Из книги «TERTIA VIGILIA»

«ТРЕТЬЯ СТРАЖА». 1898–1901
 
Я
 
Мой дух не изнемог во мгле противоречий,
Не обессилел ум в сцепленьях роковых.
Я все мечты люблю, мне дороги все речи,
          И всем богам я посвящаю стих.
 
Я возносил мольбы Астарте, и Гекате
Как жрец, стотельчих жертв сам проливал я кровь,
И после подходил к подножиям распятий
          И славил сильную, как смерть, любовь.
 
Я посещал сады Ликеев, Академий,
На воске отмечал реченья мудрецов;
Как верный ученик, я был ласкаем всеми,
          Но сам любил лишь сочетанья слов.
 
На острове Мечты, где статуи, где песни,
Я исследил пути в огнях и без огней,
То поклонялся тем, что ярче, что телесней,
          То трепетал в предчувствии теней.
 
И странно полюбил я мглу противоречий
И жадно стал искать сплетений роковых.
Мне сладки все мечты, мне дороги все речи,
          И всем богам я посвящаю стих…
1899
 
Ассаргадон
Ассирийская надпись
 
Я — вождь земных царей и царь, Ассаргадон.
Владыки и вожди, вам говорю я: горе!
Едва я принял власть, на нас восстал Сидон.
Сидон я ниспроверг и камни бросил в море.
 
Египту речь моя звучала как закон,
Элам читал судьбу в моем едином взоре,
Я на костях врагов воздвиг свой мощный трон
Владыки и вожди, вам говорю я: горе!
 
Кто превзойдет меня? кто будет равен мне?
Деянья всех людей — как тень в безумном сне,
Мечта о подвигах — как детская забава.
 
Я исчерпал до дна тебя, земная слава!
И вот стою один, величьем упоен,
Я, вождь земных царей и царь — Ассаргадон.
1897
 
Халдейский пастух
 
Отторжен от тебя безмолвием столетий,
Сегодня о тебе мечтаю я, мой друг!
Я вижу ночь и холм, нагую степь вокруг,
Торжественную ночь при тихом звездном свете.
 
Ты жадно смотришь вдаль; ты с вышины холма
За звездами следишь, их узнаешь и числишь,
Предвидишь их круги, склонения… Ты мыслишь,
И таинства миров яснеют для ума.
 
Божественный пастух! среди тиши и мрака
Ты слышал имена, ты видел горний свет:
Ты первый начертал пути своих планет,
Нашел названия для знаков Зодиака.
 
И пусть безлюдие, нагая степь вокруг;
В ту ночь изведал ты все счастье дерзновенья,
И в этой радости дай слиться на мгновенье
С тобой, о искренний, о неизвестный друг!
1898
 
Жрец Изиды
 
Я — жрец Изиды светлокудрой;
Я был воспитан в храме Фта,
И дал народ мне имя «Мудрый»
За то, что жизнь моя чиста.
 
Уста не осквернял я ложью,
Корыстью не прельщался я,
И к женской груди, с страстной дрожью,
Не припадала грудь моя;
 
Давал я щедро подаянье
Всем, обращавшимся ко мне…
Но есть в душе воспоминанье,
Как змей лежащее на дне.
 
Свершал я путь годичный в Фивы…
На палубе я утра ждал…
Чуть Нил влачил свои разливы;
Смеялся вдалеке шакал.
 
И женщина, в одежде белой,
Пришла на пристань, близ кормы,
И стала, трепетно-несмело,
Там, пред порогом водной тьмы.
 
Дрожал корабль наш, мертвый, сонный,
Громадой черной перед ней,
А я скрывался потаенно
Меж бревен, весел и снастей.
 
И, словно в жажде утешенья,
Та, в белом женщина, ждала
И медлила свершить решенье…
Но дрогнула пред утром мгла…
 
В моей душе все было смутно,
Хотел я крикнуть — и не мог…
Но вдруг повеял ветр попутный,
И кормщик затрубил в свой рог.
 
Все пробудились, зашумели,
Вознесся якорь с быстротой,
Канаты радостно запели, —
Но пристань видел я — пустой!
 
И мы пошли, качаясь плавно,
И быстро все светлело вкруг, —
Но мне казалось, будто явно
В воде распространялся круг…
 
Я — жрец Изиды светлокудрой;
Я был воспитан в храме Фта,
И дал народ мне имя «Мудрый»
За то, что жизнь моя чиста.
1900
 
Александр Великий
 
Неустанное стремленье от судьбы к иной судьбе,
Александр Завоеватель, я — дрожа — молюсь тебе.
 
Но не в час ужасных боев, возле древних Гавгамел,
Ты мечтой, в ряду героев, безысходно овладел.
 
Я люблю тебя, Великий, в час иного торжества.
Были буйственные крики, ропот против божества.
 
И к войскам ты стал, как солнце: ослепил их грозный взгляд,
И безвольно македонцы вдруг отпрянули назад.
 
Ты воззвал к ним: «Вы забыли, кем вы были, что теперь!
Как стада, в полях бродили, в чащу прятались, как зверь.
 
Создана отцом фаланга, вашу мощь открыл вам он;
Вы со мной прошли до Ганга, в Сарды, в Сузы, в Вавилон.
 
Или мните: государем стал я милостью мечей?
Мне державство отдал Дарий! скипетр мой, иль он ничей!
 
Уходите! путь открытый! размечите бранный стан!
Дома детям расскажите о красотах дальних стран,
 
Как мы шли в горах Кавказа, про пустыни, про моря…
Но припомните в рассказах, где вы кинули царя!
 
Уходите! ждите славы! Но — Аммона вечный сын —
Здесь, по царственному праву, я останусь и один».
 
От курений залы пьяны, дышат золото и шелк.
В ласках трепетной Роксаны гнев стихает и умолк.
 
Царь семнадцати сатрапий, царь Египта, двух корон,
На тебя — со скриптом в лапе — со стены глядит Аммон.
 
Стихли толпы, колесницы, на равнину пал туман…
Но, едва зажглась денница, взволновался шумный стан.
 
В поле стон необычайный, молят, падают во прах…
Не вздохнул ли, Гордый, тайно о своих ночных мечтах?
 
О, заветное стремленье от судьбы к иной судьбе,
В час сомненья и томленья я опять молюсь тебе!
1899
 
Скифы
 
Если б некогда гостем я прибыл
К вам, мои отдаленные предки, —
Вы собратом гордиться могли бы,
Полюбили бы взор мой меткий.
 
Мне легко далась бы наука
Поджидать матерого тура.
Вот — я чувствую гибкость лука,
На плечах моих барсова шкура.
 
Словно с детства я к битвам приучен!
Все в раздолье степей мне родное!
И мой голос верно созвучен
С оглушительным бранным воем.
 
Из пловцов окажусь я лучшим,
Обгоню всех юношей в беге;
Ваша дева со взором жгучим
Заласкает меня ночью в телеге.
 
Истукан на середине деревни
Поглядит на меня исподлобья.
Я уважу лик его древний,
Одарить его пышно — готов я.
 
А когда рассядутся старцы,
Молодежь запляшет под клики, —
На куске сбереженного кварца
Начерчу я новые лики.
 
Я буду как все — и особый.
Волхвы меня примут как сына.
Я сложу им песню для пробы.
Но от них уйду я в дружину.
 
Гей вы! слушайте, вольные волки!
Повинуйтесь жданному кличу!
У коней развеваются челки,
Мы опять летим на добычу.
1899
 
Дон Жуан
 
Да, я — моряк! искатель островов,
Скиталец дерзкий в неоглядном море.
Я жажду новых стран, иных цветов,
Наречий странных, чуждых плоскогорий.
 
И женщины идут на страстный зов,
Покорные, с одной мольбой во взоре!
Спадает с душ мучительный покров,
Всё отдают они — восторг и горе.
 
В любви душа вскрывается до дна,
Яснеет в ней святая глубина,
Где все единственно и неслучайно.
 
Да! я гублю! пью жизни, как вампир!
Но каждая душа — то новый мир
И манит вновь своей безвестной тайной.
1900
 
Разоренный Киев
 
Четыре дня мы шли опустошенной степью.
И вот открылось нам раздолие Днепра,
Где с ним сливается Десна, его сестра…
Кто не дивится там его великолепью!
 
Но было нам в тот день не до земных красот!
Спешили в Киев мы — разграбленный, пустынный,
Чтоб лобызать хоть прах от церкви Десятинной,
Чтоб плакать на камнях от Золотых ворот!
 
Всю ночь бродили мы, отчаяньем объяты,
Среди развалин тех, рыдая о былом;
Мы утром все в слезах пошли своим путем…
Еще спустя три дня открылись нам Карпаты.
1898
 
О последнем рязанском князе Иване Ивановиче
 
Ой вы, струночки — многозвончаты!
Балалаечка — многознаечка!
Уж ты спой нам весело
Свою песенку,
Спой нам нонче ты, нонче ты, нонче ты…
Как рязанский князь под замком сидит,
Под замком сидит, на Москву глядит,
Думу думает, вспоминает он,
Как людьми московскими без вины полонен,
Как его по улицам вели давеча,
Природного князя, Святославича,
Как глядел на него московский народ,
Провожал, смеясь, от Калужских ворот.
 
А ему, князю, подобает честь:
В старшинстве своем на злат-стол воссесть.
Вот в венце он горит, а кругом — лучи!
Поклоняются князья — Мономаховичи.
Но и тех любить всей душой он рад,
В племени Рюрика всем старший брат.
 
Вот он кликает клич, кто горазд воевать!
На коне он сам поведет свою рать
На Свею, на Литву, на поганый Крым…
(А не хочет кто, отъезжай к другим!)
Споют гусляры про славную брань,
Потешат, прославят древнюю Рязань.
 
Но кругом темно — тишина
За решеткой в окно Москва видна,
Не услышит никто удалый клич,
За замком сидит последний Ольгович.
Поведут его, жди, середи воров
На злую казнь на кремлевский ров.
 
Ой вы, струночки — многозвончаты!
Ой подруженька — многознаечка!
Спой нам нонче ты, спой нам нонче ты,
Балалаечка!
1899
 
* * * 
 
У перекрестка двух дорог
Журчанье тихое фонтана;
Источник скуден и убог;
На камне надпись из Корана.
 
Здесь дышит скромный кипарис,
Здесь дремлет пыльная олива,
А ручеек сбегает вниз
К прибрежью вольного залива.
1898
 
* * * 
 
Где подступает к морю сад,
Я знаю грот уединенный:
Там шепчет дремлющий каскад,
Там пруд недвижим полусонный.
 
Там дышат лавры и миндаль
При набежавшем тихом ветре,
А сзади, закрывая даль,
Уходит в небо пик Ай-Петри.
1898
 
* * * 
 
Лежу на камне, солнцем разогретом,
И отдаюсь порывам теплым ветра.
Сверкают волны незнакомым светом,
В их звучном плеске нет родного метра.
 
Смотрю на волны; их неверных линий
Не угадав, смущен их вечной сменой…
Приходят волны к нам из дали синей,
Взлетают в брызгах, умирают пеной.
 
Кругом сверканье, говор и движенье,
Как будто жизнь, с водой борьба утесов…
Я не пойму, в чем тайный смысл волненья,
А морю не понять моих вопросов.
1898
 
* * * 
 
Я люблю большие дома
И узкие улицы города, —
В дни, когда не настала зима,
А осень повеяла холодом.
 
Пространства люблю площадей,
Стенами кругом огражденные, —
В час, когда еще нет фонарей,
А затеплились звезды смущенные.
 
Город и камни люблю,
Грохот его и шумы певучие, —
В миг, когда песню глубоко таю,
Но в восторге слышу созвучия.
1898
 
Женщине
 
Ты — женщина, ты — книга между книг,
Ты — свернутый, запечатленный свиток;
В его строках и дум и слов избыток,
В его листах безумен каждый миг.
 
Ты — женщина, ты — ведьмовский напиток!
Он жжет огнем, едва в уста проник;
Но пьющий пламя подавляет крик
И славословит бешено средь пыток.
 
Ты — женщина, и этим ты права.
От века убрана короной звездной,
Ты — в наших безднах образ божества!
 
Мы для тебя влечем ярем железный,
Тебе мы служим, тверди гор дробя,
И молимся — от века — на тебя!
1899
 
* * * 
 
Я — мотылек ночной. Послушно
Кружусь над яркостью свечи.
Сияет пламя равнодушно,
Но так ласкательны лучи.
 
Я этой лаской не обманут,
Я знаю гибель наизусть, —
Но крылья биться не устанут,
С усладой повторяю: пусть!
 
Вот все невыносимей жгучесть,
Тесней и опьяненней круг,
Так явно неизбежна участь,
Но в паданьи захвачен дух.
 
Хочу упиться смертью знойной,
Изведать сладости огня.
Еще один полет нестройный —
И пламя обовьет меня.
1900
 
* * * 
 
И снова ты, и снова ты,
И власти нет проклясть!
Как Сириус палит цветы
Холодным взором с высоты,
Так надо мной восходишь ты,
Ночное солнце — страсть!
 
Мне кто-то предлагает бой
В ночном безлюдьи, под шатром.
И я, лицом к лицу с судьбой,
И я, вдвоем с тобой, с собой,
До утра упоен борьбой,
И — как Израиль — хром!
 
Дневные ринутся лучи, —
Не мне пред ними пасть!
Они — как туча саранчи.
Я с Богом воевал в ночи,
На мне горят его лучи
Я твой, я твой, о страсть!
1900
 
К портрету М. Ю. Лермонтова
 
Казался ты и сумрачным и властным,
Безумной вспышкой непреклонных сил;
Но ты мечтал об ангельски-прекрасном,
Ты демонски-мятежное любил!
 
Ты никогда не мог быть безучастным,
От гимнов ты к проклятиям спешил,
И в жизни верил всем мечтам напрасным:
Ответа ждал от женщин и могил!
 
Но не было ответа. И угрюмо
Ты затаил, о чем томилась дума,
И вышел к нам с усмешкой на устах.
 
И мы тебя, поэт, не разгадали,
Не поняли младенческой печали
В твоих как будто кованых стихах!
1900
 
Коляда
 
Баба-Яга
 
Я Баба-Яга, костяная нога,
Где из меда река, кисель берега,
Там живу я века — ага! ага!
 
Кощей
 
Я бессмертный Кощей,
Сторож всяких вещей,
Вместо каши да щей
Ем стрекоз и мышей.
 
Солнце
 
Люди добрые, солнцу красному,
Лику ясному
Поклонитеся, улыбнитеся
Распрекрасному.
 
Утренняя звезда
 
Пробудись, земля сыра!
Ночи минула пора!
Вышла солнцева сестра!
 
Месяц
 
Я по небу хожу,
Звезды все стерегу,
Все давно заприметил,
Сам и зорок и светел.
 
Звезды
Мы звездочки, частые,
Золотые, глазастые,
Мы пляшем, не плачемся,
За тучами прячемся.
 
Радуга
 
Распустив волоса,
Разлеглась я, краса,
Словно путь-полоса
От земли в небеса.
 
Дед
 
Мы пришли,
Козу привели, —
Людей веселить,
Орешки дробить,
Деток пестовать,
Хозяев чествовать.
1900
 
В дни запустений
 
Прии́дут дни последних запустений.
Земные силы оскудеют вдруг;
Уйдут остатки жалких поколений
К теплу и солнцу, на далекий Юг.
 
А наши башни, города, твердыни
Постигнет голос Страшного суда,
Победный свет не заблестит в пустыне,
В ней не взгремят по рельсам поезда.
 
В плюще померкнут зодчего затеи,
Исчезнут камни под ковром травы,
На площадях плодиться будут змеи,
В дворцовых залах поселятся львы.
 
Но в эти дни последних запустений
Возникнет — знаю! — меж людей смельчак.
Он потревожит гордый сон строений,
Нарушит светом их безмолвный мрак.
 
На мшистых улицах заслышат звери
Людскую поступь в ясной тишине,
В домах застонут, растворяясь, двери,
Ряд изваяний встанет при огне.
 
Прочтя названья торжищ и святилищ,
Узнав по надписям за ликом лик,
Пришлец проникнет в глубь книгохранилищ,
Откроет тайны древних, наших книг.
 
И дни и ночи будет он в тревоге
Впивать вещанья, скрытые в пыли,
Исканья истины, мечты о Боге,
И песни, гимны сладостям земли.
 
Желанный друг неведомых столетий!
Ты весь дрожишь, ты потрясен былым!
Внемли же мне, о, слушай строки эти:
Я был, я мыслил, я прошел как дым…
1899
 
Сказание о разбойнике
Из Пролога
 
Начинается песня недлинная,
О Петре, великом разбойнике.
 
Был тот Петр разбойником тридцать лет,
Меж товарищей почитался нáбольшим,
Грабил поезда купецкие,
Делывал дела молодецкие,
Ни старцев не щадил, ни младенцев.
 
В той же стране случился монастырь святой,
На высокой горе, на отвесной, —
Меж землей и небом висит, —
Ниоткуда к монастырю нет доступа.
 
Говорит тут Петр товарищам:
«Одевайте меня в платье монашеское.
Пойду, постучусь перехожим странником,
Ночью вам ворота отопру,
Ночью вас на грабеж поведу,
Гей вы, товарищи, буйные да вольные!»
 
Одевали его в платье монашеское,
Постучался он странником под воротами.
Впустили его девы праведные.
Обласкали его сестры добрые,
Омыли ноги водицею,
Приготовили страннику трапезу.
 
Сидит разбойник за трапезой,
Ласке-любви сестер удивляется,
Праведными помыслами их смущается,
Что отвечать, чтó говорить — не знает.
 
А сестры близ в горенке собирались,
Говорили меж собой такие слова:
«Видно, гость-то наш святой человек,
Такое у него лицо просветленное,
Такие у него речи проникновенные.
Мы омыли ему ноги водицею,
А есть у нас сестра слепенькая.
Не омыть ли ей зрак той водицею?»
 
Призывали они сестру слепенькую,
Омывали ей зрак той водицею, —
И прозрела сестра слепенькая.
Тут все бежали в горенку соседнюю,
Падали в ноги пред разбойником,
Благодарили за чудо великое.
 
У разбойника душа смутилася,
Возмутилася ужасом и трепетом,
Творил и он — земной поклон,
Земной поклон перед Господом:
«Был я, Господи, великим грешником,
Примешь ли ты мое покаяние!»
 
Тут и кончилась песня недолгая.
Стал разбойник подвижником,
Надел вериги тяжелые,
По всей земле прославился подвигами.
А когда со святыми преставился, —
Мощи его и поныне чудеса творят.
1898
 
Царю Северного полюса
 
Вступление
 
1
 
Много было песен сложено
О твоей стране бесследной.
Что возможно, невозможно, —
Было все мечтой изведано.
 
К этой грани недоступной
Шли безумные, отважные,
Но их замыслы преступные
Погасали в бездне влажной.
 
Эти страны неизвестные
Открывали дали сказкам…
Тем, кому в пределах тесно,
Эти сказки были ласками.
 
2
 
Если был победитель, тебя развенчавший, о Полюс,
Имя его отошло в тихую тайну веков.
 
Люди наших дней не победы ищут, а славы,
Сладок им не венец — рукоплесканья венцу.
 
О, великая сладость — узнав, утаить от вселенной!
Мне довольно знать, — чтó я свершил, — одному.
 
I
 
Свен Краснозубый врагам улыбался, бурь не боялся,
Викинг великий, кликнул он клич по Норвегии.
Собрались бойцы могучие:
Эрик, вскормленный тучами,
Анунд, прославленный скальдами,
Горм с сыновьями, с двумя Освальдами,
С ними со всеми сорок дружинников.
Не долго бойцы собирались,
На корабль садились — смеялись,
Навсегда с друзьями прощались.
Жена поплачет — утешится,
Друг погрустит — другого найдет,
Старуха-мать все равно умрет.
                  Плыть все вдаль —
                  Не печаль.
                  Где волна,
                  Там весна.
                  Есть топор —
                  Будет спор!
Бой в руке держу!
Если ж скальда нет,
Песнь и сам сложу
В честь побед!
 
II
 
Скрылся в налете тумана Скрелингов остров, земля;
Дрожью святой Океана зыблется дрожь корабля.
Море, и небо, и море — к Северу путь без границ;
Дико звучат на просторе крики чудовищных птиц.
Медленно ходят по воле первые дерзкие льды.
Викингам любо раздолье, дали холодной воды.
 
Любит безвестности Эрик, далью захвачен варяг
(Где-нибудь выглянет берег, где-нибудь встретится враг!).
Знает он все побережья, всюду рубиться был рад:
С Русью ходил в Обонежье, плавал по рекам в Царь-град,
Грабил соборы Севильи, видел останки Афин…
Парус, развейся, как крылья! челн, полети, как дельфин!
 
Анунд, скиталец угрюмый, смотрит на зыби зыбей.
Вольно ширяется дума в волнах, как птица морей.
Истинный викинг ни ночи в хижине дымной не спит,
Истинный викинг не хочет на ночь повесить свой щит;
Пенистый рог не веселье пить среди женщин и дев;
В челнах — всегда новоселье, в волнах — не молкнет напев.
 
Горм распахнул свою шубу, вновь он доволен судьбой:
Скоро заслышит он трубы, трубы, зовущие в бой.
Выйдет старик, как берсеркер, душу потешит в бою…
Дуй, куда вздумаешь, ветер! мчи, куда хочешь, ладью!
С кем бы ни бой, что за дело! Горм жаждет биться сплеча!
Страшно в жилище у Гелы, жданная смерть — от меча.
 
К Северу взором прикован, Свен не уйдет от руля.
Зовом мечты зачарован, правит он бег корабля.
Скоро во мраке засветит полночи чара — Звезда;
Свен, весь дрожа, ей ответит, верен он ей навсегда.
Товарищам лучшая доля — битвы и крики врагов,
Но властная воля стремит их в области ночи и льдов.
Затмился налетом тумана Скрелингов остров, земля;
Дрожью святой Океана зыблется дрожь корабля.
 
III
 
Пышны северные зимы, шестимесячные ночи!
Льды застыли, недвижимы, в бахроме из снежных клочий.
Волны дерзкие не встанут, гребни их в снегу затихли,
Ураган морской, обманут, обо льды стучится в вихре.
Чаще царствует молчанье, сон в торжественной пустыне;
Мир без грез, без содроганья, в полутьме немеет, стынет.
 
Совершая путь урочный, круг вокруг Царицы Ночи,
Звезд девичник непорочный водит пламенные очи.
Им во льдах зеркальных снятся — двойники, земные сестры,
На снегах они дробятся, словно луч цветной и пестрый.
Ослепляя блеском горы, между них в потоке звездном,
Вдруг спадают метеоры, торопясь от бездны к безднам.
 
Часто, звездный блеск смиряя, расстилаясь, будто знамя,
В небе с края и до края пламя движется столбами.
Нет им грани, очертанья: в смене рдяных освещений
Царь полярного сиянья гонит сумрачные тени,
Создает деревья, травы, высылает птиц чудесных, —
Сам смеется на забавы, — царь в безвестностях небесных.
 
А когда застонет буря, снег подымется, как тучи;
Брови белые нахмуря, Один ринется могучий.
Дев-валькирий вереницы заторопят черных коней,
Будут крики без границы, будет стук мечей о брони,
Будет скачка, пляска, бубны, будет бой в безумном вое…
Из могил на голос трубный встанут древние герои.
 
Пышны северные зимы, хороши морозом жгучим!
Дни проходят, словно дымы, дни подобны снежным тучам.
Поспешай на быстрых лыжах, взор вперяя в след олений,
Жди моржей космато-рыжих, бей раскидистых тюленей,
Встреть уверенной острогой хмурых медленных медведей, —
Смейся, смейся над тревогой, в песнях думай о победе!
Пышны северные зимы, образ будущей Валгаллы!
Дни проходят, словно дымы, время вечность оковала.
 
IV
Песня Свена
 
«Одна на полюсе небесном
Царит бессменная Звезда,
Манит к пределам неизвестным,
Снов не обманет никогда.
 
В круговращеньи вольно-смелом
Летит над нами небосвод:
Она в восторге онемелом
Из праха к горнему влечет.
 
Я схвачен беспощадным зовом,
Как парус ветром, — увлечен;
Жених невесте верен словом,
С Звездой небес я обручен.
 
Ах, знаю! мощь в руке все та же,
Мой взор пронзителен и смел,
Я б побороться с силой вражей
Как в годы подвигов сумел.
 
Но, верен высшему запрету,
Страстей волну я превозмог.
Так! путник я, идущий к свету,
Я — вестник, ставший на порог.
 
Друзья, друзья! взметайте чаши!
Над снежной кровлей блещет твердь.
Нет, не солгали клятвы наши:
Я вас туда влеку, где смерть!»
 
 
 
И плыли они над холодной водой,
И ветры по снастям свистели;
Зима надвигалась грозой ледяной,
Приветствия ей они пели.
 
Их легкие челны томились в плену,
Но, дерзкие, в хижине дымной,
Пируя, они величали весну,
С метелью спевались их гимны.
 
И ветер весенний вздувал паруса,
И кони морские, все в пене,
Бросались в пучину, зажмурив глаза,
За брызгами пряча колени.
 
И плыли, и пели, в метели, в грозе,
Морской возрастающей степью,
Вождю-предводителю верные все,
С ним связаны клятвенной цепью.
 
И много могил, неоплаканных тел
Корабль в безызвестности бросил,
Но что им за дело! ведь парус их цел,
Есть копья для боя, есть руки для весел!
 
V
 
Пойте печальные песни,
Ветер, месяц, туман!
Плачьте на Полюсе вечном,
Дети пламенных стран.
Волны идут издалека,
Ветер свистит одиноко,
Месяца тусклое око
Всюду глядит в Океан.
Пойте на Полюсе вечном
О торжестве скоротечном,
Дети пламенных стран.
 
Плачьте на ранней могиле,
Где Эрик-скиталец зарыт;
Мечты его дальше стремили,
На пути он выронил щит.
 
В скале, в причудливом гроте,
Горма покоится прах;
Он погиб на веселой охоте,
Умер с острогой в руках.
Освальды, ободряя друг друга,
В непогоду пошли за моржом;
И засыпала шумная вьюга
Братьев в объятьях вдвоем.
 
Любя бушевание влаги,
Любовались бойцы на шквал;
Утром сочлись варяги, —
Анунда никто не видал.
 
И погибли все сорок, все сорок!
Спят под водой и во льдах,
Но Тор, кому храбрый дорог,
Их примет в своих полях.
 
Славьте на Полюсе вечном
Павших в упорной борьбе,
Глядевших в лицо судьбе,
Погибших в молчаньи беспечном,
 
Славьте на Полюсе вечном,
Волны, месяц, туман!
Пойте хвалебные песни,
Дети пламенных стран!
 
VI
 
               Тени ходят, ветер веет,
               Океан о камни бьет,
               И замедлить жизнь не смеет
               Свой развернутый полет.
 
               Часть морей купая в зное,
               Часть прохладам уделя,
               Ни на миг не спит в покое
               Солнцу верная Земля.
 
               Солнце, искра в сонмах млечных,
               Увлекает путь слуги.
               Пики гор остроконечных
               Чертят бешено круги.
 
               Без предела, без начала
               Этот бег вперед, вперед!
               Вечность в прошлом миновала,
               Вечность нынче настает.
 
И только один лишь утес недвижимо
На Север подъемлет чело.
Вы, ветры, его обтекаете мимо,
Ты, время, встревожить его не могло.
 
Когда-то взглянул он восторженным оком
На мертвую прелесть Полярной звезды,
И долго смотрел, и во сне одиноком
Он замер, застыл, оковался во льды.
 
Пронизан восторгом, с тех пор неизменно
Века он следит за избранной Звездой.
Смеется Звезда, как царица вселенной,
И вокруг нее сестры идут чередой.
 
Кто нарушил мир заветный,
Тишину великих вод,
И вступил в приют запретный,
И упал на вечный лед?
 
На снегах, в степях бесплодных,
Сон друзей его глубок…
Произволу волн свободных
Предоставил он челнок.
 
Тот челнок лежит разбитый,
Кончен дерзкий переезд.
Словно в храмине открытой,
Свен следит за бегом звезд.
 
Их стремится вереница,
Но над ним — в ответ мечте —
Стала Севера царица
Прямо, в ясной высоте.
 
Сердце большего не просит,
К цели жизни Свен проник.
Так. Звезда сиянье бросит
На его померкший лик.
 
VII
Голоса стихий
 
Земля
 
Я — Земля, я — косность мира,
Сотворила горы, скалы,
Твердь гранита и порфира,
Грани малого кристалла.
 
Я дала приюты тучам,
На груди подъяла море,
Я полна огнем текучим…
Кто со мной, с могучей, в споре?
 
Сестры, братья! славьте Землю!
Славьте косность и пределы!
Все держу я, все объемлю,
Вас родню, — и мной вы целы!
 
Вода
 
Я — Вода. Я в вечной смене,
В дрожи долгой не устала…
Корни тянутся растений,
Стадо к речке побежало.
 
Жизнь воды многообразна:
Петь ручьем, летать туманом,
Зацветать в озерах праздно,
Выть и биться океаном.
 
Сестры, братья! славьте воды!
Славьте жизнь и переливы!
Я — движение Природы,
Вас влеку, — и мной вы живы.
 
Огонь
 
Я — Огонь. Мой лик случаен,
Вольной прихоти послушен,
Целый мир не мной ли спаян?
Мною будет мир разрушен!
 
Я ползу. Я дик и злобен;
Спать умею в камне малом;
Лгать, притворствовать способен,
Но встаю до неба жалом.
 
Сестры, братья! славьте пламя
(Очи блещут, очи красны)!
Я — над миром битвы знамя,
Вас гублю, но мной вы властны.
 
Воздух
 
Воздух я, незрим, неслышен,
Я проник в глубины скважин.
Но огонь не мной ли пышен?
Я водой дышу — и влажен.
 
Я ласкаю розы мая;
В буре вею, беспощаден;
Землю вздохом обтекая,
В голубом плаще наряден.
 
Славьте воздух! сестры, братья!
Облака меня колышат,
Горы принял я в объятья,
Всех люблю, — все мною дышат.
 
Все вместе
 
Если к тайне заповеданной
Взор, единой думе преданный,
    С дерзкой радостью проник, —
Не покинем мы беспечности:
Было то однажды в вечности,
    Было — лишь на беглый миг.
 
Но да будет он единственный!
Этот день, как сон таинственный,
    Скроем мы в святую тьму.
Мы засыплем гроб неведомый.
Слишком громкими победами
    Не гордиться никому!
 
Мы даем обет молчания.
Мы задвинем край изгнания
    Бездной вихрей и пучин.
И о том, что тайны видены,
Что прошел ты путь неиденный,
    Будешь знать лишь ты один.
 
Земля
 
Даю обет молчания;
    От века я молчу.
 
Вода
 
Я знаю; только знания
    В мгновенной смене мчу.
 
Огонь
 
Я — ложь. Твержу неверное,
    Не знаю истин я.
 
Воздух
 
Мое движенье мерное —
    Безмолвная струя.
 
VIII
 
Свен Краснозубый, на Полюсе диком
Ты встретил смиряющий сон.
Снова кругом все в молчаньи великом,
Ясен и тих небосклон.
На конях свободных, бурных
От высот своих лазурных
Под военные напевы
И к тебе слетели девы.
 
Ты достоин чести бранной,
Ты — валькирий гость желанный.
На тебя из той страны
Благосклонно смотрят деды:
Ты погиб не в день войны, —
В день победы!
 
Встретишь ты в полях Валгаллы
Всех, кому был в жизни люб.
Ты войдешь, пловец усталый,
Под веселый голос труб.
 
Там, с семьей других героев,
Уготован, ждет приют.
Все для игр и славных бóев
Дни бестенные найдут.
 
Может быть, где отдых сладок,
Обретет душа твоя
Мир от тягостных загадок,
Вечных в бездне бытия.
 
IX
 
Голос
 
Я вам принес благую весть,
    Мечты былых веков:
Что в мире много истин есть,
    Как много дум и слов.
 
Противоречий сладких сеть
    Связует странно всех:
Равно и жить и умереть,
    Равны Любовь и Грех.
 
От дней земли стремись в эфир,
    Следи за веком век:
О, как ничтожен будет мир,
    Как жалок человек!
 
Но, вздрогнув, как от страшных снов,
    Пойми — все тайны в нас!
Где думы нет — там нет веков,
    Там только свет — где глаз.
 
Стихий бессильна похвальба,
    То — мрак души земной.
К победе близится борьба, —
    Дышу, дышу весной!
 
И что в былом свершилось раз,
    Тому забвенья нет.
Пойми — весь мир, все тайны в нас,
    В нас Сумрак и Рассвет.
1898–1900
 
Замкнутые
Сатирическая поэма
 
I
 
Я год провел в старинном и суровом
Безвестном Городе. От мира оградясь,
Он не хотел дышать ничем живым и новым,
Почти порвав с шумящим миром связь.
Он жил былым, своим воспоминаньем,
Перебирая в грезах быль и сны,
И весь казался обветшалым зданьем,
Каким-то сказочным преданьем
О днях далекой старины.
 
Казалось мне: он замкнут безнадежно.
Давила с севера отвесная скала,
Купая груди в облачном просторе,
С востока грань песков пустыня стерегла.
А с двух сторон распростиралось море,
Безлюдно, беспощадно, безнадежно.
На пристани не раз, глаза с тоской прилежной
В узоры волн колеблемых вперив,
Следил я, как вставал торжественный прилив,
Как облака неслись — вперед и мимо, мимо…
 
Но не было вдали ни паруса, ни дыма —
Никто не плыл к забытым берегам…
Лишь абрис острова порой мелькал мне там,
Где явственно заря, когда без солнца светит,
Границу кругозора метит,
Но гасло все в лучах, мне памятно едва,
Все в благостный простор вбирала синева,
И снова мир был замкнут безнадежно.
Весь Город был овеян тайной лет.
 
Он был угрюм и дряхл, но горд и строен.
На узких улицах дрожал ослабший свет,
И каждый резкий звук казался там утроен.
В проходах темных, полных тишины,
Неслышно прятались пристанища торговли;
Углами острыми нарушив ход стены,
Кончали дом краснеющие кровли;
Виднелись с улицы в готическую дверь
Огромные и сумрачные сени,
Где вечно нежились сырые тени…
И затворялся вход, ворча, как зверь.
 
Из серых камней выведены строго,
Являли церкви мощь свободных сил.
В них дух столетий смело воплотил
И веру в гений свой, и веру в Бога.
Передавался труд к потомкам от отца,
Но каждый камень, взвешен и размерен,
Ложился в свой черед по замыслу творца.
И линий общий строй был строг и верен,
И каждый малый свод продуман до конца.
В стремленьи ввысь, величественно смелом,
Вершилось здание свободным острием,
И было конченным, и было целым,
Спокойно замкнутым в себе самом.
 
В музеях запертых, в торжественном покое,
Хранились бережно останки старины:
Одежды, утвари, оружие былое,
Трофеи победительной войны —
То кормы лодок дерзких мореходов,
То кубки с обликом суровых лиц,
Знамена покорявшихся народов
Да клювы неизвестных птиц.
И все в себе былую жизнь таило,
Иных столетий пламенную дрожь.
Как в ветер верило истлевшее ветрило!
Как жаждал мощных рук еще сверкавший нож!..
И все кругом пустынно-глухо было.
 
II
 
Я в их церквах бывал, то пышных, то пустынных.
В одних всё статуи, картины и резьба,
Обряд, застывший в пышностях старинных,
Бессмысленно-пустая ворожба!
Над миром скованным гудящий вопль органа,
Зов пастыря — как Божий голос — строг,
Вещает он с Синая, из тумана,
Лишь «Dominus vobiscum!» — «с вами Бог!».
В других церквах восторг опустошенья,
На черных стенах цифры, ряд страниц;
Молящиеся, в чинном иступленьи,
Кричат псалмы, как стаи хищных птиц.
Но вопль органа вдруг — замрет, как самый камень.
Друг другу повторив, что лишь обряд,
Они для памяти причастие творят,
И пастырь в сюртуке вещает важно: «Amen».
 
Я залы посещал ученых заседаний
И слушал с ужасом размерность их речей.
Казалось мне: влекут кумир огромный Знаний
Покорные быки под щелканье бичей.
Глубокой колеей, со стоном, визгом, громом,
Телега тянется — в веках намечен путь, —
Все было в тех речах безжалостно знакомым,
И в смене скучных слов не изменялась суть.
Однажды ошибясь при выборе дороги,
Они упрямо шли, глядя на свой компас.
И был их труд велик, шаги их были строги,
Но уводил их прочь от цели каждый час!
 
К художникам входил я в мастерские.
О бедность горькая опустошенных дум!
Искусство! вольная стихия!
Сюда не долетал твой вдохновенный шум!
Художник быть не может не пророком,
И рабство с творчеством согласовать нельзя!
Кто не прошел пустынь в томленьи одиноком,
Не знает, где лежит святой мечты стезя!
 
В искусстве важен искус строгий.
Прерви души мертвящий плен
И выйди пламенной дорогой
К потоку вечных перемен.
 
Твоя душа — то ключ бездонный.
Не замыкай истомных уст.
Едва ты встанешь, утоленный,
Как станет мир и сух и пуст.
 
Так! сделай жизнь единой дрожью,
Люби и муки до конца,
Упейся истиной и ложью —
Во имя кисти и резца!
 
Не будь окован и любовью,
Бросайся в пропасти греха,
Пятнай себя священной кровью, —
Во имя лиры и стиха!
 
Искусство жаждет самовластья
И души черпает до дна.
Едва душа вздохнет о счастьи, —
Она уже отрешена!
 
III
 
А жизнь кругом лилась, как степью льются воды.
Как в зеркале, днем повторялся день,
С покорностью свой круг кончали годы,
С покорностью заря встречала тень.
Случалось в праздник мне, на площадь выйдя рано,
Зайти в собор с толпой нарядных дев.
Они молились там умильно, и органа
Я слушал в их кругу заученный напев.
 
Случалось вечером, взглянув за занавески,
Всецело выхватить из мирной жизни миг:
Там дремлют старики, там звонок голос детский,
Там в уголке — невеста и жених.
И только изредка над этой сладкой прозой
Вдруг раздавалась песнь ватаги рыбаков,
Идущих улицей, да грохотал угрозой
Далекий смех бесчинных кабаков.
 
За городом был парк, развесистый и старый,
С руиной замка в глубине.
Туда под вечер приходили пары —
«Я вас люблю» промолвить при луне.
В воскресный летний день весь город ратью чинной
Сходился там — мечтать и отдохнуть.
И восхищались все из года в год руиной,
И ряд за рядом совершали путь.
Им было сладостно в условности давнишней,
Казались сочтены движенья их.
Кругом покой аллей был радостен и тих,
Но в этой тишине я был чужой и лишний.
Я к пристани бежал от оскорбленных лип,
Чтоб сердце вольностью хотя на миг растрогать,
Где с запахом воды сливал свой запах деготь,
Где мачт колеблемых был звучен скрип.
О пристань! Я любил твой неумолчный скрип,
Такой же, как в былом, дошедший из столетий, —
И на больших шестах растянутые сети,
И лодки с грузом серебристых рыб.
Любил я моряков нахмуренные взоры
И твердый голос их, иной, чем горожан.
Им душу сберегли свободные просторы,
Их сохранил людьми безлюдный океан.
Там было мне легко. Присевши на бочонок,
Я забывал тюрьму меня обставших дней,
И облака следил, как радостный ребенок,
И волны пели мне все громче, все ясней,
И ветер с ними пел; и чайки мне кричали;
Что было вкруг меня, все превращалось в зов…
И раскрывались вновь торжественные дали:
Пути, где граней нет, простор без берегов!
 
IV
 
И понял я, что здесь царил кумир единый:
Обычной внешности. Пред искренностью страх
Торжествовал и в храме и в гостиной,
В стихах и вере, в жестах и словах.
Жизнь, подчиненная привычке и условью,
Елеем давности была освящена.
 
Никто не смел — ни скорбью, ни любовью
Упиться, как вином пылающим, до дна;
Никто не подымал с лица холодной маски,
И каждым взглядом лгал, и прятал каждый крик;
Расчетом и умом все оскверняли ласки
И берегли свой пафос лишь для книг!
От этой пошлости, обдуманной, привычной,
Как жаждал, хоть на час, я вольно отдохнуть!
Но где в глаза живым я мог, живой, взглянуть?
Там, где игорный дом, и там, где дом публичный!
Как пристани во мгле, вы высились, дома,
И люди знали вновь, отдавшись вашей власти,
Все беспристрастие и купли и найма,
Паденья равенство и откровенность страсти!
Кто дни и месяцы (актеры и рабы!)
Твердили «строгий долг» и «скорбь об идеале»,
Преобразясь в огне желаний и борьбы,
То знали ненависть, то чувственно стонали,
То гнулись под рукой Слепой Судьбы!
 
               Когда по городу тени
               Протянуты цепью железной,
               Ряды безмолвных строений
               Оживают, как призрак над бездной.
 
               Загораются странные светы,
               Раскрываются двери, как зевы,
               И в окнах дрожат силуэты
               Под музыку и напевы.
 
               Раскрыты дневные гробницы,
               Выходит за трупом труп.
               Загораются румянцем лица,
               Кровавится бледность губ.
 
               Пышны и ярки одежды,
               В волосах алмазный венец.
               А вглядись в утомленные вежды,
               Ты узнаешь, что пред тобой мертвец.
 
               Но страсть, подчиненная плате,
               Хороша в огнях хрусталей;
               В притворном ее аромате
               Дыханье желанней полей.
 
               И идут, идут в опьяненьи
               Отрешиться от жизни на час,
               Изведать освобожденье
               Под блеском обманных глаз, —
 
               Чтоб в мире, на свой непохожем,
               От свободы на миг изнемочь.
               Тот мир ничем не тревожим,
               Пока полновластна ночь.
 
               Но в тумане улицы длинной
               Забелеет тусклый рассвет.
               И вдруг все мертво и пустынно,
               Ни светов, ни красок нет.
 
               Безобразных, грязных строений
               Тают при дне вереницы,
               И женщин белые тени,
               Как трупы, ложатся в гробницы.
 
V
 
И страшная мечта меня в те дни томила:
Что, если Город мой — предвестие веков?
Что, если Пошлость — роковая сила
И создан человек для рабства и оков?
Что, если Город мой — прообраз первый, малый,
Того, что некогда жизнь явит в полноте,
Что, если мир, унылый и усталый,
Стоит, как странник запоздалый,
К трясине подойдя, на роковой черте?
 
И, как кошмарный сон, виденьем беспощадным,
Чудовищем размеренно-громадным,
С стеклянным черепом, покрывшим шар земной,
Грядущий Город-дом являлся предо мной.
Приют земных племен, размеченный по числам,
Обязан жизнию (машина из машин!)
Колесам, блокам, коромыслам,
Предвидел я тебя, земли последний сын!
Предчувствовал я жизнь замкнутых поколений,
Их думы, сжатые познаньем, их мечты,
Мечтам былых веков подвластные, как тени,
Весь ужас переставшей пустоты!
Предчувствовал раба подавленную ярость
И торжествующих многообразный сон,
Всех наших помыслов обманутую старость,
Срок завершившихся времен!
…………………………...................................
…………………………...................................
 
Но нет! Не избежать мучительных падений,
Погибели всех благ, чем мы теперь горды!
Настанет снова бред и крови и сражений,
Вновь разделится мир на вражьи две орды.
 
Борьба, как ярый вихрь, промчится по вселенной
И в бешенстве сметет, как травы, города,
И будут волки выть над опустелой Сеной,
И стены Тоуэра исчезнут без следа.
 
Во глубинах души, из тьмы тысячелетий,
Возникнут ужасы и радость бытия,
Народы будут хохотать, как дети,
Как тигры, грызться, жалить, как змея.
 
И все, что нас гнетет, снесет и свеет время,
Все чувства давние, всю власть заветных слов,
И по земле взойдет неведомое племя,
И будет снова мир таинственен и нов.
 
В руинах, звавшихся парламентской палатой,
Как будет радостен детей свободных крик,
Как будет весело дробить останки статуй
И складывать костры из бесконечных книг.
 
Освобождение, восторг великой воли,
Приветствую тебя и славлю из цепей!
Я — узник, раб в тюрьме, но вижу поле, поле…
О солнце! о простор! о высота степей!
1900–1901
