
Из последних писем Н. А. Клюева

      2 февраля 1934 г. Н. Клюев был арестован органами ГПУ по ложному обвинению в «кулацкой агитации» и выслан из Москвы на поселение в поселок Колпашево Нарымского края. Через полгода благодаря ходатайству друзей он переведен на жительство в г. Томск. Однако катастрофическое положение поэта в ссылке от этого не улучшилось. Письма Н. Клюева, зачастую носящие дневниковый характер, ярко раскрывают драматическое положение «поэта великой страны, ее красоты и судьбы», одновременно являясь свидетельствами одного из самых трагических периодов Советского государства.

1. С. А. КЛЫЧКОВУ 1

<Колпашево, 12 июня 1934 г.>

      Дорогой мой брат и поэт, ради моей судьбы как художника и чудовищного горя, пучины несчастия, в которую я повержен, выслушай меня без борьбы самолюбия. Я сгорел на своей Погорельщине 2, как некогда сгорел мой прадед протопоп Аввакум на костре пустозерском. Кровь моя волей или неволей связует две эпохи: озаренную смолистыми кострами и запалами самосожжений эпоху царя Феодора Алексеевича 3 и нашу, такую юную и потому многого не знающую. Я сослан в Нарым, в поселок Колпашев на верную и мучительную смерть. Она, дырявая и свирепая, стоит уже за моими плечами. Четыре месяца тюрьмы и этапов, только по отрывному календарю скоро проходящих и легких, обглодали меня до костей. Ты знаешь, как я вообще слаб здоровьем, теперь же я навсегда загублен, вновь опухоли, сильнейшее головокружение, даже со рвотой, чего раньше не было. Поселок Колпашев — это бугор глины, усеянный почерневшими от бед и непогодиц избами, дотуга набитыми ссыльными. Есть нечего, продуктов нет или они до смешного дороги. У меня никаких средств к жизни, милостыню же здесь подавать некому, ибо все одинаково рыщут, как волки, в погоне за жраньем. Подумай об этом, брат мой, когда садишься за тарелку душистого домашнего супа, пьешь чай с белым хлебом! Вспомни обо мне в этот час — о несчастном — бездомном старике поэте, лицезрение которого заставляет содрогаться даже приученных к адским картинам человеческого горя спецпереселенцев. Скажу одно: «Я желал бы быть самым презренным существом среди тварей, чем ссыльным в Колпашеве!» Небо в лохмотьях, косые, налетающие с тысячеверстных болот дожди, немолчный ветер — это зовется здесь летом, затем свирепая 50-градусная зима, а я голый, даже без шапки, в чужих штанах, потому что все мое выкрали в общей камере шалманы. Подумай, родной, как помочь моей музе, которой зверски выколоты провидящие очи?! Куда идти? Что делать?..

4. Н. С. ГОЛОВАНОВУ 4

Северно-Запад[ная] Сибирь,
поселок Колпашево.
25 июля 1934 г.

      Дорогой Николай Семенович, прошлую зиму я был поставлен в очень тяжелые и невыносимые жизненные условия и в силу их отдалился от многих драгоценных моему сердцу людей, старался лишний раз не быть и у Вас, подвергаясь, быть может, дурному о себе самом пониманию, но ради моей судьбы, как художника и человека, прошу Вас, помогите мне участием, ибо вся моя надежда на помощь тех, кто не может пройти мимо трагедии поэта. Я сослан за поэму «Погорельщина», ничего другого за мной нет. Статья 58-ая, пункт 10-й, предусматривающий агитацию.
      Я неминуемо погибну без помощи со стороны.
      Услышьте, помогите!
      Все свои прекрасные и заветные вещи в Москве я хотел бы предоставить Вам, на Ваши оценку и усмотрение.
      Сообщите телеграммой, возможно ли через Вас передать лично Калинину или Ворошилову мое заявление о помиловании. Это самый верный путь к моему спасению.
      Прошу великую Нежданову 5 о помощи. (Так я и не окончил «Повесть об Алконосте нежданом» 6, где есть потрясающие по красоте русские рапсодии об Ант[онине] Васильевне.) Если останусь жив — допишу — это небывалое и многоцветное, как павлин, произведение.
      Умоляю о посылке Вашу маменьку и сестрицу — чаю, сахару, макарон, крупы для каши, сала, сухарей белых, компоту яблочного от цинги и т. п. Деньги только телеграфом.
      Сообщение почтой тянется месяцами, с октября до зимнего пути совершенно прекращается.
      История и русская поэзия будут Вам благодарны. Целую ноги Ваши и плачу кровавыми слезами.
Николай Клюев


5. С. А. КЛЫЧКОВУ

<Колпашево>, 18 августа <1934 г.>

      Дорогой Сереженька — прими мою благодарность и горячий поцелуй, мои слезы — за твои хлопоты и заботу обо мне. В моем великом несчастии только ты один и остался близ моего креста — пусть земля и небеса благословят тебя. Мое несчастие не человеческое, а какое<-то> выходящее из всех понятий о бедах и страданиях. Уж очень я нелеп в среде ссыльных и поселенцев на р. Оби. Нежный, с сивой, как олений мох, бородой, с маленькими руками, с погасшим, едва слышным голосом, с глазами, ушедшими в череп... но что об этом? Я думаю, что все равно меня не спасти, лето я еще прожил, а страшная полярная зима — меня доконает. Нужно иметь хотя бы 50 руб. аккуратно в месяц — за комнатушку и дрова, которые здесь, как это ни нелепо, дороги потому, что привезти их некому — у жителей нет лошадей. Милый мой — помысли, как раздобыть эти ежемесячные 50 руб.? Нельзя ли собрать, попросить кого? В своем отчаянии я ничего не могу сообразить. <...> Хорошо бы результаты получить до зимы, пока ходят пароходы. Если зазимую, не знаю, где буду жить, придется в землянке-яме — где цинга и... конец. Но и за яму нужно платить. Спасите, кто может! Посылки от тебя не получил. 15 р. и 30 р. получил — благодарю. Прощайте! Простите все. Попроси В. Кириллова 7 об оленьей шапке и об оленьих пимах. Родной мой — живи. Поминай меня — ради нашей молодости и песен.
      Жду письма. Помощи. Сердце мое ждать долго не может. Не забывай. Милый, родной, певучий, сладостный брат мой!
      Напиши, как съезд писателей 8 — я послал ему заявление-письмо. Нельзя ли узнать, как оно принято?
Прощай!
Н. Клюев


7. С. А. КЛЫЧКОВУ

<Колпашево, 21 сентября 1934 г.>

      Весьма нуждаюсь в твоем письме, милый. Давно послал заявления, как ответ на твои телеграммы. Кланяюсь земным поклоном за твои труды и заботу обо мне недостойном. Помоги. Не забывай. Кланяюсь Варваре Никол[аевне], Георгию. Скоро — вероятно, в конце октября пароходы не будут ходить *. Сообщение будет лишь телеграфом. Прощай. Прости! Н. К.
      22 сентября **.

      * Спустя полмесяца поэт писал Н. Ф. Христофоровой-Садомовой: «Я в жестокой нарымской ссылке. Это ужасное событие исполняется на мне в полной мере. За оконцем остяцкой избы, где преклонила голову моя узорная славянская муза, давно крутится снег, за ним чернеет и гудит река Обь, по которой изредка проползает пароход — единственный вестник о том, что где-то есть иной мир, люди, а быть может, и привет с родным гнездом. Едкая слезная соль разъедает глаза, когда я провожаю глазами пароход: „Прощай! Скажи своим свистом и паром живым людям, что поэт великой страны, ее красоты и судьбы, остается на долгую волчью зиму в заточении — и, быть может, не увидит новой весны!“ Мое здоровье весьма плохое. Средств для жизни, конечно, никаких, свирепо голодаю, из угла гонят и могут выгнать на снег, если почуют, что я не могу за него уплатить. Н. А. 9 прислала месяц назад 30 руб. Это единственная помощь за последнее время. — Что же дальше? <...> Я неизбежно и точно, как часы на морозе, замираю кровью, сердцем, дыханием. Увы! для писательской публики, занятой лишь саморекламой и самолюбованием, я не ощутим, как страдающее живое существо, в лучшем случае я для нее лишь повод для ядовитых разговоров и недовольства — никому и в голову не приходит подать мне кусок хлеба. Такова моя судьба, как русского художника, так и живого человека. И вновь и снова я умоляю о помощи, о милостыне 10. С двадцатых чисел октября пароходы встанут. Остается помощь по одному телеграфу. Пока не закует мороз рек и болот — почта не ходит...» (ИРЛИ. p. I. оп. 12, ед. хр. 534, лл. 16—16 об.; частично опубликовано: «Красное знамя» (Вытегра), 17 октября 1985 года.)
      ** Авторская дата неточна: эта открытка имеет почтовый штемпель «21.9.34».

10. В. Н. ГОРБАЧЕВОЙ 11

<Томск, 26 ноября 1934 г.>

      До отчаяния нужно мало-мало денег. У моих хозяев в январе освобождается комната 20 руб. в месяц — два окна, ход отдельный, пол крашеный, печка на себя, — то-то была бы радость моему бедному сердцу, если бы явилась возможность занять ее, отдохнуть от чужих глаз и вечных потычин! Господи, неужели это сбудется?! Мучительней нет ничего на свете, когда в тебя спотыкаются чужие люди. Крик, драка, пьянство. Так ли я думал дожить свой век...
      Прошу Вас поговорить с Пришвиным 12, он ведь близок к Алексею Максимовичу 13, и сам многие годы относится ко мне хорошо, и злополучную «Погорельщину» мою слушал в моем чтении — и может ясно представить мои преступления. Как принимать мой перевод в Томск? К хорошему это или к худому? Как живет и чувствует себя Сережа 14? Близок ли он к Павлу 15 и Рюрику 16? Если они Вас не посещают, то я весьма рад этому. Еще раз прошу не забывать меня весточкой. Я ведь живу от письма до письма...

11. В. Н. ГОРБАЧЕВОЙ

<Томск, начало — первая половина декабря 1934 г.>

      <Пишу Вам че>твертое письмо, <дорогая Варва>рия Николаевна. <В них я говор>ил, что удастся, <быть может,> кое-что из моего <имущества прода>ть и выслать <мне деньги на> хлеб. Свыше человеческих сил мое страдание. Быть может, уцелело что-либо из продуктов: в чайном поставце осталась четверть хорошего чаю не раскупоренной, и в стеклянной чайнице высыпана другая четверть фунта. Кофе в глиняной зеленовато-черной большой сахарнице с крышкой, жареный, два фунта. Цикория в пачках. В кухонном столе двадцать фунтов гречи. Ах, если бы чудом все это уцелело! Много и другого: макароны, рис, пшено, всего не помню. Быть может, удалось бы соорудить посылочку. Какое бы было счастье! Жадно жду письма от Вас. Нельзя ли вспомнить мужских черных ботинок? Они совершенно хорошие, и мне хватило бы их надолго. Есть и сандалии. Одним словом, все, что можно. Побеспокойтесь! До гробной доски не забуду Вашего милосердия. Вся надежда, что в течение декабря что-нибудь выяснится с деньжатами. Иначе меня выгонят на улицу. За угол нужно платить 20 руб. в месяц. <...> В Томске глубокая зима. Мороз под 40°. Я без валенок, и в базарные дни мне реже удается выходить за милостыней. Подают картошку, очень редко хлеб. Деньгами от двух до трех рублей — в продолжение почти целого дня — от 6 утра до 4-х дня, когда базар разъезжается. Но это не каждое воскресенье, когда и бывает мой выход за пропитанием. Из поданного варю иногда похлебку, куда полагаю все: хлебные крошки, дикий чеснок, картошку, брюкву, даже немножко клеверного сена, если оно попадет в крестьянских возах. Пью кипяток с брусникой, но хлеба мало. Сахар великая редкость. Впереди морозы до 60°, но мне страшно умереть на улице. Ах, если бы в тепле у печки! Где мое сердце, где мои песни?! Еще раз умоляю о письме. Про запас прощайте. Кланяйтесь моим знаменитым друзьям — русским художникам 17 и поэтам!

12. В. Н. ГОРБАЧЕВОЙ

<Томск, 21 или 22 января 1935 г.>

      22 января.
      Получил Ваш перевод 40 руб. Кланяюсь Вам за эту помощь земным поклоном. Всякая милостыня более или менее отсрочивает мой конец. Обливаясь слезами, смотрю на четыре десятирублевки и не верю своим глазам. Ведь целый месяц у меня будет хлеб и брусника с кипятком 18. Прошу Вас о письме — каждое Ваше слово для меня значительно. Как моя доверенность? Как заявление, которое передано в Оргкомитет? Стоит ли мне цепляться за жизнь или поторопиться закрыть голову гробовой доской? Простите! Прощайте!
Н. Клюев

      Адрес прежний.

14. В. Н. ГОРБАЧЕВОЙ

<Томск, 1 апреля 1935 г.>

      <...> Что хорошего у Сережи 19? и вообще у писателей? Что слышно из Оргкомитета о моем заявлении. Писал я туда просьбу сохранить мои рукописи 20. <Н>ельзя ли узнать, принято ли это к сведению? <Будет> больно за свои писания, если они пропадут раньше меня самого. Хотя бы осталось кое-что из песен моих последних лет. Так иногда думается, не для честолюбия, а для истины. Мой друг Лев Иванович Пулин, который жил у меня, сослан в Сибирь же в Мариинский лагерь на три года, — пишет мне удивительные утешающие письма, где нет ни слова упрека за загубленную прекрасную юность. Вы его не знаете, но, быть может, видели когда-либо. Упоминаю об этом юноше как об исключительном событии в моей жизни поэта.
      Горькому я не писал — потому что Крючков 21 все равно моего письма не пропустит...

17. В. Н. ГОРБАЧЕВОЙ

<Томск>, 25 июля 1935<г.>

      Горячо благодарю Вас, дорогая Варвара Николаевна, за сердоболие и милосердие ко мне горькому и недостойному. Гостинец Ваш по почтовому переводу получил 22. Летние месяцы старался Вас не беспокоить своими письмами. Знаю, как Вам дорого обходится летний отдых и как он нужен для Вас. На Вашу милостыню я жил в последние месяцы, как никогда. Купил пшена, чаю, сахару, каждый день хлеб и молоко, но жилища не смог переменить, хотя и были и по внутренним и внешним условиям благие и прекрасные кельи. К несчастию моему, не дешевле сорока рублей в месяц. У меня же общая изба, где народу 14 человек — мужичья и баб с ребятами. Моя бедная муза глубоко закрыла свои синие очи, полные слез и мучительных сновидений. Пусть спит до первой утренней звезды! С тревогой и болью смотрю на первые хмурые тучи, на желтеющий уже березняк — показатель ранней сибирской 8-месячной зимы. Как-то буду я коротать ее?
      Здоровье мое сильно пошатнулось — лежал в больнице десять дней. Какая-то незнакомая доселе болезнь сердца и желудка: невыносимая боль. Лежал десять дней за плату 6 руб. в сутки. Бесплатно ссыльным лекарства и больницы не полагается. Часто вспоминаю свои «заявления», где они и читал ли их кто? Есть ли вообще надежда на помощь мне и спасение?
      Как живут поэты? Вспоминает ли кто меня? Или все слишком заняты собой. Обидней всего, что Ленинград молчит 23, а ведь ему я отдал много сердца, денег и хлеба-соли. Как чувствует себя Васильев? Каковы его победы? <...>
      Пронзает мое сердце судьба моей поэмы «Песнь о Великой Матери» 24. Создавал я ее шесть лет. Сбирал по зернышку русские тайны... Нестерпимо жалко. Как гостил Жан-<Крис>тоф? 25 Увидел ли он святого <Христофора> на русских реках? (Часть текста утрачена.)
      Кланяюсь земным поклоном. Не забывайте меня горького.
      Кланяюсь прекрасной Москве.
      Если можно, вышлите летнее пальто и нельзя ли добыть каких-либо брюк — покрепче — мои совсем развалились. Очень бы желательны какие-либо штиблеты, размер 43. Хотя бы держаные.
      Простите. Не осудите.
      Благословляю Крестника 26. Потерпите малость мои вопли. Еще раз кланяюсь. Н. К.

18. В. Н. ГОРБАЧЕВОЙ

<Томск>, 25 октября <1935 г.>

      <...> Какое здесь прекрасное кладбище — на высоком берегу реки Томи, березовая и пихтовая роща, есть много замечательных могил... Но жаворонков и сельских ласточек по весне здесь не слышно. Ласточки только береговые, и множество сизых ястребов. Еще до Покрова выпал глубокий снег, ветер низкий, всешарящий, ищущий и человечески бездомный. Мой знакомый геолог 27 говорит, что и ветер здесь ссыльный из Памира или из-за Гималаев, — но не костромской, в котором сорочий щёкот и овинный дымок. Как Москва? Как писатели и поэты — как они, горемыки миленькие, поживают. Жалко сердечно Павла Васильева 28, хоть и виноват он передо мною черной виной 29. Переживу зиму — на весну оправлюсь. Теперь же я болен. Лежал три недели в смертном томлении, снах и видениях — под гам, мерзкую ругань днем и смрад и храпы ночью. Изба полна двуногим скотом — всего четырнадцать голов. Не ему мои песни. Лютый скот не бывал в Гостях у Журавлей 30. Может ли он быть любим? Но блажен тот, кто и скота милует! (Часть текста утрачена.)
<Копию> инвалидного свид[етельства] вышлю. Никак не могу сбить 25ти руб. на нотариальные расходы. Стараюсь. Волнуюсь. Помоги, Свете Тихий, Матерь-роза и простое человеческое Сердце!
      Пожалейте меня, не бросайте! <...>
      Простите. Не осудите.
      Адрес прежний. Переводы 60 р. и 40 р. получил.
      Как поживает Осип Эмильевич 31? Я слышал, что будто он в Воронеже?

19. В. Н. ГОРБАЧЕВОЙ

Томск, 25 ноября <1935 г. 32>

      Извещаю Вас, дорогая Варвара Николаевна, что последний перевод сорок рублей я от Вас получил. Благодарю за милосердие и заботу обо мне недостойном. Давно бы погиб без Вашей помощи чудной и светлой милостыни. Всякий раз, как получаю от Вас весточку, умываюсь слезами. В моей жестокой и мрачной обстановке — великая радость всякое доброе слово из другого мира — от милых и заветных людей.
      Фининспектор, обходя свой район, спрашивал и меня, на какие средства я живу. Я сказал, что доверенное лицо в Москве продает мои вещи и высылает мне на пропитание от 60 до 100 рублей в месяц. Когда как. Иногда побольше, иногда поменьше — в зависимости от продажи. Быть может, что спросят подобное и Вас. Местное начальство мне сказало, что все заявления на имя Москвы должны идти через Томское начальство. Не знаю, как быть? Напишите мне — можно ли непосредственно. Я живу, как в тумане, ничего не слышу и не вижу, и многое перестал понимать. Здоровье мое очень плохое. Был на просвечивании — кабинет выдал мне отчаянную бумажку по сердцу и по желудку. Быть может, скоро меня Господь простит.
      Слышал я, что Павел Васильев уехал из Москвы 33. Это меня очень и весьма удивило. Быть может, Вы знаете или слышали подробности. Очень любопытно.
      Кланяюсь Сереже, благословляю Егорушку. Прощайте, все милые, драгоценные люди! Зловещ и темен мой жизненный вечер. Сибирская пурга да волчий вой — последние мои песни.
      Целую Ваши ноги.
      Искупаю слезами свои грехи. Простите!
      Адрес прежний.
      (Приписка на обороте листа.) Купил на зиму угля на 80 рублей, две тонны. Значит, не замерзну, от холода избавлен. Что будет с голодом?

20. В. Н. ГОРБАЧЕВОЙ

23 февраля <1936 г.>, Томск

      Получил Ваше письмо и переводы (115 и 180 р.), дорогая Варвара Николаевна! Обрадовался всему этому до слез — правду сказать, разрыдался — по-ребячьи или по-стариковски — не знаю, но теплотой повеял мой угол, и маленько я успокоился.
      Купил молока, муки белой, напек оладий, заварил настоящего трехрублевого чая, а когда собрал стол, то и пить не мог, все бормотал, шептал и звал любимых — со мной чайку испить! <...> До Ваших переводов как-то мне не елось, не пилось, теперь же я приотъелся, починился, часто заходил в баню, — это мое любимое учреждение в Томске. Переулок, где я живу, по ворота и до крыш завьюжен снегом, но уже начали сизеть и желтеть зори. Я часто хожу на окрай оврага, где кончается Томск, — впиваюсь в заревые прóдухи, и тогда понятней становится моя судьба, судьба русской музы, а может быть, и сама Жизнь-матерь. <...>
      Одним словом, преувеличивать нечего, — кой-что пережито и кой-чему я научился и многое понял. Особенно музыку. Везде она звучала — и при зареве костров инквизиции, и когда распускается роза. Извините меня за эти известные строки! До Прощеного Воскресенья бабы и мужики — соседи по избе всю неделю пили и дрались, сегодня же, к моему изумлению, все перекланялись мне в ноги, стукая о пол лбом: «Прости, мол, дедушка, знаем, что тебя обижаем!» И я всем творил прóщу. Весь этот народ — сахалинские отщепенцы, по виду дикари, очень любят сатиновые, расшитые татарским стёгом рубахи, нежно розовые или густо пунцовые, папахи дорогого кашмира с тульёй из хорошего сукна, перекрещенной кованым серебряным галуном, бабы любят брошки «с коралловой головой», непременно в золоте — это считается большой модой — и придает ценность и самой обладательнице вещи. Остячки по юртам носят на шее бисерный панцирь, с огромным аквамарином посредине; прямо какая-то Бирма. Спят с собаками. Нередко собака служит подушкой. Избы у всех обмазаны изнутри, тепла ради, глиной и выбелены. Под слоями старого мела — залежи клопов. В обиходе встречаются вещи из черненой меди, которые, наверное, видели Ермака и бывали в гаремах монгольских Каганов. Великое множество красоты гибнет. Купаясь в речке Ушайке, я нашел в щебне крест с надписанием, что он из Ростова и делан при князе Владимире. Так развертывается моя жизнь в снегах сибирских. Покоя нет. Всегда под угрозой, что тебя отправят в Березов или на Чукотский полуостров. Хотелось бы умереть под широкой весенней березой, когда еще клейкий пушок с листочков не съели тундровые вихри, и чтоб в тоненькую дудочку наигрывала отходную лазоревая птичка. Об этом мое моление к вечным звездам! <...>
      Что делает Журавиный Гость? Как живет? В Томске есть кой-что из милых и тоскующих по искусству людей, но я боюсь знакомиться с ними из опасения, как бы наша близость не была превратно понята. Приходил ко мне юноша с лирическими великолепными стихами, но так как стихи были сплошь лиричны, по музыке, чувству, краскам и слову изумительны, но я не сказал о них правды, а послал поэта в местную газету, чтобы он был ближе к жизни. Очень меня волнует судьба Васильева, не знаете ли Вы его адреса? Видели ли Вы что-либо из живописных работ у Толи? Не припомните ли, какими словами он вспоминал меня? Он мне ничего не пишет, и адреса его я не знаю. Очень бы хотелось написать Осипу Эмильевичу, но его адреса я тоже не знаю. Что выдающегося в поэзии? Я ничего не вижу, а газет не читаю, ибо столичные нужно покупать где-то и каким-то особым уменьем, а в местной — все местное. Тепло ли у вас в новой квартире? Каков Егорушко? Чай, уж ходит и говорит? Несмотря на бездомье и отсутствие уединения, сердце мое полно стихами. Правда, все они не записаны, а хранятся в арсенале памяти и тихо радуют меня: видно, кое-что осталось и для меня в жизни 34. Простираюсь сердцем на Нащёкинский. Кланяюсь Вам земным поклоном. Посылку с носильными вещами получил. Все они не мои — все сгнили. Купили только в особый ларек, где принимают утиль. Один пиджак оказался покрепче, — я его продал отдельно за 15 рублей. Было Вам беспокойства с этой посылкой! Как Вас благодарить, не знаю! 2го февраля мой печальный юбилей: исполнилось два года моего изгнания...

22. В. Н. ГОРБАЧЕВОЙ

<Томск, июль (не ранее 5-го) 1936 г.>

      <Очнулся> как от летаргического сна, <дорогая Вар>вара Николаевна. Четыре ме<сяца был прико>ван к постели: разбит пара<личом и совер>шенно беспо<мо>щен. Отнялась <левая рука> и нога и левый глаз закрылся (несколько слов утрачено) сослать в Туруханский край (несколько слов утрачено) мои не выдержали, к тому же я непоправимо болен пороком сердца в тяжелой форме 35. Все это удостоверили врачи по распоряжению местного Н. К. В. Д. Теперь я в своей комнатушке среди чужих людей, которым я нужен как собаке пятая нога. День и ночь лежу, сегодня первый раз сполз к столу и, обливаясь потом от слабости, пишу Вам: сходите к прокурору республики — просите его на основании моей непоправимой болезни освободить меня досрочно. Возьмите меня на свое иждивение — это ровно Вас ни к чему не обязывает и нужно лишь официально. Не бойтесь. Я не утружу Вас. Без человека же и бумажки о том, что кто-то меня больного берет на иждивение, — не освобождают, а заключают в лагерь для инвалидов до смерти. А это равносильно тюрьме...

23. В. Н. ГОРБАЧЕВОЙ

<Томск>, 10 августа <1936 г.>

      Дорогая Варвара Николаевна.
      Получил Ваш перевод телеграфом и письмо, принял с глубоким сердечным волнением. Благодарю, что не забываете меня несчастного. Благодарю и за хождение и хлопоты Ваши! Я не каждый день могу встать с кровати. Когда опухоль с ног немного спадет, тогда я чувствую себя пободрее. <...> Слезы заливают мне лицо. Думаю, что эту зиму я не переживу и не дождусь нового зеленого шума — в этот год я не видел весны, а лето вижу с жалкого двора, когда меня вытащат посидеть на вечерке у поленницы дров 36. Давно не бывал в бане, она от моей избы далеко и дорога оврагами — мне не дойти. Все тело искусано клопами и расцарапано нестерпимым чёсом. С сентября откроется клиника — быть может, примут на лечение, если я смогу платить шесть рублей в сутки! Вы пишете, что послали мне на больницу 30 руб. Я получил 20 руб., а от кого, мне не сказали. Там этого не сообщают. Но за все благодарю со слезами.
      Как бы мне хотелось услышать что-нибудь от милого Журавиного Гостя! 37 Как он живет и как его певучая душенька? Что волнующего в искусстве? Я написал поэму и несколько стихов, но у меня их уже нет: они в чужих жестоких руках. <...> У меня были с трудом приобретенные кой-какие редкие книги и старинные иконы — мимо которых я, как художник, не могу пройти равнодушно, но и они с злополучного марта месяца в чужих руках 38. Cибирь объясняет знание древнего искусства — вульгарным церковничеством. <...> Посещение прекрасной нагорной церкви 18го века с редкими образами для ссыльного — чудовищное преступление! Не знаю, в теле или без тела, наяву или во сне, но мне в этой церкви — на фоне северной резьбы и живописи — несколько раз являлась моя покойная мать, — вся как лебединое перышко в синеватых радугах, утешала меня и утирала мои слезы неизреченно ароматным и нежно-родимым платочком. Извините, что рассказываю Вам не деловое, но поверьте, что это не лирика, а самая живая — жизнь. Прошу Вас не оставить меня недостойного без милостыни, без весточки! Целую всех милосердных и про запас прощаюсь. Прощайте!

24. В. Н. ГОРБАЧЕВОЙ

<Томск, 25 октября 1936 г.>

      Приветствую Вас, дорогая Варвара Николаевна! Я все еще лежу. Хожу очень плохо — едва до скамеечки у ворот, чтоб после общей избы, криков и брани — подышать сибирскими тучами, снегом ранним, каким-то лохматым и густо-сивым, посмотреть на звезды и на санцах памяти прокатиться по прошлому. Вот уже скоро три года — мрачных, мучительных и тяжких (как жернов на шее), как я в изгнании, а теперь и калека... Умываюсь слезами. Огорчений каждый день не предусмотреть. Я беспомощен что-либо промыслить и сделать для себя по пропитанию. Анна Исаевна — моя хозяйка по квартире, властная базарная баба, — взялась меня кормить за 75 р. в месяц. На исходе месяца начинаются справки — получил ли я перевод и т. п. Следом идут брань, придирки. Очень тяжело. Слез моих не хватает. И я лежу, лежу... С опухшей, как бревно, ногой, с изжелта-синей полумертвой рукой. Напишите мне весточку; Ваши слова мне очень помогают! Я послал Вам спешное письмо с новым заявлением. Волнуюсь, жду ответа. На это спешное от Вас извещения я не получал. Весьма беспокоюсь. Как Вы поживаете? Все ли у Вас благополучно?! Какие новости в искусстве? Я ничего не знаю и не слышу. Вам говорили, что Томск город университетский. Для кого — как, а для меня это пустыня, гноище Иова! 39 Для кого озеро Лаче, а для Даниила Заточника 40 оно было озером плача. Большая охота поговорить с поэтом-художником. Трудно, конечно, представить, как я придавлен и как болят мои язвы. Как бы подержаться еще на поверхности? — какие существуют для этого средства? Переслано ли «непосредственно» мое заявление? Прошу Вас, уделите полчасика от своих забот и трудов, — напишите мне! Всякое слово из Москвы для меня ценно, порождая целый хоровод видений и выводов. Очень прошу Вас о милостыне и о письме! Нельзя ли где раздобыть мне смену-две белья — хотя платанного 41, нет у меня теплой шапки и ничего на руки. <...>
      Низко вам всем кланяюсь. Погибну, — поминайте и верьте моей любви к вам и истинной теплоте сердеч<ной>. Еще раз прошу о милостыне и о письме — как Вы поступили с моим спешным письмом?
      25 октября 42.

25. В. Н. ГОРБАЧЕВОЙ

<Томск, 3 декабря 1936 г.>

      Привет, привет!
      Переводы получил. Благодарю сердечно. Здоровье плохое. Еще на улицу не хожу. Больше лежу. Очень обидно. Кланяюсь милому Журавлю! 3 <декабря> 43.
      Егорушке привет.
      Как мое второе заявление?!

27. В. Н. ГОРБАЧЕВОЙ

<Томск, вторая декада апреля 1937 г.>

      Приветствую Вас от всего сердца, дорогая Варвара Николаевна! Благодарю со слезами за помощь, за 100 и 50! Время делает свое, и я все реже и реже получаю милостыню от своих милых и кровных. Осталось еще полтора года 44. Вероятно, они будут самые тяжелые без помощи, при моем нездоровье. Все три последних месяца я не слезал с постели — от тяжело<го> гриппа, теперь хожу, но плохо, и глубокий непрерывный бронхит истерзал меня. На великую беду Толечка 45 обещал платить за лучшую и теплую комнату, я поверил, переехал, но теперь меня гонят за неуплату. Обещание осталось лишь словами. Неимоверная горечь на мои старые раны!
      У вас там весна, а здесь мороз, — едва почернела дорога. Если возможно, не оставьте меня на праздники без милостыни! Прошу и молю Вас!.. 46

28. В. Н. ГОРБАЧЕВОЙ

<Томск, 3 мая 1937 г. 47>

      Дорогая Варвара Николаевна, приветствую Вас и Егорушку и милого Журавиного Гостя. Теперь вы все, верно, на даче — на своем старом балкончике, — где стихи с ароматом первой клубники, яблони цветут. Моя весна до Николы 48 с ледяным ветром, с пересвистами еловых вершин. Перевод (30) получил — благодарю, да будет светлой Ваша весна! Прошу Вас поговорить по телефону или написать поподробней Надежде Андреевне 49 о покупке ковра, что он подлинно персидский, старый, крашен не анилином, ремонту лишь руб[лей] на 25ть. Я писал своему племяннику 50, умолял его о ковре за 400 руб., но ответа не получил. Если его увидите, то скажите эти условия. Я очень нуждаюсь. Здоровье тяжкое. Адрес новый: Старо-Ачинская ул., № 13.


