Антиох
Дмитриевич
КАНТЕМИР
1709—1744
      А. Д. Кантемир вошел в историю русской литературы как один из первых поэтов-просветителей XVIII века, как автор стихотворных сатир.
      В статье «Русская сатира в век Екатерины» Н. А. Добролюбов отмечал: «Литература наша началась сатирою, продолжалась сатирою и до сих пор стоит на сатире». Родоначальником сатирического направления в русском классицизме по праву считается Антиох Кантемир.
      Князь Антиох Дмитриевич Кантемир родился 10 сентября 1709 года1 и был пятым ребенком в семье молдавского господаря (т. е. правителя Молдавского княжества) Дмитрия Константиновича Кантемира. Правителем Молдавии был и дед Антиоха — Константин Кантемир, получивший титул господаря из рук турецкого султана. Дело в том, что с начала XVI века Молдавское княжество находилось в полной зависимости от Турции и фактически управлялось из Константинополя. Чтобы предупредить измену, турецкий султан обычно держал при себе в качестве заложника одного из сыновей молдавского господаря. Так отец Антиоха — Дмитрий Кантемир — оказался в Константинополе. В 1699 году он женился на Кассандре Кантакузен — дочери правителя другого придунайского княжества, Валахии, а в 1710 году, после смерти своего отца Константина, унаследовал титул господаря Молдавии.
      Дмитрий Кантемир был одним из образованнейших людей своего времени. Он оставил после себя ряд ученых трудов на латинском, немецком, румынском и русском языках, в том числе и написанную по-латыни «Историю образования и падения Оттоманской империи». Еще до начала русско-турецкой войны (1710—1713) Дмитрий Кантемир задумал отторжение Молдавии от Турции и присоединение ее к России. Но после неудачного для русской армии Прутского похода 1711 года против турок, спасаясь от расправы, семья Кантемира выехала в Россию. Будущему поэту было тогда три года.
      Антиох Кантемир также получил блестящее образование. Он с детства владел латинским, новогреческим, французским и итальянским языками, в юности усердно изучал под руководством лучших профессоров Российской Академии наук философию, историю, физику, математику, географию, юриспруденцию. Старославянскому и русскому языкам Антиоха обучал выпускник Славяно-греко-латинской академии Иван Ильинский. Ильинский сам писал стихи, и, по-видимому, именно он приохотил к этому занятию своего воспитанника.
      Здесь нужно сказать несколько слов о том, что представляла собою книжная русская поэзия конца XVII — первой четверти XVIII века. В то время в России было широко распространено виршевое стихотворство. (Виршами в XVI—XVIII веках назывались всякие стихи, предназначенные для чтения.) Господствующей системой стихосложения была силлабическая (т. е. слоговая) система. Это были, как правило, длинные и довольно неуклюжие стихи (стихотворная строка состояла обычно из 11 или 13 слогов) с парной системой рифмовки, когда рифмовались смежные строки, и с одним-единственным постоянным ударением всегда только на предпоследнем слоге — так называемая «женская» рифма. Этого одного ударения не хватало, чтобы ритмически организовать стих, и потому силлабические вирши часто звучали как проза. Силлабическая система стихосложения вообще не соответствует национальным особенностям русского языка, она больше подходит для языков с постоянным, фиксированным ударением — польского, французского. Поэтому наиболее проницательные поэты и филологи — В. К. Тредиаковский, М. В. Ломоносов — уже в 30-е годы XVIII века пришли к мысли о необходимости реформы русского стиха. Более подробно об этом будет рассказано дальше.
      Но так или иначе силлабическая система просуществовала довольно долго в России и успешно применялась в стихах таких поэтов, как Симеон Полоцкий, Сильвестр Медведев, Карион Истомин. В их числе был и Антиох Кантемир, который остался верен силлабическому стиху до конца своей жизни, даже после реформы Тредиаковского и Ломоносова.
      В 1729 году молодой Антиох Кантемир примыкает к кружку самых просвещенных людей России «Ученая дружина», куда кроме него входят виднейший писатель и публицист первой трети XVIII века архиепископ Феофан Прокопович, историк Василий Никитич Татищев и некоторые другие передовые люди того времени, пропагандисты петровских преобразований. В том же 1729 году Кантемир пишет свою первую стихотворную сатиру «На хулящих учения. К уму своему», которая быстро распространилась в рукописных списках и принесла молодому поэту широкую известность. А Феофан Прокопович, ознакомившись с этой сатирой, в специальном стихотворном послании поздравил начинающего автора с таким блестящим дебютом.
      В 1730 году Кантемир вместе с другими членами «Ученой дружины» сыграл немалую роль в возведении на российский престол племянницы Петра I Анны Иоанновны. Но, как это часто бывает, был обойден милостями новой императрицы и вместо благодарности в 1732 году отправлен российским посланником («резидентом», как их тогда называли) в Англию, что являлось по существу почетной ссылкой. В Россию Антиоху больше не суждено было вернуться. Шесть лет (с 1732 по 1738 год) Кантемир был дипломатическим представителем России в Лондоне, а еще шесть лет (с 1738 по 1744 год, т. е. до самой смерти) в должности чрезвычайного посла (затем — полномочного министра) во Франции, в Париже. Кантемир скончался от болезни желудка 31 марта 1744 года в Париже, но лишь в 1745 году гроб с его телом был перевезен в Россию. Согласно его завещанию, Кантемир был погребен в греческом монастыре в Москве на Никольской улице.
      Кантемир был автором многих поэтических произведений — од, басен, эпиграмм, неоконченной поэмы о Петре I — «Петрида», переводов Анакреонта, Горация, Буало, Вольтера. Однако сатиры занимают особо важное место в литературном наследии Кантемира. Их всего девять. Пять написаны поэтом до отъезда за границу в 1729—1731 годах (и затем несколько переработаны и отредактированы самим автором в Лондоне в 1736—1737 годах), а четыре созданы за рубежом — в Лондоне и Париже. Сатиры Кантемира отличаются разнообразием тематики, но едино их композиционное построение. Обычно они состоят из вступления, в котором автор обращается к уму своему, к музе, к солнцу, к своим друзьям и единомышленникам, а затем представлена галерея сатирических персонажей, олицетворяющих собою различные общественные пороки и недостатки.
      Создавая сатиры, Кантемир ориентировался на лучшие образцы этого жанра, представленные именами античных авторов — римских поэтов Ювенала (ок. 60 — ок. 127), Персия (34—62), Горация (65—8 до н. э.), а также мэтра французского классицизма Николá Буало-Депрео (1636—1711). Сам Кантемир никогда не скрывал литературных источников своих сатир и, например, в IV сатире «О опасности сатирических сочинений. К музе своей» с искренней скромностью признавался, что он всего-навсего «топчет следы» древних и новых сатириков. Но по своему содержанию сатиры Кантемира самобытны и оригинальны, тесно связаны с современной ему русской действительностью. И об этом очень хорошо сказал В. Г. Белинский в статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года»: «...Первый светский писатель был сатирик Кантемир. Несмотря на подражание латинским сатирикам и Буало, он умел остаться оригинальным, потому что был верен натуре и писал с нее».
      Предлагаемая вниманию учащихся I сатира Кантемира «На хулящих учения. К уму своему» как раз и представляет собою такое чисто русское по своей сатирической направленности произведение. Здесь Кантемир выступает против яростных врагов науки и просвещения, воинствующих невежд Критона, Силвана, Луки, Медора, реакционного церковника — Ростовского архиепископа Георгия Дашкова, продажных судей, безграмотных и грубых солдафонов-военных. Рисуя сатирические и запоминающиеся портреты всех этих «невеж и презирателей наук», Кантемир с горечью и болью восклицает:
Гордость, леность, богатство — мудрость одолело.
Науку невежество местом уж посело...
Наука ободрана, в лоскутах обшита,
Изо всех почти домов с ругательством сбита...
      Вторая Сатира Кантемира «На зависть и гордость дворян злонравных. Филарет и Евгений» (1730) также имеет публицистический характер. Она посвящена проблеме истинного и мнимого благородства дворян. Сатира построена в форме диалога, спора между выразителем идей автора Филаретом и «благородным» дворянином Евгением. Филарет считает, что истинное благородство должно быть основано на добродетели, на личных достоинствах человека. Евгений выражает недовольство тем, что со времен Петра I перестали считаться с родовитостью происхождения, с заслугами предков, и ропщет на то, что он обойден чинами и отличиями. Вместе с тем некоторые места «Сатиры II», несмотря на ее в целом злободневный и актуальный характер, являются реминисценциями из сатиры VIII Ювенала, например картина спящего Евгения: «Пел петух, встала заря...» и т. д.
      Среди других сатир Кантемира особое место занимает уже упоминавшаяся выше IV сатира «О опасности сатирических сочинений. К музе своей» (1731). В ней Кантемир излагает свой взгляд на обязанности и назначение поэта-сатирика. Это произведение построено в виде диалога между автором и его музой. Автор с самого начала говорит о том, что многие лица недовольны его сатирами, что высказанная в них правда «колет глаза многим всеконечно», особенно тем, кто видит себя в этих произведениях как «в зеркале». И автор как бы советуется со своей музой, может быть, ему перестать писать сатиры («слог отменить свой грубый») и перейти к созданию других, более безобидных и менее опасных сочинений.
      Когда читаешь горькие строки Кантемира, отчетливо сознающего, что сатиры не принесут ему ни признания, ни почестей, ни любви читателей, невольно вспоминается лирическое отступление Н. В. Гоголя в начале седьмой главы поэмы «Мертвые души» — о двух типах писателей: одного, «который мимо характеров скучных, противных... приближается к характерам, являющим высокое достоинство человека», и другого, «дерзнувшего вызвать наружу все, что ежеминутно пред очами... всю страшную, потрясающую тину мелочей, опутавших нашу жизнь». «Удел» первого «счастлив» и «завиден», «поприще» второго «сурово» и «горько».
      Такой же горькой и незавидной была судьба сатир Кантемира. При жизни автора они ходили по России в многочисленных списках, но из-за их критической направленности не были изданы. Правда, его сатиры были переведены на французский и немецкий языки и опубликованы в Париже и Берлине вскоре после смерти Кантемира. Но на русском языке сатиры и другие поэтические произведения Кантемира были впервые изданы только в 1762 году.
      Предчувствуя нелегкую литературную судьбу своих произведений, Кантемир все же упрямо заявлял в IV сатире:
Хоть муза моя всем сплошь имать досаждати,
Богат, нищ, весел, скорбен — буду стихи ткати...
      Кантемир прекрасно понимал и осознавал, что именно сатира — его истинное призвание. И эта пророческая вера в конечном итоге не обманула поэта. Его сатирическое творчество было по достоинству оценено А. С. Пушкиным, В. А. Жуковским, К. Н. Батюшковым, А. С. Грибоедовым, Н. В. Гоголем, В. Г. Белинским и многими другими замечательными русскими поэтами, писателями, литературными критиками, деятелями культуры.
САТИРА I
НА ХУЛЯЩИХ УЧЕНИЯ
К уму своему
       Уме недозрелый, плод недолгой науки!
Покойся, не понуждай к перу мои руки:
Не писав летящи дни века проводити
Можно и славу достать, хоть творцом не слыти.
Ведут к ней нетрудные в наш век пути многи,
На которых смелые не запнутся ноги;
Всех неприятнее тот, что босы проклали
Девять сестр. Многи на нем силу потеряли,
Не дошед; нужно на нем потеть и томиться,
И в тех трудах всяк тебя, как мору, чужится,
Смеется, гнушается. Кто над столом гнется,
Пяля на книгу глаза, больших не добьется
Палат, ни расцвеченна марморами саду;
Овцу не прибавит он к отцовскому стаду.
      Правда, в нашем молодом монархе надежда
Всходит Музам немала; со стыдом невежда
Бежит его. Аполлин славы в нем защиту
Своей неслабу почул, чтяща свою свиту
Видел его самого, и во всем обильно
Тщится множить жителей парнасских он сильно.
Но та беда: многие в царе похваляют
За страх то, что в подданном дерзко осуждают.
      «Расколы и ереси науки суть дети,
Больше врет, кому далось больше разумети.
Приходит в безбожие, кто над книгой тает,—
Критон с четками в руках ворчит и вздыхает
И просит, свята душа, с горькими слезами
Смотреть, сколь семя наук вредно между нами;
Дети наши, что перед тем тихи и покорны
Праотческим шли следом к Божией проворны
Службе, с страхом слушая, что сами не знали,
Теперь к церкви соблазну Библию честь стали;
Толкуют, всему хотят знать повод, причину,
Мало веры подая священному чину;
Потеряли добрый нрав, забыли пить квасу,
Не прибьешь их палкою к соленому мясу;
Уже свечек не кладут, постных дней не знают;
Мирскую в церковных власть руках лишну чают,
Шепча, что тем, что мирской жизни уж отстали,
Поместья и вотчины весьма не пристали».
      Силван другую вину наукам находит:
«Учение,— говорит,— нам голод наводит;
Живали мы преж сего, не зная латыне,
Гораздо обильнее, чем мы живем ныне,
Гораздо в невежестве больше хлеба жали;
Переняв чужой язык, свой хлеб потеряли.
Буде речь моя слаба, буде нет в ней чину
Ни связи, должно ль о том тужить дворянину?
Довод, порядок в словах — подлых то есть дело,
Знатным полно подтверждать иль отрицать смело.
С ума сошел, кто души силу и пределы
Испытает; кто в поту томится дни целы,
Чтоб строй мира и вещей выведать премену
Иль причину,— глупо он лепит горох в стену.
Прирастет ли мне с того день к жизни, иль в ящик
Хотя грош? могу ль чрез то узнать, что приказчик,
Что дворецкий крадет в год? как прибавить воду
В мой пруд? как бочек число с винного заводу?
Не умнее, кто глаза, полон беспокойства,
Коптит, печась при огне, чтоб вызнать руд свойства;
Ведь не теперь мы твердим, что буки, что веди,—
Можно знать различие злата, сребра, меди
Трав, болезней знание — голы все то враки;
Глава ль болит — тому врач ищет в руке знаки;
Всему в нас виновна кровь, буде ему веру
Дать хочешь. Слабеем ли — кровь тихо чрез меру
Течет; если спешно — жар в теле,— ответ смело
Дает, хотя внутрь никто видел живо тело.
А пока в баснях таких время он проводит,
Лучший сок из нашего мешка в его входит.
К чему звезд течение числить, и ни к делу,
Ни кстати за одним ночь пятном не спать целу?
За любопытством одним лишиться покою,
Ища, солнце ль движется, или мы с землею?
В часовнике можно честь на всякий день года
Число месяца и час солнечного всхода.
Землю в четверти делить без Евклида смыслим;
Сколько копеек в рубле — без алгебры счислим».
Силван одно знание слично людям хвалит,
Что учит множить доход и расходы малит;
Трудиться в том, с чего вдруг карман не толстеет,
Гражданству вредным весьма безумством звать смеет.
      Румяный, трожды рыгнув, Лука подпевает:
«Наука содружество людей разрушает;
Люди мы к сообществу Божия тварь стали,
Не в нашу пользу одну смысла дар прияли.
Что же пользы и́ному, когда я запруся
В чулан, для мертвых друзей — живущих лишуся?
Когда все содружество, вся моя ватага
Будет чернило, перо, песок да бумага?
В веселье, в пирах мы жизнь должны провождати:
И так она недолга,— на что коротати,
Крушиться над книгою и повреждать очи?
Не лучше ли с кубком дни прогулять и ночи?
Вино — дар божественный, много в нем провору:
Дружит людей, подает повод к разговору,
Веселит, все тяжкие мысли отымает,
Скудость знает облегчать, слабых ободряет,
Жестоких мягчит сердца, угрюмость отводит,
Любовник легче вином в цель свою доходит.
Когда по небу сохой бразды водить станут,
А с поверхности земли звезды уж проглянут,
Когда будут течь к ключам своим быстры реки
И возвратятся назад минувшие веки,
Когда в пост чернец одну есть станет вязигу,—
Тогда, оставя стакан, примуся за книгу».
      Медор тужит, что чресчур бумаги исходит
На письмо, на печать книг, а ему приходит,
Что не в чем уж завертеть завитые кудри;
Не сменит на Сенеку он фунт доброй пудры;
Перед Егором двух денег Виргилий не стоит;
Рексу, не Цицерону, похвала достоит.
Вот часть речей, что на всяк день звучат мне в уши;
Вот для чего я, уме, немее быть клуши
Советую. Когда нет пользы, ободряет
К трудам хвала,— без того сердце унывает.
Сколько ж больше вместо хвал да хулы терпети!
Трудней то, неж пьянице вина не имети,
Нежли не славить попу Святую неделю,
Нежли купцу пива пить не в три пуда хмелю.
      Знаю, что можешь, уме, смело мне представить,
Что трудно злонравному добродетель славить,
Что щеголь, скупец, ханжа и таким подобны
Науку должны хулить,— да речи их злобны
Умным людям не устав, плюнуть на них можно;
Изряден, хвален твой суд; так бы то быть должно,
Да в наш век злобных слова умными владеют.
А к тому ж не только тех науки имеют
Недрузей, которых я, краткости радея,
Исчел иль, правду сказать, мог исчесть смелея.
Полно ль того? Райских врат ключари святые
И им же Фемис вески вверила златые,
Мало любят, чуть не все, истинну украсу.
      Епископом хочешь быть — уберися в рясу,
Сверх той тело с гордостью риза полосата
Пусть прикроет, повесь цепь на шею от злата,
Клобуком покрой главу, брюхо — бородою,
Клюку пышно повели везти пред тобою;
В карете раздувшися, когда сердце с гневу
Трещит, всех благословлять нудь праву и леву.
Должен архипастырем всяк тя в сих познати
Знаках, благоговейно отцом называти.
Что в науке? что с нее пользы церкви будет?
Иной, пиша проповедь, выпись позабудет,
От чего доходам вред; а в них церкви прáва
Лучшие основаны и вся церкви слава.
      Хочешь ли судьею стать — вздень перук с узлами,
Брани того, кто просит с пустыми руками,
Твердо сердце бедных пусть слезы презирает,
Спи на стуле, когда дьяк выписку читает.
Если ж кто вспомнит тебе граждански уставы,
Иль естественный закон, иль народны нравы,—
Плюнь ему в рожу, скажи, что врет околёсну,
Налагая на судей ту тягость несносну,
Что подьячим должно лезть на бумажны горы,
А судье довольно знать крепить приговоры.
      К нам не дошло время то, в коем председала
Над всем мудрость и венцы одна разделяла,
Будучи способ одна к высшему восходу.
Златой век до нашего не дотянул роду;
Гордость, леность, богатство — мудрость одолело.
Науку невежество местом уж посело.
Под митрой гордится то, в шитом платье ходит,
Судит за красным сукном, смело полки водит.
Наука ободрана, в лоскутах обшита,
Изо всех почти домов с ругательством сбита;
Знаться с нею не хотят, бегут ея дружбы,
Как страдавши нá море корабельной службы.
Все кричат: «Никакой плод не видим с науки,
Ученых хоть голова полна,— пусты руки».
      Коли кто карты мешать, разных вин вкус знает,
Танцует, на дудочке песни три играет,
Смыслит искусно прибрать в своем платье цвéты,
Тому уж и в самые молодые леты
Всякая высша степень — мзда уж не велика;
Семи мудрецов себя достойным мнит лика.
«Нет правды в людях,— кричит безмозглый церковник,—
Еще не епископ я, а знаю часовник,
Псалтырь и Послания бегло честь умею,
В Златоусте не запнусь, хоть не разумею».
Воин ропщет, что своим полком не владеет,
Когда уж имя свое подписать умеет.
Писец тужит, за сукном что не сидит красным,
Смысля дело набело списать письмом ясным.
Обидно себе быть, мнит, в незнати старети,
Кому в роде сем бояр случилось имети
И две тысячи дворов за собой считает,
Хотя, впрочем, ни читать, ни писать не знает.
      Таковы слыша слова и примеры видя,
Молчи, уме, не скучай, в незнатности сидя.
Бесстрашно того житье, хоть и тяжко мнится,
Кто в тихом своем углу молчалив таится;
Коли что дала ти знать мудрость всеблагая,
Весели тайно себя, в себе рассуждая
Пользу наук; не ищи, изъясняя тую,
Вместо похвал, что ты ждешь, достать хулу злую. 
1729, <1743>

 КОММЕНТАРИИ 
      Сатира I (как и другие сатиры Кантемира) впервые была издана на русском языке с большими искажениями под редакцией поэта и переводчика Ивана Баркова в 1762 году в книге «Сатиры и другие стихотворческие сочинения князя Антиоха Кантемира с историческими примечаниями и кратким описанием его жизни. СПб., при императорской Академии наук, 1762». Лишь спустя более столетия вышло двухтомное издание «Сочинения, письма и переводы князя Антиоха Дмитриевича Кантемира / Под ред. П. А. Ефремова» (СПб., 1867—1868. — Т. 1—2). В этом издании впервые был опубликован подлинный текст сатир Кантемира. В нашей хрестоматии сатира I печатается по изданию: Кантемир Антиох. Собрание стихотворений / Вступ. ст. Ф. Я. Приймы; Подгот. текста и примеч. З. И. Гершковича. — Л.: Сов. писатель, 1956 (Библиотека поэта. Большая серия).
      Девять сестр — т. е. девять муз. В древнегреческой мифологии музы — дочери Зевса и Мнемóсины (богини памяти): Каллиóпа — муза эпической поэзии, Эвтéрпа — муза лирики, Эрáто — муза любовных песен, Мельпомéна — муза трагедии, Тáлия — муза комедии, Терпсихóра — муза танцев, Кли́о — муза истории, Урáния — муза астрономии, Полиги́мния — муза священных гимнов.
      ...в нашем молодом монархе... — Имеется в виду Петр II (1715— 1730), российский император (с 1727), сын царевича Алексея Петровича.
      Аполлин — т. е. Аполлон — один из древнейших богов Греции, покровитель искусства, поэзии и музыки, предводитель муз (Мусагет). Согласно греческой мифологии, гора Парнас — место обитания Аполлона и муз.
      Критóн (и далее в тексте — Силвáн, Лукá, Медóр) — противники науки и просвещения, условные имена персонажей I сатиры.
      ...Теперь к церкви соблазну Библию честь стали... — Читать («честь») Библию позволялось только монахам и священникам.
      Подлых — т. е. принадлежащих по происхождению к низшему сословию.
      Бу́ки, вéди — в церковнославянской азбуке названия букв «б» и «в».
      Евкли́д — т. е. Эвклид (III в. до н. э.), древнегреческий математик.
      ...песок да бумага... — Песком присыпали написанное, чтобы скорее высыхали чернила.
      ...Когда в пост чернéц одну есть станет вязигу... — Во время поста монахам запрещалось употреблять в пищу мясо, но дозволялось есть рыбу.
      ...Не сменит на Сенéку он фунт доброй пудры... — Луций Анней Сенека — римский философ (ок. 4 до н. э. — 65 н. э.). Фунт доброй пудры — имеется в виду пудра, употребляемая для париков.
      ...Перед Егором двух денег Вирги́лий не стоит... — Егор — известный московский портной. Виргилий — Публий Вергилий Марон — великий римский поэт (70—17 до н. э.).
      Рéксу, не Цицерóну, похвала достоит. — Рекс — модный московский сапожник. Марк Туллий Цицерон (106—43 до н. э.) — выдающийся римский оратор и политический деятель.
      ....Немее быть клуши... — Клуша — курица-наседка.
      ...И им же Фемис вески вверила златые... — Фемис — т. е. Феми́да, в греческой мифологии богиня правосудия. Вески — т. е. весы. Фемида обычно изображалась с весами (как символом правосудия) в руках.
      Епископом хочешь быть — уберися в рясу... — Эти и последующие восемь строк сатиры имеют в виду ростовского архиепископа Георгия Дашкова, известного реакционера, противника петровских реформ. В 1730 году Дашков за взятки и разорение Ростовской епархии был лишен сана и сослан в монастырь.
      ...вздень перу́к с узлами... — т. е. надень парик с буклями. Такие парики носили судьи.
      Науку невежество местом уж посело... — т. е. невежество одолело, взяло верх над наукой.
      ...В Златоу́сте не запнусь, хоть не разумею. — Имеются в виду произведения византийского церковного деятеля, выдающегося оратора Иоанна Златоуста.
      ...Изъясняя ту́ю... — т. е. изъясняя пользу наук.

 
1 Здесь и далее даты приводятся по старому стилю.
