Из книги «МЕА»
1922–1924
 
 
Ленин
 
Кто был он? — Вождь, земной Вожатый
Народных воль, кем изменен
Путь человечества, кем сжаты
В один поток волны времен.
 
Октябрь лег в жизни новой эрой,
Властней века разгородил,
Чем все эпохи, чем все меры,
Чем Ренессанс и дни Аттил.
 
Мир прежний сякнет, слаб и тленен;
Мир новый — общий океан —
Растет из бурь октябрьских: Ленин
На рубеже, как великан.
 
Земля! зеленая планета!
Ничтожный шар в семье планет!
Твое величье — имя это,
Меж слав твоих — прекрасней нет!
 
Он умер; был одно мгновенье
В веках; но дел его объем
Превысил жизнь, и откровенья
Его — мирам мы понесем.
1924
 
У Кремля
 
По снегу тень — зубцы и башни;
Кремль скрыл меня, — орел крылом;
Но город-миф — мой мир домашний,
Мой кров, когда вне — бурелом.
 
С асфальтов Шпре, с Понтийских топей,
С камней, где докер к Темзе пал,
Из чащ чудес, — земных утопий, —
Где глух Гоанго, нем Непал,
 
С лент мертвых рек Месопотамий,
Где солнце жжет людей, дремля,
Бессчетность глаз горит мечтами
К нам, к стенам Красного Кремля!
 
Там — ждут, те — в гневе, трепет — с теми;
Гул над землей метет молва,
И, зов над стоном, светоч в темень, —
С земли до звезд встает Москва!
 
А я, гость лет, я, постоялец
С путей веков, здесь дома я;
Полвека дум нас в цепь спаяли,
И искра есть в лучах — моя.
 
Здесь полнит память все шаги мне,
Здесь, в чуде, я — абориген,
И я, храним, звук в чьем-то гимне,
Москва! в дыму твоих легенд.
1923
 
СССР
 
Эй, звезда, отвечай, на потеху ли
Ты навстречу солнцу летишь?
Не к созвездью ль Геракла доехали
Мы чрез миро-эфирную тишь?
 
Мимо — сотнями разные млечности,
Клубы всяких туманностей — сквозь!
Ну, а эти кометы, — им меч нести
Вдоль Земли, вдоль Земель, на авось!
 
Ах, не так ли Египты, Ассирии,
Римы, Франции, всяческий бред, —
Те имперней, те утлее, сирее, —
Все — в былое, в запруду, в запрет!
 
Так в великом крушеньи — (давно ль оно?) —
Троны, царства, империи — вдрызг!
Где из прежнего моря дозволено
Доплеснуть до сегодня лишь брызг.
 
Иль напрасно над хламом изодранным
Знамя красное взвито в свой срок?
Не с покона ль веков эта хорда нам
Намечала наш путь поперек?
 
Эй, Европа, ответь, не комете ли
Ты подобна в огнях наших сфер?
Не созвездье ль Геракла наметили
Мы, стяг выкинув — Эс-эс-эс-эр?
1923
 
Штурм неба
 
Сдвинь плотно, память, жалюзи!
Миг, стань, как даль! как мир — уют!
Вот — майский день; над Жювизи
Бипланы первые планируют.
 
Еще! Сквозь книги свет просей,
Тот, что мутнел в каррарском мраморе!
Вот — стал на скат, крылат, Персей;
Икар воск крыльев сеет на море.
 
Еще! Гуди, что лук тугой,
Любимцев с тьмы столетий кликая!
Бред мудрых, Леонарда и Гойи:
«Вскрылит, взлетит птица великая…»
 
Еще! Всех бурь, всех анархий
Сны! все легенды Атлантидины!
Взнести скиптр четырех стихий,
Идти нам, людям, в путь неиденный!
 
И вдруг — открой окно. Весь день
Пусть хлынет, ранней мглой опудренный;
Трам, тротуар, явь, жизнь везде,
И вот — биплан над сквером Кудрина.
 
Так просто! Кинув свой ангар,
Зверь порскает над окским берегом;
И, где внизу черн кочегар,
Бел в синеве, летя к Америкам.
 
Границы стерты, — с досок мел!
Ввысь взвив, незримыми лианами
Наш век связать сумел, посмел
Круг стран за всеми океанами.
 
Штурм неба! Слушай! Целься! Пли!
«Allons, enfants»… — «Вставай…» и «Çа ira».
Вслед за фарманом меть с земли
В зыбь звезд, междупланетный аэро!
1923
 
Эры
 
Что Сан-Фриско, Сан-Пьер, Лиссабон, Сиракузы!
Мир потрясся! пансейсм! дым из центра веков!
В прах скайскарперы! крейсеры вверх! на все вкусы!
Звезды трещин, развал скал, клинки ледников.
 
На куски прежний бред! Взлет стоцветных камений,
Перья пестрые двух двоеглавых орлов:
Украин, Латвий, Грузий, Эстоний, Армений,
Югославий, Литв, Венгрий, Словакий — улов.
 
Там, где тропик торопит в зловещие вежи,
Самоа, Камерун, Того, зюйд и вест-ост,
Каролины, Маршаллы, — сменен бич на свежий:
Немцы, прочь! Rule, Britania!1 Просто, как тост!
 
Но затворники зал ждут (утес у стремнины
Дней), в витринах, на цоколях, к нишам, как встарь,
Киры, Кадмы, Сети, Цезари, Антонины;
Мчит свой бег Парфенон, дым — Пергамский алтарь.
 
В ряд зажаты, том к тому, столетий примеры, —
С нашей выси во глубь дум витой виадук, —
Там певцы Вед, Книг Мертвых, снов Библий, Гомеры,
Те ж, как в час, где над жизнью плыл пылкий Мардук.
 
Колбы полны, микроны скрипят, бьют в идеи,
Здесь — Эйнштейн, Кантор — там; ум горит, как в былом.
Деви, Пристли, Пти, Лавуазье, Фарадеи:
Смысл веществ, смысл пространств, смысл времен, все — на слом!
 
Что же Сан-Фриско, Сан-Пьер, Лиссабон, Сиракузы?
Что пансейсмы! Над пеплом в темь скрытых Помпей
Виноград цвел, жгли губы, росли аркебузы…
Дли исканья! Ломай жизнь! Взгляд, страсти зов — пей!
1923
 
Мир электрона
 
Быть может, эти электроны —
Миры, где пять материков,
Искусства, знанья, войны, троны
И память сорока веков!
 
Еще, быть может, каждый атом —
Вселенная, где сто планет;
Там все, что здесь, в объеме сжатом,
Но также то, чего здесь нет.
 
Их меры малы, но все та же
Их бесконечность, как и здесь;
Там скорбь и страсть, как здесь, и даже
Там та же мировая спесь.
 
Их мудрецы, свой мир бескрайный
Поставив центром бытия,
Спешат проникнуть в искры тайны
И умствуют, как ныне я;
 
А в миг, когда из разрушенья
Творятся токи новых сил,
Кричат, в мечтах самовнушенья,
Что Бог свой светоч загасил!
1922
 
Мир N измерений
 
Высь, ширь, глубь. Лишь три координаты.
Мимо них где путь? Засов закрыт.
С Пифагором слушай сфер сонаты,
Атомам дли счет, как Демокрит.
 
Путь по числам? — Приведет нас в Рим он
(Все пути ума ведут туда!).
То же в новом — Лобачевский, Риман,
Та же в зубы узкая узда!
 
Но живут, живут в N измереньях
Вихри воль, циклоны мыслей, те,
Кому смешны мы с нашим детским зреньем,
С нашим шагом по одной черте!
 
Наши солнца, звезды, все в пространстве,
Вся безгранность, где и свет бескрыл, —
Лишь фестон в том праздничном убранстве,
Чем их мир свой гордый облик скрыл.
 
Наше время — им чертеж на плане.
Вкось глядя, как мы скользим во тьме,
Боги те тщету земных желаний
Метят снисходительно в уме.
1924
 
Явь
 
Опрокинут, распластан, рассужен врозь
Призрак мира от солнц до бацилл…
Но в зрачки, в их тигриную суженность,
По заре серый дождь моросил.
 
Там по памяти, в комнатах замкнутых,
Бродят цифры, года, имена…
А голодный крестьянин в глаза кнутом
Клячу бьет от пустого гумна.
 
Сны вершин в бармах Фета и Тютчева,
В кружевах Гете иль Малларме…
Но их вязь — план чьей драмы? этюд чего?
Их распев — ах, лишь в нашем уме!
 
День Флориды — ночь Уэльса. Но иначе —
Изотермы жгут тысячу тел:
Топчут Гамлета Хорь-и-Калинычи,
Домби дамбами давят Отелл.
 
Говори: это — песня! лениво лги
Там, в тетради, чертами чернил:
Но, быть может, писк муромской иволги
Кровью каплет в египетский Нил.
 
Колбы, тигли, рефракторы, скальпели
Режут, лижут, свежат жизнь, — но вот
Явь — лишь эти за окнами капли и
Поцелуй в час полночных свобод.
1923
 
Хвала зрению
 
Зелен березами, липами, кленами,
Травами зелен, в цветах синь, желт, ал,
В облаке жемчуг с краями калеными,
В речке сапфир, луч! вселенский кристалл!
 
В воздухе, в вольности, с волнами, смятыми
В песне, в бубенчике, в шелесте нив;
С зыбью, раскинутой тминами, мятами,
Сеном, брусникой; где, даль осенив,
 
Тучка нечаянно свежестью с нежностью
Зной опознала, чтоб скрыться скорей;
Где мед и дыня в дыханьи, — над внешностью
Вечной, над призраком сущностей, — рей!
 
Вкус! осязанье! звук! запах! — над слитыми
В музыку, свет! ты взмыл скиптром-смычком:
Радугой режь — дни, ночь — аэролитами,
Вой Этной ввысь, пой внизу светлячком!
 
Слышать, вкусить, надышаться, притронуться —
Сладость! но луч в лучшем! в высшем! в святом!
Яркость природы! Земля! в сказках «трон отца»!
Быть с тобой! взять тебя глазом! Все в том!
1922
 
Не память…
 
Как дни тревожит сон вчерашний,
Не память, — зов, хмельней вина, —
Зовет в поля, где комья пашни
Бьет в плуг, цепляясь, целина.
 
Рука гудит наследьем кровным —
Сев разметать, в ладонь собрав,
Цеп над снопом обрушить; ровным
Размахом срезать роскошь трав.
 
Во мне вдруг вздрогнет доля деда,
Кто вел соху под барский бич…
И (клич сквозь ночь!) я снова, где-то,
Все тот же старый костромич.
 
И с солнцем тают (радуг льдины!)
Витражи стран, кулисы книг:
Идет, вдоль всей страны единый,
Русь, твой синеющий сошник!
 
Мужичья Русь! Там, вне заводов,
Без фабрик, — обреченный край,
Где кроет бор под бурей сводов,
Где домовой прет спать в сарай, —
 
Как ты в мечты стучишь огнивом?
Не память — зов, хмельней вина, —
К стогам снегов, к весенним нивам,
Где с Волгой делит дол Двина!
1923
 
Родное
 
Березка любая в губернии
Горько сгорблена грузом веков,
Но не тех, что, в Беарне ли, в Берне ли,
Гнули спину иных мужиков.
 
Русский говор, — всéянный, вгрéбленный
В память, — ропщет, не липы ль в бреду?
Что нам звоны латыни серебряной:
Плавим в золото нашу руду!
 
Путь широк по векам! Ничего ему,
Если всем — к тем же вехам, на пир;
Где-то в пушкинской глуби по-своему
Отражен, склон звездистый, Шекспир.
 
А кошмар, все, что мыкали, путь держа
С тьмы Батыя до первой зари,
Бьет буруном, в мечтах (не до удержа!):
Мономахи, монахи, цари!
 
Пусть не кровью здоровой из вен Земля:
То над ней алый стяг — трезвый Труд!..
Но с пристрастий извечного вензеля
Зовы воль, в день один, не сотрут!
 
Давних далей сбываньем тревожимы,
Все ж мы ждем у былых берегов,
В красоте наших нив над Поволжьями,
Нежных весен и синих снегов!
1923
 
Умильные слова
 
Июньских сумерек лесная
Тишь, где все вычерты чисты,
И свисла сеть волосяная
Пред белой строчкой бересты.
 
Откуда? — юность не на дно ли
Все сбросила, и кто принес?
Не сны глициний и магнолий,
А северную сонь берез?
 
Гуди, сквозь годы, рой осиный:
Эрлкёниг, Рейн, бред Лорелей…
Как блекнешь ты под дрожь осины,
В томленьи мят с родных полей!
 
Иль кровь, до внуков, донесла нам
Те взлеты кос, те взблески сох,
И мох, ласкавший лоб Русланов,
В стовековой зной не иссох?
 
А заводь речки за отлогом
Ждет взгляда — подсказать про стих,
Где, старым ямбом, старым слогом,
Крен слов, умильных и простых.
1922
 
Дождь перед ночью
 
Брел дождь, расчетливо-скупой,
А тучи смачно висли брюхом,
Чтоб ветер вдруг рванул скобой,
Вдруг взвизгнул по сенным краюхам.
 
Рожь полегла, уткнув носы;
В лоск были лбы изб и овинов;
И это — тьма, как жужжь осы,
Валилась вниз живой лавиной.
 
Вниз, вдаль, за грань, верблюжий горб
Земли (путь — пустошь океана),
Чтоб чей-то край, и дюж и горд,
Ее вплел в пальмы и лианы, —
 
Где нынче свет, блеск, веер вех,
Шум пум, змей смесь, гребни колибри…
Край, где вся явь жжет фейерверк,
Где жизнь — наш сон в ином калибре.
 
Оса, жужжа, свалила тьму;
Дождь сорвался; вихрь прыгнул в это…
Жми вплоть, меридиан, тесьму,
Где миг (миг всем) — грань мглы и света!
1923
 
Современная осень
 
Крут и терпк осенний вечер; с поля
Дух солом, земли, трав и навоза;
Ветер с ветром, вдоль колдобин споря,
Рвет мечту из тесных стен на воздух;
 
Квак лягушек в уши бьет в болоте;
Смех совы кувыркнул тени с елок;
Сиплый скрип тьму медленно молотит;
С тьмой ползет вол из лесу в поселок.
 
Ночь, где ж ты, с твоей смертельной миррой,
Ночь Жуковских, Тютчевых, всех кротких?
Метки редких звезд в выси надмирной —
Меди длинных стрел с тетив коротких.
 
Книг, бумаг, рифм, спаренных едва лишь,
Тает снег, дрожа под лунной грудью;
Гей, Геката! в прорезь туч ты валишь
Старых снов, снов буйных буршей груду.
 
Где ж нам? Что ж нам? Как нам план закончить?
Мир иным стал! мы ль в нем неизменны?
Все — за тенью, вслед за псом, за гончей,
Все — как пес, послушны скучным сменам…
1922
 
Бодлер
 
Давно, когда модно дышали пачули
И лица солидно склонялись в лансье,
Ты ветер широт небывалых почуял,
Сквозь шелест шелков и из волн валансьен.
 
Ты дрожью вагона, ты волью фрегата
Мечтал, чтоб достичь тех иных берегов,
Где гидрами — тигр, где иглой — аллигатор,
И тех, что еще скрыты в завес веков.
 
Лорнируя жизнь в призму горьких ироний,
Ты видел насквозь остовá Second Empire,2
В салонах, из лож, меж кутил, на перроне, —
К парижской толпе припадал, как вампир.
 
Чтоб, впитая кровь, сок тлетворный, размолот,
Из тигеля мыслей тек сталью стихов,
Чтоб лезвия смерти ложились под молот
В том ритме, что был вой вселенских мехов!
 
Твой вопль к Сатане, твой наказ каинитам,
Взлет с падали мух, стон лесбийских «épaves»3
Над скорченным миром, с надиров к зенитам,
Зажглись, черной молнией в годы упав.
 
Скорбя, как Улисс, в далях чуждых, по дыму,
Изгнанник с планеты грядущей, ты ждал,
Что новые люди гром палиц подымут —
Разбить мертвый холод блестящих кандал.
 
Но вальсы скользили, — пусть ближе к Седану;
Пачули пьянили, — пусть к бездне коммун.
Ты умер, с Невó; видя край, вам не данный,
Маяк меж твоих «маяков», — но кому?
1923
 
Мысленно, да!
 
Мысленно, да! но с какой напряженностью
Сквозь окна из книг озираем весь мир мы!
Я пластался мечтой над огромной сожженностью
Сахары, тонул в знойных зарослях Бирмы;
 
Я следил, веки сжав, как с руки краснокожего,
Вся в перьях, летя, пела смерти вестунья;
Я слушал, чтоб в строфы влить звука похожего
Твой грохот, твой дым в твердь Мози-оа-Тунья!
 
Сто раз, нет, сто сотен, пока свое пол-лица
Земля крыла в сумрак, — покой океанам! —
Я белкой метался к полюсу с полюса,
Вдоль всех параллелей, по всем меридианам.
 
Все хребты твои знаю, все пропасти в кратерах,
Травы всяческих памп, всех Мальстремов содомы:
Мой стимер, где б ни был, — в знакомых фарватерах,
Мой авто — всюду гость, мой биплан — всюду дома!
 
И как часто, сорван с комка зеленого,
Той же волей взрезал я мировое пространство,
Спеша по путям светодня миллионного,
Чтоб хоры светил мне кричали: «Постранствуй!»
 
И с Марса, с Венеры, с синего Сирия
Созерцал, постигал жизнь в кругу необъятном,
Где миг мига в веках — наш Египет — Ассирия,
А «я» — электрон, что покинул свой атом!
1923
 
Над снегом Канады
 
Там, с угла Оттанукзгла, где снегом зарылась Канада,
Где, гигантская кукла, нос — в полюс, Америка — рысь
Ждет, к суку прилегла, взором мерит простор, если надо
Прыгнуть; в узких зрачках — голод, страх, вековая корысть.
 
Тихо все от великой, безмерно раздвинутой стужи;
Над рекой, по полям, через лес январь белость простер;
Холод жмет, горы, словно звериные туши, все туже;
Пусто; где-то неверно чуть вьет дровосечий костер.
 
Рысь застыла, рысь ждет, не протопчут ли четкость олени,
Не шмыгнет ли зайчонок (соперник что волк и лиса!);
Рысь храбра; в теле кровь долгих, тех же пустынь, поколений,
Рысей, грызших врага, как грызет колкий холод леса.
 
Кровь стучит в тишине пламенем напряженных артерий,
Лишь бы, по-белу алое, алчь утолить довелось!
Не уступит, не сдаст даже черно-пятнистой пантере,
Даже если из дебри, рогами вперед, внове — лось!
 
Чу! Хруст. Что там? Всей сжаться. За ствольями бурые лыжи
Лижут в дружном скольженьи блистающий искрами наст.
Вот — он, жуткий, что сон, — человек! вот он — хмурый и рыжий:
Топора синь, ружья синь, мех куртки, тверд, прям, коренаст.
 
Сжаться, слиться, в сук въесться! Что голода боли! Несносны
Эти блестки, свет стали, свет лезвий, свет жалящих глаз!
Слиться, скрыться: защита — не когти, не зубы, не сосны
Даже! выискать, где под сугробом спасительный лаз!
 
Там, с угла Оттанукзгла, где снегом зарылась Канада,
Где, гигантская кукла, нос — в полюс, Америка, — век
За веками, где звери творили свой суд, если надо,
Там идет, лыжи движутся, бог, власть огня, Человек!
1922
 
Домовой
 
Опять, опять, опять, опять
О прошлом, прежнем, давнем, старом,
Лет тридцать, двадцать, десять, пять
Отпетом, ах! быть может, даром!
 
Любимых книг, заветных лиц
Глаза, страницы, строфы, всклики;
Гирлянды гор, ступни столиц,
Муть моря, плавни повилики…
 
В земной толпе — я темный дом,
Где томы, тени, сны, портреты;
Эдгаров Янек — я; за льдом —
Ток лавы, памятью прогретый.
 
Но дом живет, волкан горит,
С балкона — песни, речи, сплетни:
Весенний верх сухих ракит,
В одежде свежей плющ столетний!
 
Лишь домовой, таясь в углу,
Молчит в ответ пустым гитарам, —
Косясь на свет, смеясь во мглу, —
О прошлом, прежнем, давнем, старом.
1922
 
Пятьдесят лет
 
Пятьдесят лет —
пятьдесят вех;
          пятьдесят лет —
                     пятьдесят лестниц;
 
Медленный всход
     на высоту;
           всход на виду
                      у сотен сплетниц.
 
Прямо ли, криво ли
     лестницы прыгали,
          под ветром, под ношей ли, —
                    ярусы множились,
 
Узкие дали
     вдруг вырастали,
          гор кругозоры
                    низились, ожили.
 
Где я? — высоко ль? —
     полвека — что цоколь;
          что бархат — осока
                    низинных болот.
 
Что здесь? — не пьяны ль
     молчаньем поляны,
          куда и бипланы
                    не взрежут полет?
 
Пятьдесят лет —
     пятьдесят вех;
          пятьдесят лет —
                    пятьдесят всходов.
 
Что день, то ступень,
     и стуки минут —
          раздумья и труд,
                    год за годом.
 
Вышина…
     Тишина…
          Звезды — весть…
                    Но ведь знаю,
 
День за днем
     будет объем
          шире, и есть —
                    даль иная!
 
Беден мой след!
     ношу лет
          знать — охоты нет!
                    ветер, непрошен ты!
 
Пусть бы путь досягнуть
     мог до больших границ,
          прежде чем ниц
                    ринусь я, сброшенный!
 
Пятьдесят лет —
     пятьдесят вех;
          пятьдесят лет —
                         пятьдесят лестниц…
 
Еще б этот счет! всход вперед!
     и пусть на дне —
          суд обо мне
                         мировых сплетниц!
1923
 
Ночь с привидениями
 
Вот снова, с беззвучными стуками кирок,
Под пристальным надзором все тех же планет,
Ночь, зодчий со стражей теней при секирах,
Принимает свой труд, тот, что в тысячах лет.
 
В темь опускают беспросветные плиты,
Все ломки мрака на земле обедня́»;
Уже, копья к ноге, древних Афин гоплиты
Сторожат фундамент завтрашнего дня.
 
По темным ступеням лестницы, еще возводимой,
Всходит вверх, — взглянуть на былое, — Шекспир;
У подножья, в плащах (цвет омертвелого дыма),
Вольтер, Гоббс, Ницше (с сотню их) сели за пир;
 
В зале, пока без плафона, точно черти взволновались:
Старомодные танцы, вялый вальс-глиссе;
То — перегорбленный Гейне, то — подновленный Новалис,
Федра в ногу с Татьяной, пьяный и по смерти Мюссе.
 
Гул кирок не молкнет, но глух, что хлопушки,
Гуд масс возносимых — что шелесты шин;
И горестно смотрит, в руке цилиндр, Пушкин,
Как в амбразуре окна, дряхл, спит Фет-Шеншин.
 
Ночь, зодчий упорный, спешит, взводит купол;
Бьет молот; скрипит перекинутый блок…
А в полоске зари, как на сцене для кукол,
На тоненькой ниточке Александр Блок.
1922
 
Симпосион заката
 
Все — красные раки! Ой, много их, тоннами
По блюдам рассыпал Зарный Час (мира рьяный стиль!),
Глядя, как повара, в миску дня, монотонными
Волнами лили привычные пряности.
 
Пиршество Вечера! То не «стерлядь» Державина,
Не Пушкина «трюфли», не «чаши» Языкова!
Пусть посуда Заката за столетья заржавлена,
Пусть приелся поэтам голос «музы́к» его;
 
Все ж, гулящие гости! каждый раз точно обух в лоб —
Те щедрости ветра, те портьеры на западе!
Вдвое слушаешь ухом; весь дыша, смотришь в оба, чтоб
Доглотнуть, додрожать все цвета, шумы, запахи!
 
Что там розлито? вина? Что там кинуто? персики?
Малина со сливками! ананас над глубинами!
Экий древний симпосион! Герои и наперсники,
Дев перси, рук перстни, — перл над рубинами!
 
Старомодны немного пурпуровые роскоши:
Ренессанс Тинторетто сквозь Вторую Империю,
Но до дна глубина: лилий кубки да роз ковши,
Бури алых Миссури на апрельские прерии!
 
Эх, продлить бы разгул! Но взгляни: вянут розаны;
С молоком сизый квас опрокинутый месится;
Великанам на тучах с кофе чашечки розданы,
И по скатерти катится сыр полномесяца.
1922
 
Карусель
 
Июльский сумрак лепится
К сухим вершинам лип;
Вся прежняя нелепица
Влита в органный всхлип;
Семь ламп над каруселями —
Семь сабель наголо,
И белый круг усеяли,
Чернясь, ряды голов.
 
Рычи, орган, пронзительно!
Вой истово, литавр!
Пьян возгласами зритель, но
Пьян впятеро кентавр.
Гудите, трубы, яростно!
Бей больно, барабан!
За светом свет по ярусам, —
В разлеты, сны, в обман!
 
Огни и люди кружатся,
Скорей, сильней, вольней!
Глаза с кругами дружатся,
С огнями — пляс теней.
Круги в круги закружены,
Кентавр кентавру вслед…
Века ль обезоружены
Беспечной скачкой лет?
 
А старый сквер, заброшенный,
Где выбит весь газон,
Под гул гостей непрошеных
Глядится в скучный сон.
Он видит годы давние
И в свежих ветках дни,
Где те же тени вставлены,
Где те же жгут огни.
 
Все тот же сумрак лепится
К зеленым кронам лип;
Вся древняя нелепица
Влита в органный всхлип…
Победа ль жизни трубится —
В век, небылой досель, —
Иль то кермессы Рубенса
Вновь вертят карусель?
1922
 
Волшебное зеркало
 
Все шло — точь-в-точь обыкновенное:
      были дома нахлобучены;
Трамвай созвонен с телегой,
      прохожим наперекор;
И дождь мокроснежьего бега
      ставил рекорд.
 
Но глаза! глаза в полстолетие
      партдисциплине не обучены:
От книг, из музеев, со сцены —
      осколки (как ни голосуй!),
Словно от зеркала Г.-Х. Андерсена,
      засели в глазу.
 
Над желто-зелеными лотос-колоннами,
      над всякими Ассурбанипалами, —
Вновь хмурился, золото-эбур,
      Фидиев Zeus,
И на крае Неглинной — зебу,
      малы, как в цейс.
 
Как же тут стиху не запутаться
      между Муданиями и Рапаллами,
Если оппозиции Марса (о наука!) —
      раз в пятнадцать лет,
И в Эгейю у старого Кука
      взять невозможно билет!
 
Поэту что ж посоветовать? —
      настежь, да наголо помыслы!
Отсчитывай пульс по минутам:
      сорок, восемьдесят, сто!
Хотя бы по линзам, выгнутым и вогнутым,
      иначе постановило С.Т.О.
 
Доныне, — пусть проволоки перепутаны, —
      мы — охотники пó смолы!
Где Октябрь загудел впросонки
      человечества, я учу —
Собирать вдоль мировой Амазонки
      золотой каучук.
1922
 
Дачный бред
 
Так бывает в июне. Часы свечерели;
Из-за липы солнце целит сквозь дом;
По дачному парку — мать дочерей ли,
Сводня ль питомиц ведет чередом.
 
Еще бельмами ламп не запятнались террасы,
Чайный флирт прикрывать иль мигать в преферанс…
И вдруг вижу вокруг шишаки и кирасы…
Если угодно, это — бред, если не смешно, это — транс.
 
Дощатые дачи (полмиллиарда в лето)
Щетинятся башней рыцарского гнезда;
Стали блестят из-под модного жилета,
Где-то герольда рогом свистят поезда.
 
А мужик, с кем сейчас столкнулся в двери я,
Из кабачка «Трех бродяг» под утесом виллан…
И в ветре поет, ревет жакерия,
Чу! косы о меч! у! тела на тела!
 
Так бывает в бреду. Но часы свечерели,
Бициклетам не шаркать, авто не гудеть,
Чтоб в беседках, раздвинув жемчуга ожерелий,
Дачным франтам соседок целовать меж грудей.
1922
 
 
1 Правь, Британия! (англ.)
2 Вторая империя (англ.).
3 Обломки (фр.).
