводится на язык прозы словом „Попинька”». Этим именем Баратынский называл Настасью Львовну в письмах.

      Эпиграмма («Он вам знаком. Скажите, кстати...»). — Направлено против Н. А. Полевого и вызвано его памфлетом «Утро в кабинете знатного барина», в котором пародировалось стихотворение А. С. Пушкина «К вельможе».

      Эпиграмма («Писачка в Фебов двор явился...»). — Направлено против Н. А. Полевого, нападавшего на Пушкина и поэтов его круга. В ответ Баратынский обратил к Полевому стихотворения «В восторженном невежестве своем...», «Он вам знаком. Скажите, кстати...» и комментируемую эпиграмму, которую Н. А. Полевой пародировал в эпиграмме «Пришел поэт и пущен на Парнас...», подписанной «Гамлетов» с явным намеком на Баратынского. По поводу этой стихотворной полемики Пушкин писал: «Является колкое стихотворение (имеется в виду эпиграмма Баратынского. — В. К.), в коем сказано, что Феб, усадив было такого-то, велел его после вывести лакею, за дурной тон и заносчивость, нестерпимую в хорошем обществе, — и тотчас в ответ явилась эпиграмма (имеется в виду эпиграмма Полевого. — В. К.), где то же самое пересказано немного похуже, с надписью „сам съешь”». 
      Надоумко — литературный псевдоним Н. И. Надеждина, также отрицательно относившегося к Пушкину и самому Баратынскому, но в это время уже враждовавшего с Полевым и резко полемизировавшего с литературно-эстетической программой его журнала «Московский телеграф».

      «Хотя ты малый молодой...» — Печаталось под заглавием «Эпиграмма». Адресат не установлен. А. М. Песков привел свидетельство М. П. Погодина, которому прочел эпиграмму Пушкин и который принял ее на свой счет.

      С. Л. Энгельгардт. — При жизни Баратынского не было опубликовано. Напечатано И. С. Тургеневым в журнале «Современник» (1854, т. 47, № 10, с. 194). Посвящено Софье Львовне Энгельгардт (см. примеч. к стихотворению «При посылке „Бала” С. Э<нгельгардт>»).

      «Люблю я красавицу...» — Печаталось под заглавием «Лазурные очи».

      «Не славь, обманутый Орфей...» — Печаталось под заглавием «Мой Элизий». Навеяно смертью А. А. Дельвига (14 января 1831 г.), которую Баратынский пережил тяжело. «Баратынский болен с огорчения», — сообщал Пушкин П. А. Плетневу. Сам поэт писал тому же адресату: «Потеря Дельвига для нас незаменяема. Милый мой, потеря Дельвига нам показала, что такое невозвратно прошедшее, которое мы угадывали печальным вдохновением, что такое опустелый мир, про который мы говорили, не зная полного значения наших выражений». Стихотворение впервые было напечатано в альманахе «Северные цветы на 1832 год», изданном Пушкиным в пользу семьи Дельвига. 
      Вода забвенья — Лета (см. Словарь).

      «Бывало, отрок, звонким кликом...» — Заключительное стихотворение сборника 1835 года. Послано поэту И. М. Языкову в письме. Л. Г. Фризман полагает, что в послании Н. М. Языкова «Е. А. Баратынскому» «есть строки, которые можно воспринять как ответ на данное стихотворение:
Не медли, друг и брат! Судьбу твою решила
Поэзия. О будь же верен ей всегда! 
Она одна тебе прибежище и сила, 
Она твой крест, твоя звезда».
      «В дни безграничных увлечений...» — Печаталось под заглавием «Элегия». Баратынский перевел ее на французский язык под названием «L’Harmonie» («Гармония»). 
      Алкал безумец молодой... — Автоцитата из поэмы «Цыганка» («Наложница»).

      «Где сладкий шепот...» — При жизни Баратынского не печаталось. Поэтом был сделан прозаический перевод на французский язык.

      Н. М. Языкову («Языков, буйства молодого...»). — Адресат послания — поэт Николай Михайлович Языков (1803—1846), с которым Баратынский сблизился в конце 1820-х годов. Посылая стихотворение Н. М. Языкову, Баратынский сопроводил его словами: «Вот тебе, милый Языков, несколько нескладных рифм, которые, однако ж, показывают, что я <о> тебе думал». 
      Я познакомился с тобой... — В стихотворении речь идет не о знакомстве, которое состоялось 12 июня 1824 года, а о дружеском сближении, которое произошло после переезда Языкова в Москву в 1829 году.

      «Храни свое неопасенье...» — Обращено, по-видимому, к неизвестной нам воспитаннице Смольного института (в списке стихотворений, принадлежавшем жене поэта, имело заглавие «Монастырка»), преобразованного в учебное заведение из бывшего женского монастыря и помещавшегося в том же здании. В Смольном воспитывалась мать поэта, Александра Федоровна.

      «Мой неискусный карандаш...» — Записано в альбоме С. Л. Энгельгардт рядом с рисунком поэта, на котором изображен финский пейзаж.

      «Дитя мое, — она сказала...» — Печаталось под заглавием «Кольцо.  С. Э — т». Написано по поводу подаренного женой Баратынского, Анастасией Львовной, кольца Софье Львовне, ее сестре.

      «К чему невольнику мечтания свободы?» — Баратынский перевел это стихотворение на французский язык под названием «Soumission» («Покорность»).

      «О, верь: ты нежная, дороже славы мне». — Обращено к Анастасии Львовне Боратынской, жене поэта.

      «Есть милая страна, есть угол на земле...» — Навеяно воспоминаниями о посещениях в 1826 году подмосковного имения Мураново, принадлежавшего генерал-лейтенанту Льву Николаевичу Энгельгардту (1766—1836), на дочери которого был женат Баратынский. С 1836 года, после смерти Л. Н. Энгельгардта, управление имением перешло к Баратынскому. По его проекту был построен дом. Н. А. Обухова вспоминала: «Бабушка часто рассказывала нам, как он любил родину, русскую природу и как увлекался хозяйством. <...> Мой дед проявлял живейший интерес к земледелию, садоводству, огородничеству, занимался устройством лесопилки у себя в деревне». После кончины Баратынского Мураново на некоторое время пришло в упадок. Побывавший там Н. В. Путята писал жене о «грустных и унылых чувствах, которые возбуждает это место. Тут все живо напоминает покойного Евгения. Все носит светлые труды его работ, его дум, его предположений на будущее. В каждом углу, кажется, слышим и видим его. Я не могу удалить из памяти его стихи: „Тут не хладел бы я и в старости глубокой”». 
      В садах Армидиных... — Здесь: в сетях любви. 
      Армида — волшебница из поэмы Т. Тассо «Освобожденный Иерусалим» — очаровала своего возлюбленного Ринальдо в саду. 
      Я помню ясный, чистый пруд... — Описание усадьбы в стихотворении очень точное; в то время, когда писалось стихотворение, недалеко от усадьбы находился пруд с тремя островками, покрытыми зеленью. 
      Она, которой нет... — Речь идет о Наталье Львовне Энгельгардт, свояченице Баратынского, умершей от чахотки в 1826 году.

      Языкову  («Бывало,  свет позабывая...»). — Навеяно  посланием Н. М. Языкова, обращенным к И. В. Киреевскому («Поэт, вхожу я горделиво...»), где есть следующие стихи:
Не в том вся жизнь и честь моя,
Что проповедую науку
Свободно-шумного житья
И сильно-пьяного веселья —
Ученье младости былой.
Близка пора: мечты похмелья
Моей камены удалой
Пройдут; на новую дорогу
Она свой глас перенесет
И гимн отеческому Богу
Благоговейно запоет,
И древность русскую, быть может,
Начнет она провозглашать.
По поводу послания Языкова Баратынский писал Киреевскому: «Языков расшевелил меня своим посланием... Как цветущая его муза превосходит наши бледные и хилые! У наших — истерика, а у ней настоящее вдохновение!» Посылая Н. М. Языкову письмо от 7 января 1832 года с текстом стихотворения, Баратынский сопроводил его следующими словами: «Вот что внушило мне твое послание, исполненное свежести, и красоты, и грусти, и восторга. Мало одного таланта, чтобы писать по-своему, надо быть вдохновенным сердцем и наличною жизнию. Только твои стихи расшевеливают мне душу. Твои студенческие элегии дойдут до потомства; но ты прав, что хочешь избрать другую дорогу. С возмужалостью поэта должна мужать и его поэзия, без того не будет истины и настоящего вдохновения». 
      Венчалась гроздьем и плющом... — т. е. вакхическими атрибутами. 
      Дай диадиму и порфиру... — т. е. облачи в царские одежды (диадема и порфира — корона и пурпуровая мантия, знаки царского достоинства). 
      ...хулитель твой... — По всей видимости, Н. А. Полевой, обвинявший Языкова в бессодержательности и пустом удальстве.

      Мадона. — Возможно, отзвук на поздние баллады Жуковского, о которых Баратынский писал: «Я получил баллады Жуковского. В некоторых необыкновенное совершенство слога и простота, которую не имел Жуковский в прежних его произведениях. Он мне даже дает охоту рифмовать легенды». Предполагают, что такой рифмованной легендой и было стихотворение «Мадона». 
      Пиза — город в Италии, где находится знаменитая башня. 
      Корреджий — Антонио Корреджо (наст. фамилия — Аллегри; ок. 1489—1534), итальянский художник; его «Мадонны» отличались очарованием и особенной теплотой чувства.

      «Кто непременный  мой  ругатель?» — Посылая   стихотворение  И. В. Киреевскому для журнала «Европеец», Баратынский писал: «Вот тебе в заключение эпиграмма, которую должно напечатать без имени». Направлена против Н. А. Полевого, который дал уничтожающий отзыв о поэме Баратынского «Цыганка» («Наложница»), «предав» тем самым прежнюю общую приверженность романтическим идеям и совпав с «отрицателем» романтизма Н. И. Надеждиным.

      На смерть Гёте. — Написано под впечатлением известия о смерти Гёте, который скончался 22 марта 1832 года. 
      Зане — потому что, ибо.

      Н. Е. Б... — При жизни Баратынского не печаталось. Опубликовано И. С. Тургеневым в журнале «Современник» (1854, т. 47, № 10, с.155). Адресат стихотворения неизвестен.

      К. А. Тимашевой. — Обращено к Екатерине (Катерине) Александровне Тимашевой (1798—1881), поэтессе, московской красавице.

      «Я посетил тебя, пленительная сень...» — Печаталось под заглавием «Запустение. Элегия». Предполагают, что после издания 1835 года стихотворение подверглось правке (65-я строка стала читаться: «Где я наследую несрочную весну»), однако доказательных документальных данных не обнаружено. Навеяно воспоминаниями о посещении осенью 1833 года родового имения Мара Тамбовской губернии, где Баратынский родился и где провел детские годы. 
      ...заглохший Элизей... — здесь: когда-то богатое, а теперь пришедшее в упадок родное гнездо. 
      Он не был мыслию, он не был сердцем хладен... — Речь  идет об отце поэта,  генерал-лейтенанте  Абраме  Андреевиче  Боратынском (1767/68—1810); имение Мара было пожаловано ему Павлом I в 1796 году. Поселившись там после отставки, он превратил Мару в цветущую усадьбу, проявив при этом большой вкус и чувство изящного. По проектам А. А. Боратынского в саду были сооружены беседки, мостики, гроты, каскады, проложены аллеи и тропы. 
      Прияла прах его далекая могила... — Отец поэта умер в Москве и похоронен в Спасо-Андрониковом монастыре.

      «Вот верный список впечатлений...» — Предназначалось в качестве стихотворного предисловия к изданию стихотворений 1835 года, но напечатано не было.

      Звезды. — Стихотворение (без заглавия) было вписано в цензурный экземпляр сборника «Сумерки», но затем снято, по-видимому, самим автором, поскольку в составе «Сумерек» не появилось. На этом основании печатаем с восстановлением заглавия по первой публикации в альманахе «Утренняя заря на 1840 год». 
      Моэт,  Аи — марки шампанского.

      «На все свой ход, на все свои законы». — Критика Москвы в стихотворении сложилась под влиянием благоприятного впечатления от Петербурга, где Баратынский был зимой 1840 года.

      «Спасибо злобе хлопотливой...» — При жизни Баратынского не печаталось. Опубликовано в «Русской беседе» со следующим комментарием П. И. Бартенева: «Живя в Москве, Баратынский несколько месяцев сряду не мог ничего писать и все жаловался на скуку. Вдруг журнальные рецензии, в которых почти никогда не отдавалось должной цены его произведениям, или какие-то другие неприятности, пробудили его из этого усыпления. Он снова и деятельно принялся за работу, а когда его спросили, отчего произошла в нем такая быстрая перемена, он отвечал прилагаемым осьмистишием, случайно уцелевшим в памяти одной дамы, которая была коротко знакома с Баратынским». 
      Летийские струи — см. Лета (Словарь). 
      Как богоизбранный еврей, Остановили на закате Вы солнце юности моей! — Имеется в виду Иисус Навин, который, возглавляя битву иудеев с филистимлянами, по библейскому преданию, остановил солнце и луну, не заходившие, пока филистимляне не были уничтожены: «И остановилось солнце, и луна стояла, доколе народ мстил врагам своим» (Книга Иисуса Навина, 10,13). 
      Флакк — Гораций Флакк Квинт (65—8 гг. до н. э.), римский поэт; воспевал любовь, дружбу, молодость и был знаменит сатирами.
ИЗ СБОРНИКА «СУМЕРКИ»
      «Сумерки» — последний прижизненный сборник стихотворений Е. А. Баратынского. Посылая его П. А. Плетневу, поэт писал, что «почти все пьесы были уже напечатаны; собранные вместе, они должны выражать общее направление, общий тон поэта».

      Князю Петру Андреевичу Вяземскому. — Печаталось под заглавием «К князю П. А. Вяземскому». В «Сумерках» посвящение-послание было набрано курсивом и вынесено на шмуцтитул в знак посвящения адресату всего сборника. После выхода «Сумерек» Баратынский писал Вяземскому: «Это небольшое собрание стихотворений предано тиснению почти, едва ли не единственно для того, чтобы воспользоваться позволением вашим напечатать посвящение. Примите то и другое с обычным вашим благоволением к автору». Обращаясь к Петру Андреевичу Вяземскому (1792—1878), Баратынский демонстрировал свою приверженность поэтическим принципам пушкинского круга. 
      Да скоро минет скорбный час! — Имеется в виду болезнь дочери Вяземского, Прасковьи Петровны (ум. в 1835 г.); когда писалось стихотворение (1834) Вяземский в связи с болезнью дочери находился за границей. 
      Звезда разрозненной плеяды! — Это определение равно относится и к Вяземскому, и к самому Баратынскому, так как оба принадлежали к пушкинской плеяде поэтов и оба в 1830-е годы находились в общественно-литературной изоляции, утратив былое влияние на литературную жизнь; сама же «пушкинская плеяда» перестала существовать как единение поэтов.

      Последний поэт. — Печатается по экземпляру «Сумерек» с поправками Баратынского (собрание К. В. Пигарева). Стихотворение представляет собой поэтический манифест, в котором провозглашена несовместимость поэзии, искусства вообще с промышленным, меркантильным, материалистическим «железным веком». Стихотворение было переведено автором на французский язык. 
      Вновь Эллада ожила... — Речь идет о современной поэту Греции, сбросившей турецкое иго в 1830 году и ставшей самостоятельным государством. 
      Понт (гр.) — море. 
      ... свет Уж праздного вертепа не являет... — Баратынский хочет сказать, что в мире не осталось места, где сохранилась бы не тронутая «промышленными заботами» природа, где сохранилось бы уединенное место для человека, который хотел бы предаться творческому отдыху, мечтательной праздности и вдохновению. 
      Сафо (Сапфо; VI в. до н. э.) — древнегреческая поэтесса; по преданию, бросилась с Левкадской скалы из-за безнадежной любви к юноше Фаону.

      «Предрассудок! он обломок...» — Печаталось под заглавием «Предрассудок». Баратынский перевел стихотворение на французский язык.

      Новинское. — Печаталось под заглавием «А. С. П<ушкин>у». Стихотворение посвящено А. С. Пушкину и навеяно его первым, после Михайловской ссылки, появлением (осенью 1826 г.) на Новинском бульваре, популярном месте гуляний московского света. Образ Пушкина тогда же запечатлели и другие поэты.

      Приметы. — В стихотворении воплощена характерная для Баратынского мысль: чем глубже человек погружается в познание природы, тем более удаляется от нее, потому что, познавая умом природный механизм, он не совершенствует душу, сердце и становится неспособным понять ее дух.

      «Всегда и в пурпуре и в злате...» — Кому посвящено стихотворение, не установлено. Баратынский перевел его на французский язык под названием «Crepuscule» («Сумерки»).

      «Увы! Творец не первых сил!» — Эпиграмма направлена против исторического романиста Ивана Ивановича Лажечникова (1792—1869), роман которого «Басурман» (1838) был напечатан по необычной орфографии. 
      Неаполь возмутил рыбарь... — Имеется в виду рыбак Мазаньелло (фамилия образована путем стяжения наст. имени и фамилии — Томмазо Аньелло; 1620—1647), который в 1647 году поднял в Неаполе восстание против испанского владычества, захватил власть, но затем добровольно отказался от нее и удалился в свою хижину. Хотя Мазаньелло, как считают, проявлял признаки безумия, вице-король опасался его влияния на восставших, и 16 июля Мазаньелло был убит. Эти эпизоды нашли отражение в опере «Немая из Портичи» (1828) французского композитора Даниэля Франсуа Обера (1782—1871), шедшей в 1830-е годы на петербургской сцене.

      Недоносок. — Последний стих был запрещен цензурой и напечатан в искаженном виде: «В тягость твой простор, о вечность!» Слово «недоносок», как отметил Б. В. Томашевский, употреблено в качестве перевода с французского (avorton) и означает «рожденный до срока» и «мертворожденный».

      Алкивиад (451—404 гг. до н. э.) — выдающийся афинский государственный деятель и древнегреческий полководец, племянник Перикла и воспитанник философа Сократа; отличался чрезвычайной самовлюбленностью, самонадеянностью и властолюбием; эти качества определили его бурную драматическую судьбу: он то подвергался гонениям, то становился кумиром сограждан. Жизнь Алкивиада описана Плутархом, Фукидидом и другими античными авторами. Она послужила темой драмы Шекспира «Тимон Афинский».

      Ропот. — Печаталось первоначально без заглавия. В стихотворении, как полагают комментаторы, отразилось резкое неприятие Баратынским славянофильских взглядов (на это видят намек в стихах: «Ты из мечтателя мирного, нег европейских питомца, Дикого скифа творишь, жадного смерти врага»). Охлаждение к бывшим приятелям из славянофильской среды (И. В. Киреевский, Н. М. Языков, А. С. Хомяков, С. П. Шевырев) началось еще во второй половине 1830-х годов. Ко времени появления славянофильского журнала «Москвитянин» (1841) взаимное отчуждение было полным. Причины до сих пор не выяснены. Так или иначе, в новом журнале Баратынский не напечатал ни одного стихотворения, а славянофилы в «Москвитянине» «не заметили» смерти поэта и не отозвались на нее. П. А. Плетнев писал Я. К. Гроту: «В „Москвитянине” не сказали ни слова о Баратынском: такова злость литературных партий».

      Мудрецу. — Печаталось вместе со стихотворением «Все мысль да мысль!..» под общим заглавием «Антологические стихотворения». Стих 3-й из-за возражений цензуры был заменен: «Нам, изволеньем Зевеса брошенным в мир коловратный».

      «Филида с каждою зимою...» — При представлении рукописи в цензуру первый стих читался: «Филида с каждою весной...»
      Филида — условно-поэтическое имя; здесь под ним подразумевается Елизавета Михайловна Хитрово (1783—1839), дочь М. И. Кутузова, хозяйка известного салона, близкая приятельница Пушкина; она имела слабость даже в пожилом возрасте обнажать свои плечи, знаменитые красотой. Стихотворение, по-видимому, было написано после смерти Е. М. Хитрово. Это дало возможность Баратынскому решить комическую тему в трагическом ключе.

      «Были бури, непогоды...» — Печаталось вместе с другими стихотворениями под общим заглавием «Антологические стихотворения».

      «На что вы, дни! Юдольный мир явленья...» — Баратынский перевел стихотворение на французский язык под заглавием «Les Redites» («Повторения»). 
      Юдольный — здесь: земной.

      Коттерие. — Стихотворение не было пропущено цензурой, но находилось в составе сборника «Сумерки», представленного в нее. Обращено против славянофилов, которых Баратынский (письмо к Н. В. Путяте) называл «организованной  коттерией». К письму  есть  важная  приписка А. Л. Боратынской, жены поэта: «Баратынский упоминает в этом письме о коттерии московских литераторов, которая вредно действовала на его нежную, раздражительную душу». Какое влияние развивало в нем подозрения, и были ли они болезненными снами воображения или не вовсе снами, как он сам выразился, — здесь не место это разбирать: «Сумерки», изданные в  1842 г., носят многие следы мрачных впечатлений, полученных им в это время». Баратынский перевел стихотворение на французский язык. Заглавие стихотворения — «Коттерие», по-видимому, написанное русскими буквами французское слово coterie, означающее: кружок, шайка заговорщиков, пользующихся неблаговидными методами. 
      «Аминь, аминь, — вещал он вам, — где трое Вы будете — не буду с вами я». — Переделка с обратным смыслом евангельского изречения: «Истинно, истинно говорю вам, где двое или трое соберутся во имя Мое, там Я среди них» (Мф. 18, 20).

      Ахилл. — В стихотворении проявилась убежденность Баратынского в том, что человек, даже обреченный изначально на земные физические и духовные страдания, на вечную борьбу с дьявольскими силами, останется неуязвим и невредим, если обретет «живую веру» в божественные идеалы.

      «Сначала мысль, воплощена...» — Стихотворение написано в то время, когда в среде русских литераторов в связи с распространением прозы развернулась полемика о сравнительных достоинствах поэзии и прозы. Одни литераторы отстаивали преимущества прозы, другие — поэзии. Одни считали, что поэзия — пустая, никчемная и праздная забава, другие писали, что проза слишком растянута и дрябла, что ей не хватает краткости и силы. Баратынский стоял на стороне тех, кто ставил поэзию выше прозы, и полагал, что современная ему проза не создает новые характеры, а приспосабливает открытые поэзией к вкусам толпы. На этом основании он связывал бурное развитие прозы с упадком общественного самосознания и словесной культуры. Стихотворение встретило грубую критику со стороны Н. А. Полевого, который наряду с О. И. Сенковским также явился «отрицателем» поэзии: «Не плодя журнальной полемики, как не сказать, что такие стихи, как искушенная жена, как темная дева, не подъемлют и не воплощают никакой мысли, кроме одной только: зачем писать стихи, если время их для нас прошло?» Крайне противоречивыми были и отзывы В. Г. Белинского.

      «Еще, как патриарх, не древен я; моей...» — Печаталось вместе с другими стихотворениями под общим заглавием «Антологические стихотворения». Адресат стихотворения неизвестен (список А. Л. Боратынской озаглавлен «К. Г.»). 
      Главы не умастил таинственный елей... — Имеется в виду библейский рассказ (Ветхий Завет, Первая книга Царств, 16, 13) о том, как пророк Самуил помазал пастуха Давида как Божьего избранника, будущего царя и пророка («И взял Самуил рог с елеем и помазал его среди братьев его, и почивал Дух Господень на Давиде с того дня и после...»). 
      Непосвященных рук бездарно возложенье! — Баратынский хочет сказать, что не был помазан таинственным елеем и не был богоизбранным, а потому его благословение с возложением рук не имеет силы (возложение рук — символический жест посвящения в сан священника; здесь речь идет о «деве», входящей в жизнь, и потому благословение не может иметь атрибутов таинства и нести сакральный смысл).

      «Толпе тревожный день приветен, но страшна...» — Баратынский перевел стихотворение на французский язык под заглавием «Soucis materiels» («Материальные заботы»).

      «Здравствуй, отрок сладкогласный!» — Обращено к сыну поэта, Льву Евгеньевичу Боратынскому (1829—1906) «по поводу его первой стихотворной этюды», как свидетельствовал младший сын Николай.

      «Что за звуки? Мимоходом...» — Печаталось под заглавием «Vanitas vanitatum» («Cyeтa cyeт»). 
      Художник — здесь: ремесленник, поденщик в искусстве. 
      Горний клир — небесный хор.

      «Все мысль да мысль! Художник бедный слова!» — Печаталось вместе со стихотворением «Мудрецу» под общим заглавием «Антологические стихотворения». Баратынский перевел стихотворение на французский язык под заглавием «Pas d’Oubli» («Забвенья нет»).

      Скульптор. — В основу стихотворения лег древнегреческий миф о Пигмалионе и Галатее (см. Словарь).

      Осень. — Последние строфы, по признанию Баратынского, писались под впечатлением известия о гибели Пушкина; в них символически — в образе «утекающей» с неба в бездонность «звезды» — нарисована трагическая для Баратынского потеря. 
      Брашна — кушанья. 
      Клас — колос.

      «Благословен, святое возвестивший!» — Печаталось вместе с другими стихотворениями под общим заглавием «Антологические стихотворения». В стихотворении сопоставлены два предания: о Ньютоне, открывшем благодаря падению яблока закон всемирного тяготения, и о Еве, вкусившей по наущению дьявола яблоко и познавшей грех. Баратынский утверждает сложность любого душевного движения и нравственную оправданность постижения как сферы «сияния», так и области «тьмы».

      Рифма. — Баратынский перевел стихотворение на французский язык. 
      Когда на играх Олимпийских... — Цитата из стихотворения К. Н. Батюшкова «К творцу „Истории Государства Российского”». 
      Мусикийские — музыкальные, поэтические. 
      Оратор восходил... Вития властвовал... — Сцена навеяна рассказом древнегреческого историка Фукидида о чтении на Олимпийских играх своей истории Геродотом (историка у Баратынского заменили оратор и поэт). 
      Народную фортуну... — здесь: судьбу, участь. 
      Горний мир — небесный, возвышенный. 
      Подобно голубю ковчега... — Имеется в виду библейский рассказ о го-лубе, которого Ной во время всемирного потопа выпустил из ковчега. «Голубь возвратился к нему в вечернее время, и вот, свежий масличный лист во рту у него, и Ной узнал, что вода сошла с земли» (Книга Бытие, 8, 11).

      С книгою «Сумерки» С. Н. К<арамзиной>. — Обращено к Софье Николаевне Карамзиной (1802—1856), дочери Н. М. Карамзина, с которой Баратынский познакомился в 1840 году и в доме которой встречался с прежними друзьями — Жуковским, Вяземским, Плетневым.

      На посев леса. — При жизни Баратынского не печаталось. В стихотворении отражен факт биографии поэта: осенью (а не весной, как в стихотворении) 1842 года Баратынский сажал деревья в мурановской роще. Этим биографическим эпизодом навеяно стихотворение, в котором явственны глухие намеки на вражду недавних друзей. 
      Праг — порог. 
      ...сокрытый ров изрыв... — Имеется в виду библейское выражение: «Рыл ров, и выкопал его, и упал в яму, которую приготовил» (Псалтирь, пс. 7, 16). Поясняя это выражение и смысл всего стихотворения, П. А. Плетнев писал Я. К. Гроту: «У Баратынского „сокрытый ров” означает намек на разные пакости, которые в Москве делали ему юные литераторы, злобствуя, что он не делит их дурачеств. <...> „Свои рога” есть живописное изображение глупца в виде рогатой скотины. Все последние четыре стиха оттого непонятны, что я не припечатал объяснения, бывшего в подлиннике. Баратынский это писал, насадивши дубов и елей, которую и называет здесь дитятей поэзии таинственных скорбей, выражая последними словами мрачное расположение души своей, в каком он занимался и до которого довели его враги литературные». 
      Хрящ — здесь: почва, поприще.

      «Когда твой голос, о поэт...» — Последнее стихотворение, напечатанное при жизни поэта. 
      ...но сложится певцу Канон намеднишним зоилом, Уже кадящим мертвецу, Чтобы живых задеть кадилом. — В этих словах Баратынский имел в виду современную ему критику, которая в середине 1830-х годов при жизни Пушкина неодобрительно отзывалась о его творчестве, а после гибели стала хвалить на все лады, одновременно используя похвалу Пушкину как хулу на живых поэтов, в том числе Баратынского, и преследуя их несправедливыми оценками.

      «Небо Италии, небо Торквата...» — По воспоминаниям Н. В. Путяты, «Италия более прочих стран привлекала поэта... Однажды, еще в Москве, он воскликнул экспромтом: „Небо Италии, небо Торквата...” и т. д.». Однако, к какому времени жизни в Москве относится экспромт, — неизвестно. Вероятнее всего, он создан в сентябре 1843 года перед отъездом в Италию, хотя есть и другие предположения. 
      Торвато — Торквато Тассо.

      «Когда, дитя и страсти и сомненья...» — Обращено  к  жене поэта, А. Л. Боратынской. Написано в Париже. Баратынский перевел стихотворение на французский язык.

      Пироскаф. — Опубликовано с пометой «Средиземное море, 1844». Написано на пароходе во время морского переезда из Марселя (Франция) в Италию, но опубликовано уже после смерти поэта. 
      Пироскаф (гр.) — пароход. 
      С детства влекла меня сердца тревога В область свободную влажного бога... — В письме к матери, А. Ф. Боратынской, юный Баратынский в середине 1810-х годов писал: «В самом деле, я чувствую, что мне всегда нужно что-либо опасное, чтобы меня занимало, — иначе я скучаю. Представьте себе, милая маменька, грозную бурю и меня, стоящего на палубе, как бы повелевающего разъяренному морю, доску между мною и смертью, морских чудовищ, дивящихся чудесному орудию, — произведению человеческого гения, повелевающего стихиями». 
      Ливурна — Ливорно, порт в Италии.

      Дядьке итальянцу. — Последнее стихотворение Баратынского (29 июня 1844 г. он скончался). Посвящено памяти покойного воспитателя и домашнего учителя Баратынского в детские годы (с 1805 г.) Жьячинто (Джачинто) Боргезе. 
      Беглец  Италии,  Жьячинто... — Джачинто Боргезе эмигрировал из Неаполя после падения республики (1799). Об этих событиях Н. М. Карамзин писал: «Мы не сказали бы ни слова о бедственном Неаполе, если бы он, напоминая ужасы, в то же время не напоминал о славной дисциплине шести тысяч русских, которые спасли его от дальнейших исступлений итальянской злобы». 
      И в край, суровый край, снегами покровенный, Приставший с выбором загадочных картин... — Из Неаполя Боргезе тайно вывез в Россию несколько картин, которые пытался продать русским богачам, но картины не имели спроса. 
      Почтенный... генерал...— Абрам Андреевич Боратынский, отец поэта. 
      Москва нас приняла... — В 1808 году Боратынские переселились из Мары в Москву. 
      Всех макаронщиков тогда узнал я в ней... — т. е. познакомился со всей итальянской колонией в Москве. 
      ...оставив там могилу дорогую, Опять увидели мы вотчину степную...— Имеется в виду могила отца: А. А. Боратынский внезапно скончался в Москве 24 марта 1810 года, после чего осиротевшая семья возвратилась в Мару. 
      ...суворовских солдатов, Входящих вопреки тех пламенных часов... — Русские войска под командованием А. В. Суворова вошли в Италию в 1799 году, несмотря на сопротивление французских пушек замка св. Эльма; в мирное время залп этих орудий возвещал о наступлении полудня. 
      Тебе предстал и он... — Наполеон Бонапарт после битвы при Маренго (14 июня 1800 г.) снова занял Италию. 
      Минутный царь царей, но дивный кондотьери... — Наполеон Бонапарт стал французским императором в мае 1804 года, а в декабре того же года торжественно коронован Папой Пием VII в Париже. 18 марта 1805 года Наполеон принял титул короля Италии и через три месяца на его голову возложили железную корону лангобардских королей; так он уподобился Карлу Великому, императору Священной Римской империи. Однако после Аустерлицкого сражения, согласно Пресбургскому миру, подписанному 26 декабря 1805 года, Священная Римская империя формально перестала существовать. Через несколько лет, в 1814 году, военная система Наполеона рухнула, и Италия обрела независимость от Франции. В словах «дивный кондотьери» содержится противоречивая оценка Наполеона: с одной стороны, он выступает как гениальный полководец, а с другой — как удачливый авантюрист (кондотьери — предводитель-авантюрист наемных военных отрядов Италии эпохи Возрождения). 
      ...ты не забыл серебряные ложки... — Население Италии по приказу Наполеона сдавало свое серебро французам. 
      Едва ты узнику печальному британца Простил военную систему корсиканца. — Баратынский говорит, что Джачинто Боргезе так и не «простил» даже поверженному Наполеону-узнику, сосланному на остров Св. Елены, где он охранялся англичанами, завоеваний Наполеона — полководца и императора, выходца с острова Корсика. 
      В альпийских молниях, приемлемый опалой... — После победоносных сражений возвратившийся в Россию Суворов был враждебно встречен Павлом I и подвергся опале. 
      И Цицеронов дом... — Имеется в виду вилла знаменитого римского оратора, государственного деятеля и писателя Марка Туллия Цицерона (106—43 гг. до н. э.), которая находилась в Формии, на полпути из Рима в Неаполь; там Цицерон был убит. 
      ...злачную пещеру... Где спит великий прах властителя стихов... — Речь идет о пещере близ Неаполя, где был похоронен римский поэт, автор поэмы «Энеида», Публий Вергилий Марон (70—19 гг. до н. э.); согласно преданию, грот с его могилой существует и до сих пор. 
      Где в мраки Тенара открыл он путь Энею... — В поэме Вергилия «Энеида» (VI песнь) троянский царевич Эней спускается в царство мертвых и в садах Элизия встречает отца (мыс Тенар — одно из мест, откуда пролегал, по мифическим представлениям, путь в преисподнюю; там находилась пещера с пропастью, бывшая, как считалось, входом в подземное царство). 
      Марий — римский  полководец  и консул Гай Марий (155—86 гг. до н. э.). 
      Силла — римский полководец, диктатор Луций Корнелий Сулла (138—78 до н. э.). Марий — сторонник народной власти — и Сулла — защитник аристократии — были непримиримыми врагами. 
      Мелезы — мелиссы, многолетние травянистые растения с белыми или желтоватыми цветами и лимонным запахом, дающие эфирное масло. 
      ...даже эти лозы, Чей безымянный лист так преданно обник Давно из божества разжалованный лик... — Речь идет о том, что некогда, в мифологические времена, бога вина и виноделия Бахуса (Вакха; см. Словарь) украшали виноградные лозы и вечнозеленый плющ, но теперь, в наши времена, Бахус уже не является божеством. 
      ...сумрачный поэт, Дитя Британии... — Имеется в виду Байрон, с 1817 по 1823 год живший в Италии.
Поэмы
      Пиры. — Поэма неоднократно переделывалась и во втором издании встретила цензурные препятствия. Печатая поэму вместе с «Эдой», Баратынский предпослал ей эпиграф («Воображение раскрасило тусклые окна тюрьмы Серванта. Стерн»), напоминающий о печальной участи автора — «финляндского изгнанника». Резкость эпиграфа смягчало предисловие: «Сия небольшая поэма писана в Финляндии. Это своенравная шутка, которая, подобно музыкальным фантазиям, не подлежит строгому критическому разбору. Сочинитель писал ее в веселом расположении духа: мы надеемся, что не будут судить его сердито». Тем не менее цензура потребовала изменений. Поэту пришлось переделать стихи 118—119. Вместо:
Она свободою кипит,
Как пылкий ум, не терпит плена...
было напечатано:
Она отрадою кипит,
Как дикий конь, не терпит плена...

«Что говорить мне о новых надеждах, — сетовал В. А. Жуковский в письме П. А. Вяземскому, — когда цензура глупее старого, когда Баратынскому не позволяют сравнивать шампанское с пылким умом, не терпящим плена?» В издании 1835 года искаженные цензурой стихи переправлены:
Как страсть, как мысль, она кипит; 
В игре своей не терпит плена.
Критика поэму хвалила. А. А. Бестужев в обзоре «Взгляд на старую и новую словесность в России» писал: «„Пиры” Баратынского игривы и забавны». За Баратынским с легкой руки А. С. Пушкина утвердилась слава «певца Пиров». В «Пирах» «легкая», эпикурейская тема сливалась с иронической и элегической, и эта особенность в какой-то мере уже предвещала зрелого Баратынского, что уловил В. Г. Белинский: «„Пиры” собственно не поэма, а так — шутка в начале и элегия в конце. Поэт, как будто только принявшись воспевать пиры, заметил, что уже прошла пора и для пиров и для воспевания пиров... У времени есть своя логика, против которой никому не устоять... В „Пирах” г. Баратынского много прекрасных стихов». 
      Соломон — царь объединенного царства Израиля и Иудеи (ок. 965—928 гг. до н. э.), по преданию, мудрец.
       В углу безвестном Петрограда... — Речь идет о дружеских пирушках молодых поэтов, собиравшихся в 1818—1820 годы у П. Л. Яковлева и др. 
      Слепой владычицей сует... — т. е. Фортуной (см. Словарь).

      Эда. — При жизни поэта поэма печаталась и в отрывках, и целиком, но всегда без эпилога, не пропускавшегося цензурой. Впервые полностью, но без эпилога, вместе с поэмой «Пиры». Здесь «Эде» предпослан эпиграф: «On broutte lá ou l’on est attache Proverbe» («Где привязан, там и пасется. Поговорка») и предисловие: «Сочинитель предполагает действие небольшой своей повести в 1807 году, перед самым открытием нашей последней войны в Финляндии.
      Страна сия имеет некоторые права на внимание наших соотечественников любопытною природою, совершенно отличною от русской. Обильная историческими воспоминаниями, страна сия была воспета Батюшковым, и камни ее звучали под конем Давыдова, певца-наездника, именем которого справедливо гордятся поэты и воины.
      Жители отличаются простотою нравов, соединенною с некоторым просвещением, подобным просвещению германских провинций. Каждый поселянин читает Библию и выписывает календарик, нарочно издаваемый в Або для земледельцев.
      Сочинитель чувствует недостатки своего стихотворного опыта. Может быть, повесть его была бы занимательнее, ежели б действие ее было в России, ежели б ход ее не был столько обыкновенен, одним словом, ежели б она в себе заключала более поэзии и менее мелочных подробностей. Но долгие годы, проведенные сочинителем в Финляндии,  и природа финляндская и нравы ее жителей глубоко запечатлелись в его воображении. Что ж касается до остального, то сочинитель мог ошибиться, но ему казалося, что в поэзии две противоположные дороги приводят почти к той же цели: очень необыкновенное и совершенно простое, равно поражая ум и равно занимая воображение. Он не принял лирического тона в своей повести, не осмеливаясь вступить в состязание с певцом „Кавказского пленника” и „Бахчисарайского фонтана”. Поэмы Пушкина не кажутся ему безделками. Несколько лет занимаясь поэзиею, он заметил, что подобные безделки принадлежат великому дарованию, и следовать за Пушкиным ему показалось труднее и отважнее, нежели идти новою собственною дорогою».
      Критика встретила поэму не столь единодушно восторженно, как поэму «Пиры». А. А. Бестужев, не принявший обыкновенного героя, разочарованно писал Пушкину, что «перестал веровать» в талант Баратынского и что «его Эда есть отпечаток ничтожности и по предмету и по исполнению». В этом отношении с ним согласился Ф. В. Булгарин, также признавший «предмет не пиитическим», а рассказ прозаическим и вялым: «Нет ни одной сцены занимательной, ни одного положения поразительного. Скудость предмета имела действие и на образ изложения: стихи, язык в этой поэме не отличные». Кроме того, Булгарин не увидел в поэме морального назидания. Отзыв В. Г. Белинского был двойственен: он отметил «безотносительную неважность» поэмы «в сфере искусства» и одновременно счел ее «написанной прекрасными стихами, исполненной души и чувства». По-иному оценили поэму Н. А. Полевой, И. В. Киреевский, П. А. Плетнев. Н. А. Полевой назвал поэму «мастерским произведением опытного поэта». Для него «Эда» стала «новым блестящим доказательством таланта Баратынского». Он утверждал, что и «обыкновенный предмет» вполне достоин поэзии. А. С. Пушкин был недоволен ни критикой поэмы, ни защитой ее Н. А. Полевым. Он сразу и в самых лестных выражениях приветствовал поэму. На критику Булгарина он ответил стихотворным обращением к Баратынскому:
Стих каждый в повести твоей 
Звучит и блещет, как червонец. 
Твоя чухоночка, ей-ей, 
Гречанок Байрона милей, 
А твой Зоил — прямой чухонец.
В письме к Дельвигу 20 февраля 1826 года Пушкин воскликнул: «Что за прелесть эта „Эда”! Оригинальности рассказа наши критики не поймут. Но какое разнообразие!  Гусар, Эда и сам поэт, всякий говорит по-своему. А описания лифляндской природы! А утро после первой ночи! А сцена с отцом! — чудо!» В дальнейшем Пушкин не однажды подтверждал свою оценку «Эды». В неоконченной статье о «Бале» Баратынского Пушкин назвал «Эду» произведением замечательным «оригинальной своею простотою, прелестью рассказа, живостью красок и очерком характеров, слегка, но мастерски означенных...» В 1830 году, намереваясь дать разбор поэмы, он писал: «Перечтите его „Эду” (которую наши критики нашли ничтожной, ибо, как дети, от поэмы требуют они происшествий), перечтите сию простую восхитительную повесть; вы увидите, с какою глубиною чувства развита в ней женская любовь». 
      Шипок — бутон розы. 
      Кникс (книксен) — поклон с приседанием, реверанс. 
      Буйный швед опять Не соблюдает договоров... — Отказ Швеции присоединиться к союзу России и Франции против Англии был воспринят как нарушение договоров 1780 и 1800 годов об охране Балтийского моря, заключенных между Россией и Швецией, и привел к войне 1808—1809 годов, в результате которой от Швеции отошла Финляндия, присоединенная к России. 
      Ботнические воды — Ботнический залив в Балтийском море, между Швецией и Финляндией. 
      Тебе, Давыдов, петь ее. — Д. В. Давыдов участвовал в Русско-шведской войне 1808—1809 годов.

      Бал. — Поэма печаталась в отрывках в журналах и альманахах. Впервые полностью — под одной обложкой с поэмой А. С. Пушкина «Граф Нулин» и под общим названием «Две повести в стихах» (СПб., 1828). Вошла в заново отредактированном виде в издание 1835 года. Поэма возникла под впечатлением от пребывания в Гельсингфорсе (ныне — Хельсинки) в конце 1824 — начале 1825 года. В Гельсингфорсе Баратынский был увлечен А. Ф. Закревской, выведенной в «Бале» под именем Нины (об А. Ф. Закревской см. комментарии к стихотворению «Как много ты в немного дней...»).
      Начало работы над поэмой относится к первым месяцам 1825 года. В марте 1825 года Баратынский сообщал Н. В. Путяте: «Пишу новую поэму. Вот тебе отрывок описания бала в Москве...» 29 марта 1825 года Баратынский пишет тому же Н. В. Путяте: «Благодарю тебя за похвалы моему отрывку. В самой поэме ты узнаешь гельсингфорские впечатления. Она (т. е. А. Ф. Закревская. — В. К.) моя героиня. Стихов 200 уже у меня написано. Приезжай, посмотришь и посудишь, а мне не найти лучшего и законнейшего критика». По-видимому, работа продвигалась довольно быстро, потому что приблизительно в апреле 1825 года Баратынский сообщил поэту И. И. Козлову: «Я до половины написал новую небольшую поэму. Что-то из нее выйдет! Главный характер щекотлив, но смелым Бог владеет». Однако Баратынский закончил поэму лишь в  первой  половине октября 1828 года.
      В основе поэмы — столкновение двух сильных характеров, психологическая борьба между ними на фоне сатирически обрисованного московского света. Осознавая свою героиню «рабой томительной мечты» и подчеркивая: «Нет сердца в ней... В ней жар упившейся вакханки, Горячий жар — не жар любви», Баратынский в то же время признает яркую исключительность ее натуры. В письмах Н. В. Путяте двойственность его отношения к А. Ф. Закревской особенно очевидна: «Аграфена Федоровна обходится со мною очень мило, и хотя я знаю, что опасно и глядеть на нее, и ее слушать, я ищу и жажду этого мучительного удовольствия». Сожалея о сжигающих ее страстях и сочувствуя ее невольным страданиям, Баратынский пишет Путяте, что «желал бы видеть ее счастливой». Поэтический вымысел «Бала» строился на предположении о том, что случилось бы с подобной женщиной, никогда по-настоящему не любившей, но вдруг испытавшей подлинное чувство. Эта исключительность характера героини, презирающей светские приличия и движимой губительными страстями, и вместе с тем исключительность ситуации, в которую попадает Нина, сплетают драматический узел поэмы. Героиня вынуждена вести «поединок роковой» не только со светом, с Арсением, но и с собой.
       «Бал» был встречен разноречивыми оценками. «Дамский журнал» и «Атеней» обвинили поэта в безнравственности. Критик Н. И. Надеждин в журнале «Вестник Европы» писал: «Это суть прыщики на лице вдовствующей нашей литературы». Однако другие критики, газеты, журналы и альманахи иначе оценили поэму. Благожелательно отозвались о ней «Северная пчела», «Московский телеграф», «Бабочка», «Сын Отечества», «Галатея». О. М. Сомов в альманахе «Северные цветы на 1829 год»  увидел  в поэме «неотвергаемые достоинства», «заманчивый ход», «движение, быстроту рассказа, верность описаний,  свежесть  красок  и  неожиданную, поразительную развязку». Столь же высоко оценил поэму и И. В. Киреевский, полагавший, что «эта поэма превосходит все прежние сочинения Баратынского изящностью частей, наружною связью целого и совершенством отделки». Внимание Н. А. Полевого привлек традиционный романтический конфликт между героями и средой, природными свойствами героев и условностями среды, к которой они принадлежат. На общем критическом фоне выделялся проницательный отзыв Пушкина, отметившего новизну выведенных Баратынским характеров и уловившего живое сочувствие поэта к героине, впрочем, по справедливому мнению Пушкина, недостаточно смело прозвучавшее в поэме. В черновом наброске статьи в связи с выходом поэмы «Бал» (1828) Пушкин писал: «Сие блестящее произведение исполнено оригинальных красот и прелести необыкновенной. Поэт с удивительным искусством соединил в быстром рассказе тон шутливый и страстный, метафизику и поэзию... Нина исключительно занимает нас. Характер ее совершенно новый, развит con amore2 , широко и с удивительным искусством, для него поэт  наш  создал совершенно своеобразный  язык  и выразил на нем все оттенки своей метафизики — для нее расточил он всю элегическую негу, всю прелесть своей поэзии». Касаясь образа Арсения, Пушкин продолжал: «Арсений есть тот самый, кого должна была полюбить бедная Нина. Он сильно овладел ее воображением и, никогда вполне не удовлетворя ни ее страсти, ни любопытству, должен был до конца сохранить над нею роковое свое влияние (ascendant)». В тоне легкого упрека Пушкин сделал лишь одно замечание: «Напрасно поэт берет иногда строгий тон порицания, укоризны, напрасно он с принужденной холодностью говорит о ее смерти, сатирически описывает нам ее похороны и шуткою кончит поэму свою. Мы чувствуем, что он любит свою бедную страстную героиню. Он заставляет и нас принимать болезненное соучастие в судьбе падшего, но еще очаровательного создания».
      В статье «Стихотворения Е. Баратынского» (1842) Белинский, неудовлетворенный развязкой завязавшейся трагедии («похожа на водевиль»), высоко оценил глубину характеров Нины и Арсения. О Нине он писал: «И этот демонический характер в женском образе, эта страшная жрица страстей наконец должна расплатиться за все грехи свои...» В Арсении, «в этом „посланнике рока”, — продолжал критик, — должно предполагать могучую натуру, сильный характер, — и в самом деле портрет его, слегка, но резко очерченный поэтом, возбуждает в читателе большой интерес...» Настаивая на том, что целое не удалось Баратынскому, Белинский воскликнул: «А сколько поэзии в его поэме, какими чудными стихами наполнена она, сколько в ней превосходных частностей!..» 
      В сюрах шесть — карточный термин. 
      Людмила, Лаиса — условно-поэтические имена. 
      Эпикур — см. комментарии к стихотворению «В глуши лесов счастлив один...». 
      Нинона — Нинон де Ланкло (1616—1706), знаменитая французская куртизанка, до старости сохранившая красоту и обаяние; имя ее стало нарицательным. 
      Пашут — здесь: распахиваются. 
      Клоб — имеется в виду Английский клуб в Москве, предназначенный для собраний избранной, главным образом аристократической, публики. 
      ...сухощавые Сатурны... — здесь: изображения римского бога времени, символизирующего смерть. 
      В журнале дамском... — Имеется в виду «Дамский журнал» (1823—1833), издававшийся в Москве эпигоном Н. М. Карамзина князем П. И. Шаликовым. Поэма Баратынского «Бал» получила в нем отрицательный отзыв.

      Переселение душ. — Впервые поэма напечатана в пушкинско-дельвиговском альманахе «Северные цветы» на 1829 год. Вошла в сборник 1835 года. Точная дата не установлена. Е. Н. Купреянова полагает, что поэма создана не ранее конца 1828 — начала 1829 года, после окончания поэмы «Бал», основываясь на заключающем поэму обращении к жене (со стиха «Что я прибавлю, друг мой нежный?»), где «Переселение душ» охарактеризовано как «первый плод мечты игривой», «новой жизни первый плод». Считая «Бал» произведением, завершающим период «мятежной» жизни (до женитьбы, свадьба Баратынского состоялась 9 июня 1826 года), Е. Н. Купреянова высказала предположение, что «Переселение душ» написано после поэмы «Бал». 
      Мемфис — столица Древнего Египта. 
      Кот — считался в Древнем Египте священнейшим из животных. 
      Длань — ладонь, рука. 
      Лотос — священное растение в Древнем Египте, обладавшее магическими свойствами. 
      Каракул — здесь: разводы, узоры. 
      Кадила — церковный сосуд, курильница на цепочках, в которую на угли кладется ладан. 
      Кошница — плетеная корзина. 
      Позор — здесь: зрелище.

      Цыганка. — Работа над поэмой была начата Баратынским осенью 1829 года в Маре. Посылая отрывок из нее И. В. Киреевскому 29 ноября 1829 года, поэт писал: «По приложенным стихам ты увидишь, что у меня новая поэма в пяльцах, и поэма ультраромантическая. Пишу ее, очертя голову». В 1830 году поэма в целом  закончена, потому что 7 января 1831 года А. С. Пушкин отзывается о ней в письме к П. А. Плетневу: «Кстати: поэма Баратынского чудо». При жизни Баратынского неоднократно печаталась в отрывках и целиком. Впервые в полном виде отдельной книжкой в 1831 году под заглавием «Наложница».
      Читательского успеха поэма не имела. В печати появились резко отрицательные отзывы Н. И. Надеждина, Н. А. Полевого и П. И. Шаликова. Помимо отрицательных отзывов, поэма удостоилась и благожелательных в «Литературной газете» и журнале «Европеец» (отзыв И. В. Киреевского).
Особенно значительной была оценка И. В. Киреевского, посвятившего поэме отдельную  главу в  «Обозрении русской  литературы за 1831 год». И. В. Киреевский писал: «Вся правда жизни представляется нам в картинах Баратынского в перспективе поэтической и стройной; самые разногласия являются в ней не расстройством, но музыкальным диссонансом, который разрешается в гармонию». И далее: «...часто не унося воображения за тридевять земель, но оставляя его посреди обыкновенного быта, поэт умеет согреть его такою сердечною поэзиею, такою идеальною грустию, что, не отрываясь от гладкого, вощеного паркета, мы переносимся в атмосферу музыкальную и просторную». Это место статьи И. В. Киреевского чрезвычайно понравилось Баратынскому, который в письме от 22 февраля 1832 года откликнулся на него: «Разбор „Наложницы” для меня истинная услуга... Ты меня понял совершенно, вошел в душу поэта, схватил поэзию, которая мне мечтается, когда я пишу. Твоя фраза: переносит нас в атмосферу музыкальную и мечтательно просторную — заставила меня встрепенуться от радости, ибо это-то самое достоинство я подозревал в себе в минуты авторского самолюбия, но выражал его хуже».
      Похвальный отзыв И. В. Киреевского содержал также критический упрек, отнесенный, впрочем, не столько к «Наложнице», сколько к жанровой разновидности подобных поэм вообще: «Однако, несмотря на все достоинства „Наложницы”, нельзя признаться, что в этом роде поэм, как в картинах Миериса 3, есть что-то бесполезно стесняющее, что-то условно-ненужное, что-то мелкое, не позволяющее художнику развить вполне поэтическую мысль свою».
      В пушкинском кругу поэма Баратынского, а также обзор Киреевского вызвали одобрение. Пушкин писал Киреевскому 4 февраля 1832 года: «Ваша статья о Годунове (в той же статье критик анализировал и трагедию «Борис Годунов». — В. К.) и о Наложнице порадовали все сердца; насилу-то дождались мы истинной критики. <...> Ваше сравнение Баратынского с Миерисом удивительно ярко и точно. Его элегии и поэмы точно ряд прелестных миниатюров...» Но в том же кругу раздавались и голоса, порицающие некоторые частности. О заинтересованности Баратынского критикой, исходящей от друзей, свидетельствует его письмо к И. В. Киреевскому от 29 ноября 1831 года: «Мне очень жаль, что Жуковскому не нравится название моей поэмы». По-видимому, отзыв Жуковского и повлиял на изменение названия, поскольку в издании 1835 года поэма появилась под новым заглавием «Цыганка».
      Белинский в статье «Стихотворения Е. Баратынского» (1842) высказал о ней следующее суждение: «„Цыганка” исполнена удивительных красот поэзии, но опять-таки в частностях; в целом же не выдержана. Отравительное зелье, данное старою цыганкою бедной Саре, ничем не объясняется и очень похоже на deus ex machina (искусственное разрешение. — В. К.) для трагической развязки во что бы то ни стало. Чрез это ослабляется эффект целого поэмы, которая, кроме хороших стихов и прекрасного рассказа, отличается еще и выдержанностью характеров». 
      Строй догоревших до бумаги... уже бледнеющих свечей. — Свечи снизу обертывались бумагой, чтобы легче было их переносить. 
      Минувших дней воспоминанья... — Измененный стих из «Песни» («Минувших дней очарованье...») В. А. Жуковского. 
      Пенаты — здесь: родной дом. 
      Неделя светлая — пасхальная неделя, начинающаяся с пасхального воскресенья. 
      Новинское — см.    комментарии   к   стихотворению   «Новинское. А. С. Пушкину». 
      Клепер (нем. der Klepper — кляча, лошаденка) — порода низкорослых лошадей, обычно используемых в цирковых аттракционах; как следует из контекста, обученная лошадь могла распознавать четные и нечетные номера. 
      Пресненские пруды — излюбленное место гуляний дворянской Москвы в 1820—1830-е годы. 
      Котильон — старинный танец, кадриль, переменявшаяся другими бальными танцами; им обычно заканчивались балы. 
      Примите исповедь мою... — цитата из «Евгения Онегина» (гл. 4, строфа XII, стих 13). 
      Свою запутанную совесть Он перед Верой обнажил... — Реминисценция из «Евгения Онегина» (гл. 2, строфа XIX, стихи 9—10: «Свою доверчивую совесть Он простодушно обнажал»). 
      Великий пост уж подходил И с Верой скорою разлукой, Разлукой долгою грозил! — На время Великого поста, перед пасхальной неделей, прекращались балы, закрывались увеселительные заведения. 
      Кокетка записная — выражение, встречаемое и в «Евгении Онегине»: «Как рано мог уж он тревожить Сердца кокеток записных!..» 
      Стогны — площади. 
      Пред знакомым домом Остановились. — Л. Г. Фризман полагает, что имеется в виду ресторан «Яр», располагавшийся на Кузнецком мосту. 
      Египетское племя — цыгане; цыгане выдавали себя за выходцев из Египта; сейчас считается, что их предки вышли из Индии.
Проза
      Перстень. — Повесть напечатана впервые в журнале «Европеец». 
      Филипп II (1527—1598) — испанский король, поддерживал инквизицию. 
      Эккартсгаузен — Карл фон Эккартхаузен (1752—1803), немецкий писатель. 

Словарь мифологических имен и названий
 
 

Аврора — богиня утренней зари (рим. миф.).
Адонис — юноша необычайной красоты, возлюбленный богини Афродиты (гр. миф.); символ редчайшей мужской красоты.
Аид (Айдес) — бог подземного царства; царство мертвых (гр. миф.).
Аквилон — бог северного ветра (рим. миф.); поэтическое наименование сильного северного ветра.
Амур — см. Эрот.
Аониды — одно из прозвищ муз (по названию области, прилегающей к горе Геликон; рим. миф.).
Апис — священный бык (егип. миф.).
Аполлон — бог поэзии (гр. миф.); см. Феб.
Арей — бог войны (гр. миф.).
Афродита — богиня плодородия, чувственной любви, красоты и любовного очарования (гр. миф.); красавица. В римской мифологии — Венера.
Ахилл — герой Троянской войны (гр. миф.). По мифу, его мать, морская богиня Фетида, окунула младенца Ахилла в воды Стикса, и он стал неуязвимым, за исключением пятки, за которую держала его мать, опуская в подземную реку (см. Фетида, Стикс).
Вакх — прозвище Диониса, бога растительности и виноградарства, виноделия, пиров и удовольствий (гр. миф.).
Галатея — морская нимфа; Пигмалион создал ее статую из слоновой кости, которую оживила в награду скульптору Афродита (гр. миф.).
Геликон — гора, на которой обитали музы (гр. миф.); место поэтического вдохновения.
Гея — богиня земли (гр. миф.); олицетворение земли.
Грации — богини красоты, радости, олицетворяют женские прелести (рим. миф.); красавицы, обладающие всеми совершенствами. В греческой мифологии — хариты.
Дафна — нимфа, которая, спасаясь от влюбленного Аполлона, обратилась за помощью к богам, превратившим ее в лавр (гр. миф.).
Делия — возлюбленная римского поэта Тибулла; условно-поэтическое имя.
Диана — богиня луны и богиня — покровительница охоты (рим. миф.); в греческой мифологии — Артемида.
Дриады — нимфы — покровительницы деревьев (гр. миф.).
Закоцитная сторона — см. Коцит.
Зевс (Зевес) — верховный бог греков, царь и отец богов и людей, в его власти находились гром и молния (гр. миф.). 
Зефир — бог западного ветра (гр. миф.); приятный и мягкий ветер.
Изида — жена Озириса, богиня неба, земли и ада (егип. миф.).
Игея — богиня здоровья, дочь Эскулапа (рим. миф.). 
Камены — богини поэзии, искусства и наук (рим. миф.); иносказательно — вдохновение. В греческой мифологии — музы.
Кастальский ключ (ручей) — источник на горе Парнас, посвященный Аполлону и музам (гр. миф.); источник вдохновения.
Киприда — одно из прозвищ Афродиты; остров Кипр, на который она вышла из морской пены, — центр ее культа.
Климена — нимфа-океанида, обитающая в океане, дочь Океана; по одним мифам, жена Прометея, по другим — Феба (гр. миф.); условно-поэтическое имя.
Ком — бог пиршества (гр. миф.).
Коцит — река в подземном царстве, приток Стикса и Ахерона (гр. миф.).
Купидон — бог любви (рим. миф.); см. Амур и Эрот.
Леда — царская дочь, необыкновенная красавица; согласно мифу, Зевс, плененный ее красотой, явился к ней в образе лебедя, когда она купалась в Евроте, и овладел ею (гр. миф.).
Лель — бог любви, покровитель пастухов и певцов (слав. миф.).
Лета — река забвения, протекающая в Аиде; глоток воды из нее заставляет забыть землю и жизнь на земле (гр. миф.).
Марс — бог войны (рим. миф.).
Медея — колхидская царевна, волшебница; страстно полюбив вождя аргонавтов Ясона, помогла ему овладеть золотым руном, но затем, когда Ясон изменил ей, охваченная ревностью, отомстила ему убийством своих детей (гр. миф.).
Менада — одна из спутниц Диониса; менады сопровождали его в венках из плюща и были одеты в шкуры диких животных (гр. миф.); в римской мифологии — вакханки.
Ментор — друг Одиссея, воспитатель его сына Телемаха (гр. миф.); наставник юношества; в ироническом смысле — назидательный советник.
Мом — олицетворение злословия и насмешки; в мифе рассказывается, что Мом лопнул от злости, не найдя в Афродите никакого изъяна.
Мусикийский — т. е. принадлежащий музам (первоначально — богиням пения, а затем — искусств) и связанный с ними (гр. миф.); музыкальный.
Наяды — нимфы вод (гр. миф.).
Оден (Один) — бог бурь и битв (сканд. миф.).
Озирид (Озирис) — бог солнца, исчезающий зимой и возрождающийся весной (егип. миф.).
Орк — божество смерти, доставляющее людей в подземный мир; орковые поля — подземный мир (рим. миф.):
Орфей — легендарный певец, изобретатель музыки и стихосложения; его искусство заставляло растения склонять ветви, камни сдвигаться, укрощало диких зверей (гр. миф.).
Паллада — одно из прозвищ Афины, богини неба, повелительницы туч и молний, богини войны, мудрости и искусства (гр. миф.).
Парнас — горный массив в Греции; место обитания Аполлона и муз (гр. миф.); сообщество поэтов.
Пафос — город на Кипре, где находился храм — центр культа Афродиты (гр. миф.); пафосские пилигримки — паломницы к храму Афродиты.
Пегас — крылатый конь, который служил музам и выбил копытом Иппокрену, — источник поэтического вдохновения (гр. миф.); символ поэтического вдохновения.
Пенаты — боги — хранители домашнего очага (рим. миф.).
Пенелопа — супруга царя острова Итаки Одиссея, остававшаяся верной ему в течение его двадцатилетнего отсутствия (гр. миф.); идеал женского благородства и супружеской верности.
Пинд — горный хребет в Греции, на горах которого обитали Аполлон и музы (гр. миф.).
Прометей — титан, похитивший огонь с Олимпа и научивший людей пользоваться им, за что Зевс приковал его к скале Кавказа и посылал орла клевать его печень (гр. миф.).
Сатурн — бог времени, который, согласно мифу, пожирал собственных детей (рим. миф.); символ беспощадной и неумолимой смерти.
Стикс — река в подземном царстве (гр. миф.).
Тантал — герой, оскорбивший богов и похитивший у них нектар и амбросию, за что боги ввергли его в подземное царство, где он стоял по горло в воде и терзался голодом и жаждой: как только он пытался сорвать плод или испить, ветви с плодами тут же отодвигались, а вода отступала (гр. миф.).
Урания — эпитет Афродиты как олицетворение чистой, возвышенной любви; муза астрономии (гр. миф.).
Фавн — бог лесов и полей, покровитель стад и пастухов; фавны — веселые козлоногие существа, постоянные спутники Вакха (рим. миф.).
Феб — см. Аполлон; буквально: светлый. Аполлон — бог солнечного света (гр. миф.); в переносном смысле — символ мудрости.
Фетида — морская богиня (гр. миф.). 
Филомела — здесь: соловей.
Флора — богиня цветов, юности и ее удовольствий (рим. миф.).
Фортуна — богиня судьбы, случая, удачи; изображалась с повязкой на глазах в знак изменчивости счастья (рим. миф.).
Хаос — зияющее, пустое пространство, существовавшее до создания мира (гр. миф.). 
Xариты — см. Грации.
Цитера — одно из прозвищ Афродиты, центром культа которой был остров Цитера (Кифера) (гр. миф.).
Цирцея (Кирка) — волшебница с острова Эя, превратившая спутников Одиссея в свиней, а его державшая на острове год (гр. миф.); иносказательно — красавица-обольстительница.
Элисий (Элизий, Элизей, Элизийские поля) — загробный мир, поля, где блаженствуют праведники (гр. миф.). 
Эмпирей — высшее небо, озаренное невещественным светом; обиталище богов в античной мифологии и ангелов, блаженных душ — в христианской.
Эол — бог ветра, повелитель ветров (гр. миф.). 
Эрев (Эреб) — олицетворение одного из начал мира — вечного мрака (гр. миф.).
Эрот — бог любви (гр. миф.); см. Амур, Купидон. 
Эфир — олицетворение верхнего, лучезарного слоя воздуха, считавшегося местопребыванием Зевса (гр. миф.).
Япетов  сын — Прометей.
 
1 Фамилия Боратынский обычно употребляется при обращении к обстоятельствам жизни сочинителя. Начертание «Баратынский» относится к творчеству и выступает своего рода псевдонимом поэта. В настоящем издании для удобства читателей всюду употребляется «Баратынский».
2 с любовью (ит.). 
3 Франц ван Миерис (Мьерис; 1635—1681) — голландский художник-миниатюрист. Сравнивая Баратынского с Миерисом, Киреевский, как пояснил он в письме к Пушкину от марта-апреля 1832 года, имел ввиду следующее: «Я сравнивал его с Мьерисом не потому, чтобы находил сходство в их взгляде на вещи, или в их таланте, или вообще в поэзии их искусства; но только потому, что они похожи в наружной отделке и во внешней форме».
