Иван
Иванович
ДМИТРИЕВ
1760–1837
      В начале 20-х годов, то есть еще при жизни И. И. Дмитриева, его творчество стало предметом довольно ожесточенного спора двух друзей-литераторов. Одним из них был поэт и критик П. А. Вяземский, другим — А. С. Пушкин. В статье «Известие о жизни и стихотворениях И. И. Дмитриева» (1823) П. А. Вяземский высоко отозвался о таланте Дмитриева-баснописца и поставил его басни даже выше басен Крылова. Свое категорическое несогласие с Вяземским, даже еще и не прочитав его статьи, а только ознакомившись с рецензией на нее, высказал Пушкин. В письме Вяземскому из Одессы от 8 марта 1824 года он писал: «„Жизни Дмитриева“ еще не видал. Но, милый, грех тебе унижать нашего Крылова... И что такое Дмитриев? Все его басни не стоят одной хорошей басни Крылова; все его сатиры — одного из твоих посланий, а все прочее первого стихотворения Жуковского».
      Кто из двух друзей-поэтов был прав в этом споре? Как показало время, конечно, Пушкин. Да и для нас, современных читателей, преимущество подлинно народных басен Крылова перед несколько искусственными и салонными баснями Дмитриева неоспоримо.
      Но следует учитывать, что басни — это только одна сторона многогранного поэтического дарования Дмитриева. В историю же русской поэзии Дмитриев вошел не только как баснописец, но и как автор поэтических сатир, стихотворных сказок, сентиментально-любовных песен.
      Да и сам Пушкин, став постарше и «поостыв» немного после полемики с Вяземским, не мог отказать Дмитриеву в истинном таланте и искренности поэтического чувства. В одном из писем Дмитриеву (от 14 февраля 1832 года) великий русский поэт писал: «Живите же долго, милостивый государь! Переживите наше поколение, как мощные и стройные стихи ваши переживут тщедушные нынешние сочинения».
      Дмитриев действительно, пусть и ненамного, пережил Пушкина. Он умер через восемь месяцев после гибели великого поэта. И хотя слава Дмитриева оказалась не такой долговечной, как предполагал Пушкин, но и сейчас многие его поэтические произведения читаются с интересом и имеют большое историко-литературное значение.
      И. И. Дмитриев родился в селе Богородском Симбирской губернии 10 сентября 1760 года в старинной и богатой дворянской семье. Как и все дворянские дети, счету, письму и чтению он научился дома под руководством домашних учителей, а продолжил образование в частных пансионах Казани и Симбирска.
      Четырнадцати лет будущий поэт был отправлен родителями в Петербург на военную службу. Здесь его определили в полковую школу Семеновского гвардейского полка. Образование в этой школе, естественно, не отличалось особой широтой и разнообразием предметов. Главными дисциплинами были русский язык, математика, география, священная история и рисование.
      Дмитриев начал сочинять стихи в семнадцатилетнем возрасте и тогда же начал печататься. Первые его поэтические опыты обратили на себя внимание крупнейшего просветителя XVIII века, видного журналиста и издателя Н. И. Новикова, который поместил стихотворение молодого поэта «Надпись к портрету князя А. Д. Кантемира» в своем журнале «Санкт-Петербургские ученые ведомости», сопроводив его следующим примечанием: «Мы сообщаем здесь еще одну Надпись, полученную нами... от г. Дмитриева с искренним нашим желанием хороших успехов во стихотворстве г. сочинителю сея Надписи».
      Ободренный похвалой известного литератора, Дмитриев стал серьезно заниматься литературным творчеством, внимательно изучать поэзию своих предшественников, особенно Ломоносова, Сумарокова, Хераскова, самостоятельно штудировать труды по теории литературы. В 1783 году состоялось знакомство Дмитриева с Н. М. Карамзиным, который был также родом из Симбирска и находился с Дмитриевым в дальнем родстве. Примерно с этого же времени Дмитриев начинает активно сотрудничать в журналах и альманахах, издаваемых сентименталистами: «Приятное и полезное препровождение времени», «Муза», «Аглая», «Аониды» и др., становится ближайшим литературным единомышленником Карамзина.
      Общение с Карамзиным, который к началу 90-х годов XVIII века стал признанным главой сентиментальной школы, оказало большое влияние на Дмитриева. Именно под воздействием Карамзина он примкнул к сентиментальному направлению в русской литературе, стал культивировать в своей поэзии жанры дружеского послания, сентиментально-любовной песни.
      В 1794 году Карамзин выпустил в свет сборник своих сочинений «Мои безделки», уже самим названием книги полемически противопоставив свои литературные произведения высоким и «значительным» жанрам классицизма. И показательно, что, когда в следующем, 1795 году Дмитриев издал первое собрание своих стихотворений, он демонстративно воспользовался для своей книги карамзинским названием и озаглавил ее «И мои безделки». Тем самым Дмитриев подчеркнул верность тому направлению в литературе, которое олицетворял Карамзин. И вполне закономерно, что уже в ХХ веке выдающийся поэт, тонкий и проницательный литературный критик, исследователь русской литературы В. Ф. Ходасевич, воссоздавая картину русской литературной жизни конца XVIII столетия, неизменно ставил рядом имена Карамзина и Дмитриева: «Дмитриев сделал для поэзии то, что Карамзин сделал для прозы... Он хотел ввести в поэзию непосредственное чувство, которого ей отчасти и в самом деле недоставало».
      Но если в поэзии Дмитриеву сопутствовал несомненный успех, особенно после напечатания в начале 90-х годов стихотворной «сказки» «Модная жена», песен «Стонет сизый голубочек...», «Ах! когда б я прежде знала...», то его воинская служба складывалась не столь удачно. Лишь в 1796 году Дмитриев дослужился до чина капитана гвардии (что соответствовало чину подполковника в армейской пехоте и кавалерии) и, чувствуя, что военная карьера ему не дается, решил подать в отставку.
      Однако события вскоре приняли совершенно иной, непредвиденный оборот. После внезапной смерти в ноябре 1796 года Екатерины II на российский престол взошел ее сын Павел I. И вдруг Дмитриева ни с того ни с сего обвиняют в страшном преступлении, за которое полагалась смертная казнь,— в подготовке покушения на жизнь нового императора. К счастью для поэта, недоразумение скоро разъяснилось, и Дмитриева освободили из-под ареста. По-видимому, чтобы как-то загладить свою вину, Павел I осыпает поэта все новыми и новыми милостями и наградами, приближает его ко двору. В 1797 году Дмитриева назначают товарищем министра уделов, а затем обер-прокурором Сената. Но, не чувствуя призвания к государственной службе, в 1799 году Дмитриев все-таки добивается желанной отставки, переезжает в Москву и всецело отдается литературной деятельности.
      В 1803—1805 годах Дмитриеву удается издать трехтомное собрание своих сочинений. В 1806 году, уже при новом императоре, Александре I, поэт вновь возвращается на службу и вскоре, в 1810 году, как за восемь лет до него Державин, достигает высшего пика своей служебной карьеры: назначается членом Государственного совета и министром юстиции. Но, как и в случае с Державиным, министерская служба Дмитриева продолжалась недолго. Люди прямые, честные и независимые не приживались при дворе. Началось возвышение Аракчеева, и Дмитриев в 1814 году, теперь уже окончательно, уходит в отставку. Он поселяется в Москве, продолжает заниматься литературной деятельностью, следит со все возрастающим вниманием за появлением в литературе новых имен и талантов — В. А. Жуковского, К. Н. Батюшкова, П. А. Вяземского, которые видели в нем учителя, признанного литературного авторитета и почитали его не меньше Карамзина.
      Не так гладко и безоблачно поначалу складывались взаимоотношения Дмитриева с А. С. Пушкиным. Когда в 1820 году появилась в печати поэма Пушкина «Руслан и Людмила», Дмитриев, как приверженец сентиментальной поэзии и поэтики, несколько архаичный в своих литературных вкусах и пристрастиях, неодобрительно отозвался о первом большом произведении молодого, но стремительно набирающего силу поэта. Не отказывая Пушкину в таланте и даровании, Дмитриев находил его поэму несколько безнравственной, не отвечающей общепринятой морали и приличиям: «Я нахожу в нем очень много блестящей поэзии, легкости в рассказе (во многом унаследованной Пушкиным от самого Дмитриева. — С. Д.): но жаль, что часто впадает в бюрлеск».
      Это суждение Дмитриева стало известно Пушкину и наложило определенный отпечаток на литературные и чисто человеческие взаимоотношения обоих поэтов. Однако впоследствии, по достоинству и объективно оценив гений Пушкина, Дмитриев высоко и даже восторженно отзывался о таких его шедеврах, как «Борис Годунов», «Евгений Онегин», «Моцарт и Сальери». Со своей стороны и Пушкин, преодолев юношеский максимализм, понял истинное значение и немаловажную роль Дмитриева в истории русской поэзии. Больше того, Пушкин использовал устные рассказы Дмитриева о Пугачевском восстании в «Истории Пугачева» и в «Капитанской дочке».
      В 1823—1825 годах Дмитриев работал над автобиографическими записками «Взгляд на мою жизнь», которые должны были познакомить читателей нового времени с уже отошедшей в прошлое эпохой, с наиболее значительными событиями общественной и литературной жизни последней трети XVIII — первых десятилетий XIX века, свидетелем и активным участником которых был маститый поэт. Однако полностью мемуары Дмитриева были опубликованы только после его смерти, в 1866 году.
      Дмитриев умер в Москве 3 октября 1837 года, пережив многих своих современников, будучи последним из крупнейших поэтов XVIII столетия, «перешагнувших» в новый, XIX век. Это обстоятельство отметил молодой Белинский в своей первой статье «Литературные мечтания» (1834), опубликованной еще при жизни Дмитриева: «Два писателя встретили век Александра и справедливо почитались лучшим украшением начала оного: Карамзин и Дмитриев».
      Как уже говорилось выше, стихи Дмитриев стал писать в семнадцатилетнем возрасте, служа еще в Семеновском гвардейском полку в чине унтер-офицера. Однако его первые поэтические опыты особого успеха не имели. Дмитриев приобрел известность как поэт, начав печататься в «Московском журнале», издававшемся в 1791—1792 годах Карамзиным. Сотрудничая в этом журнале, он стал разрабатывать новые для себя стихотворные жанры — литературно-сатирическую сказку и сентиментально-любовную песню. В уже упоминавшейся статье Вяземский отмечал оригинальность и самобытность сказок Дмитриева, несмотря на то что некоторые из них представляли собою переводы и переложения сказок и басен французских поэтов: «Нигде не оказал он более ума, замысловатости, вкуса, остроумия, более стихотворческого искусства, как в своих сказках; оставь он нам только их, и тогда занял бы почетное место в числе избранных наших поэтов...»
      Особую популярность у читателей имели сатирические сказки Дмитриева «Картина» (1790), «Модная жена» (1791), «Воздушные башни» (1794), «Причудница» (1794). Однако, кроме названия «сказка», эти произведения Дмитриева не имели ничего общего с фольклором, с подлинными народными сказками. Под пером Дмитриева сказки приняли характер небольших стихотворных новелл или бытовых, часто иронических и сатирических зарисовок петербургской жизни. Это, по существу, те же басни, но с более развернутым сюжетом. Занимательность повествования, живость воображения, изящество стиля, веселое остроумие, легкий и непринужденный диалог, ориентация на устную, разговорную речь — все эти черты, свойственные сказкам Дмитриева, сделали их особенно популярными среди читателей.
      В своих сатирико-бытовых сказках Дмитриев, с одной стороны, продолжал и развивал традиции французских поэтов Лафонтена, Грекура, Вольтера, а с другой — сам закладывал основы и становился родоначальником жанра «повести в стихах», что отмечал еще Белинский. Не случайно Пушкин, хорошо усвоивший уроки Дмитриева и создавший такие стихотворные повести или поэмы, как «Граф Нулин», «Домик в Коломне», с похвалой отзывался о «прелестных сказках Дмитриева», особо выделяя среди них «Модную жену» — «сей прелестный образец легкого и шутливого рассказа».
      Дмитриев вместе с другим известным поэтом конца XVIII века Ю. А. Нелединским-Мелецким стал также и родоначальником русского романса. Созданные им под непосредственным влиянием русских народных песен стихотворения «Стонет сизый голубочек...», «Ах! когда б я прежде знала...», «Всех цветочков боле розу я любил...» приобрели неслыханную популярность и вошли в устный репертуар. Теперь они кажутся излишне чувствительными, наивными, возможно, несколько слащавыми, но в свое время они волновали читателей и слушателей своей бесхитростностью, лиризмом, искренностью выраженных в них любовных переживаний и чувств.
      Широкому распространению этих произведений в немалой степени способствовало то, что они были включены в рукописные и печатные сборники и песенники, в том числе и в составленный самим Дмитриевым «Карманный песенник, или Собрание лучших светских и простонародных песен» (1796), где наряду с подлинно фольклорными текстами обильно были представлены песни Державина, Богдановича, Нелединского-Мелецкого и других поэтов XVIII века. Дмитриев впоследствии связывал с успехом созданных им сказок и песен начало нового этапа своей литературной деятельности: «Начался уже новый период в моей поэзии: песня моя „Голубок“ (т. е. «Стонет сизый голубочек...». — С. Д.) и сказка „Модная жена“ приобрели мне некоторую известность в обеих столицах. Любители музыки сделали на песню мою несколько голосов».
      Не меньший успех у читателей имели сатиры, басни и эпиграммы Дмитриева. Сатира «Чужой толк» была направлена против эпигонов классицизма, безвестных и бездарных поэтов-одописцев. Дмитриев здесь высмеивает обветшалость, архаичность литературных вкусов и пристрастий классицистов, устарелость их поэтики. Выспренность стиля поздних слагателей од, их неумение отойти от готовых литературных штампов, готовность «бряцать» высокими словами по любому, даже незначительному поводу Дмитриев заклеймил в следующих строках своей сатиры: «Так громко, высоко!.. а нет, не веселит, // И сердца, так сказать, ничуть не шевелит!»
      Одним из излюбленных жанров Дмитриева была стихотворная басня. Он писал басни на протяжении почти всей своей творческой жизни, и современники ценили их не меньше созданных им песен и сказок. Мы уже приводили выше суждение Вяземского, который утверждал непревзойденность басен Дмитриева и даже ставил их выше басен Крылова. Можно сослаться и на мнение другого выдающегося поэта первой четверти XIX века — К. Н. Батюшкова, подчеркивающего, что в своих баснях Дмитриев «боролся с Лафонтеном и часто побеждал его».
      Однако при всем несомненном даровании Дмитриева-баснописца его басням часто недоставало политической злободневности, социальной направленности, сатирической остроты, а главное — подлинной народности, национальной самобытности, что выгодно отличало басни великого Крылова. Этим объясняется и решительное неприятие басен Дмитриева Белинским: «Басни Дмитриева — искусственные цветы в нашей литературе. Эти растения явно пересажены с родной почвы на чужую и взращены в теплице. В них блистает салонный ум XVIII века...» Обычно здесь обрывают цитату из Белинского, но справедливости ради следует отметить, что великий критик тут же признавал и некоторые достоинства басен Дмитриева, особенно в отношении языка и стиля: «В них язык наш сделал значительный шаг вперед».
      Особое мастерство Дмитриев-поэт проявил в жанре эпиграммы. Его эпиграммы, всегда остроумные, ироничные, меткие, неизменно попадали в цель, разили наповал. Так, например, когда литературный старовер, издатель журнала «Вестник Европы» М. Т. Каченовский поместил в своем журнале мелочную, придирчивую и несправедливую статью о сочинениях Дмитриева, поэт ответил ему язвительной эпиграммой: 
Нахальство, Аристарх, таланту не замена;
Я буду все поэт, тебе наперекор!
А ты — останешься все тот же крохобор,
Плюгавый выползок из <гузна> Дефонтена.
      И хотя эта резкая эпиграмма при жизни Дмитриева не была опубликована, она была широко известна в списках. А двенадцать лет спустя Пушкин в своей эпиграмме на того же Каченовского процитировал последнюю строку эпиграммы Дмитриева.
      В своей поэзии Дмитриев разрабатывал и другие, самые разнообразные стихотворные жанры и формы: дружеские послания, мадригалы, эпитафии, баллады, идиллии, апологи, элегии, оды. Две строки из патриотического стихотворения Дмитриева «Освобождение Москвы» Пушкин предпослал в качестве эпиграфа к седьмой главе «Евгения Онегина»: «Москва, России дочь любима, // Где равную тебе сыскать?»
      П. А. Вяземский в позднейшей приписке к своей статье «Известие о жизни и стихотворениях Ивана Ивановича Дмитриева» сумел очень хорошо показать всю многогранность таланта и дарования этого поэта, его большую и несомненную роль в развитии русской литературы: «Цену Дмитриева поймешь и определишь, когда окинешь внимательным взглядом все разнородные произведения его и взвесишь всю внутреннюю и внешнюю ценность дарования его и искусства его».
Надпись <к портрету>
Князю Антиоху Димитриевичу Кантемиру
Се князь изображен Молдавский Кантемир,
Что первый был отцом российскиих сатир,
Которы в едкости Боаловым равнялись
И коих остротой читатели пленялись.
Но только ль что в стихах он разумом блистал?
Не меньше он и тем хвалы достоин стал,
Что дух в нем мудрого министра находился:
И весь британский двор политике его дивился.
1777
Лестница
Примеры гордости и счастия превратна
                        Мы видим каждый день.
Стояла лестница у дома благодатна,
            И верхняя ее ступень
Всегда с презрением на сестр своих смотрела,
А на последнюю не только не глядела,
Но даже и родней считати не хотела.
«Возможно ль,— говорит,— равняться с ними мне?

                        Оне
Всегда замараны, по них всечасно ходят.
            А я на самой высоте;
      Всяк час в опрятности и красоте;
И все ко мне глаза с почтением возводят;
            Меня и мой хозяин чтит;
            Но вот и он... Что я сказала?
            Он тотчас сам то подтвердит».

Ах! как же плохо ты, ступенька, отгадала!
            Хозяин инако судил:
            Он лестницу оборотил;
            Увы! ты на землю спустилась,
А нижняя ступень на самый верх взмостилась.
<1789>
К текущему столетию
О век чудесностей, ума, изобретений!
            Позволь пылинке пред тобой,
            Наместо жертвоприношений,
С благоговением почтить тебя хвалой!
Который век достиг толь лучезарной славы?
В тебе исправились испорченные нравы,
В тебе открылся путь свободный в храм наук;
В тебе родилися Вольтер, Франклин и Кук,
            Румянцевы и Вашингтоны;
В тебе и естества позналися законы;
В тебе счастливейши Икары, презря страх,
            Полет свой к небу направляют,
            В воздушных странствуют мирах
И на земле опять без крыл себя являют.
Но паче мне всего приятно помышлять,
Что начали в тебе и деньги уж летать.
О чудо! О мои прапращуры почтенны!
Поверите ли в том вы внучку своему,
Что медь и злато, став в бумажку превращенны,
Летят чрез тысячу и больше верст к нему?
Он тленный лоскуток бумажки получает
И вдруг от всех забот себя освобождает.
Уже и Шмитов он с терпеньем сносит взор;
Не слышит совести докучливый укор;
Не видит более в желаниях препоны,
Пьет кофе, может есть чрез час и макароны.
<1791>
* * *
Стонет сизый голубочек,
Стонет он и день и ночь;
Миленький его дружочек
Отлетел надолго прочь.

Он уж боле не воркует
И пшенички не клюет;
Всё тоскует, всё тоскует
И тихонько слезы льет.

С нежной ветки на другую
Перепархивает он
И подружку дорогую
Ждет к себе со всех сторон.

Ждет ее... увы! но тщетно,
Знать, судил ему так рок!
Сохнет, сохнет неприметно
Страстный, верный голубок.

Он ко травке прилегает;
Носик в перья завернул;
Уж не стонет, не вздыхает;
Голубок... навек уснул!

Вдруг голубка прилетела,
Приуныв, издалека,
Над своим любезным села,
Будит, будит голубка;

Плачет, стонет, сердцем ноя,
Ходит милого вокруг —
Но... увы! прелестна Хлоя!
Не проснется милый друг! 
1792
* * *
Ах! когда б я прежде знала,
Что любовь родит беды,
Веселясь бы не встречала
Полуночныя звезды!
Не лила б от всех украдкой
Золотого я кольца;
Не была б в надежде сладкой
Видеть милого льстеца!

К удалению удара
В лютой, злой моей судьбе
Я слила б из воска яра
Легки крылышки себе
И на родину вспорхнула
Мила друга моего;
Нежно, нежно бы взглянула
Хоть однажды на него.

А потом бы улетела
Со слезами и тоской;
Подгорюнившись бы села
На дороге я большой;
Возрыдала б, возопила:
Добры люди! как мне быть?
Я неверного любила...
Научите не любить.
<1792>
* * *
Всех цветочков боле
Розу я любил;
Ею только в поле
Взор мой веселил.

С каждым днем милее
Мне она была;
С каждым днем алее,
Всё как вновь цвела.

Но на счастье прочно
Всяк надежду кинь:
К розе, как нарочно,
Привилась полынь.

Роза не увяла —
Тот же самый цвет;
Но не та уж стала:
Аромата нет!..

Хлоя! как ужасен
Этот нам урок!
Сколь, увы! опасен
Для красы порок!
<1795>
Модная жена
       
Ах, сколько я в мой век бумаги исписал!
Той песню, той сонет, той лестный мадригал;
А вы, о нежные мужья под сединою!
Ни строчкой не были порадованы мною.
Простите в том меня: я молод, ветрен был,
      Так диво ли, что вас забыл?
А ныне вяну сам: на лбу моем морщины
            Велят уже и мне
      Подобной вашей ждать судьбины
      И о цитерской стороне
Лишь в сказках вспоминать; а были, небылицы,
Я знаю, старикам разглаживают лицы:
Так слушайте меня, я сказку вам начну
            Про модную жену.

      Пролаз в течение полвека
      Всё полз, да полз, да бил челом,
И наконец таким невинным ремеслом
Дополз до степени известна человека,
То есть стал с именем,— я говорю ведь так,
            Как говорится в свете:
То есть стал ездить он шестеркою в карете;
            Потом вступил он в брак
С пригожей девушкой, котора жить умела,
            Была умна, ловка
                        И старика
            Вертела как хотела;
      А старикам такой закон,
Что если кто из них вскружит себя вертушкой,
      То не она уже, а он
      Быть должен наконец игрушкой.
            Хоть рад, хотя не рад,
      Но поступать с женою в лад
      И рубль подчас считать полушкой.
Пролаз хотя пролаз, но муж, как и другой,
И так же, как и все, ценою дорогой
      Платил жене за нежны ласки;
      Узнал и он, что блонды, каски,
Что креп, лино-батист, тамбурна кисея.
Однажды быв жена — вот тут беда моя!
Как лучше изъяснить, не приберу я слова —
Не так чтобы больна, не так чтобы здорова,
А так... ни то ни се... как будто не своя,
Супругу говорит: «Послушай, жизнь моя,
      Мне к празднику нужна обнова;
Пожалуй, у мадам Бобри купи тюрбан;
Да слушай, душенька: мне хочется экран
                        Для моего камина;
      А от нее ведь три шага
      До английского магазина;
Да если б там еще... нет, слишком дорога!
А ужасть как мила!» — «Да что, мой свет, такое?»
      — «Нет, папенька, так, так, пустое...
По чести, мне твоих расходов жаль».
      — «Да что, скажи, откройся смело;
Расходы знать мое, а не твое уж дело».
      — «Меня... стыжусь... пленила шаль;
Послушай, ангел мой! она такая точно,
Какую, помнишь ты, выписывал нарочно
Князь для княгини, как у князя праздник был».
С последним словом прыг на шею
И чок два раза в лоб, примолвя: «Как ты мил!»
— «Изволь, изволь, я рад со всей моей душею
      Услуживать тебе, мой свет! —
            Был мужнин ей ответ. —
Карету!.. Только вряд поспеть уж мне к обеду!
Да я... в Дворянский клуб оттоле заверну».
— «Ах, мой жизненочек! как тешишь ты жену!
Ступай же, Ванечка, скорее». — «Еду, еду!»
            И Ванечка седой,
      Простясь с женою молодой,
В карету с помощью двух долгих слуг втащился,
            Сел, крякнул, покатился.
Но он лишь со двора, а гость к нему на двор —
      Угодник дамский, Миловзор,
Взлетел на лестницу и прямо порх к уборной.
«Ах! я лишь думала! как мил!» — «Слуга покорный».
— «А я одна». — «Одне? тем лучше! где же он?»
      — «Кто? муж?» — «Ваш нежный Купидон».
      — «Какой, по чести, ты ругатель!»
— «По крайней мере я всех милых обожатель.
      Однако ж это ведь не ложь,
Что друг мой на него хоть несколько похож».
— «То есть он так же стар, хотя не так прекрасен».
— «Нет! Я вам докажу». — «О! этот труд напрасен».
— «Без шуток, слушайте: тот слеп, а этот крив;
Не сходны ли они?» — «Ах, как ты злоречив!»
            — «Простите, перестану...
      Да! покажите мне диванну:
Ведь я еще ее в отделке не видал;
Уж, верно, это храм! Храм вкуса!» — «Отгадал».
— «Конечно, и... любви?» — «Увы! еще не знаю.
Угодно поглядеть?» — «От всей души желаю».
О бедный муж! спеши иль после не тужи
И от дивана ключ в кармане ты держи:
            Диван для городской вострушки,
            Когда на нем она сам-друг,
            Опаснее, чем для пастушки
            Средь рощицы зеленый луг.
            И эта выдумка диванов,
            По чести, месть нам от султанов!
Но как ни рассуждай, а Миловзор уж там,
Рассматривает всё, любуется, дивится;
Амур же, прикорнув на столике к часам,
Приставил к стрелке перст, и стрелка не вертится,
Чтоб двум любовникам часов досадный бой
Не вспоминал того, что скоро возвратится
                        Вулкан домой.
А он, как в руку сон!.. Судьбы того хотели!
На тяжких вереях вороты заскрипели,
Бич хлопнул, и супруг с торжественным лицом
Явился на конях усталых пред крыльцом.
Уж он на лестнице, таща в руках покупку,
Торопится свою обрадовать голубку;
Уж он и в комнате, а верная жена
Сидит, не думая об нем, и не одна.
Но вы, красавицы, одной с Премилой масти,
Не ахайте об ней и успокойте дух!
Ее пенаты с ней, так ей ли ждать напасти?
Фиделька резвая, ее надежный друг,
                        Которая лежала,
                        Свернувшися клубком,
            На солнышке, перед окном,
Вдруг встрепенулася, вскочила, побежала
            К дверям и, как разумный зверь,
Приставила ушко, потом толк лапкой в дверь,
            Ушла и возвратилась с лаем.
Тогда ж другой пенат, зовомый попугаем,
Три раза вестовой из клетки подал знак,
            Вскричавши: «Кто пришел? дурак!»
Премила вздрогнула, и Миловзор подобно;
            И тот, и та — о время злобно!
            О, непредвиденна беда! —
            Бросаяся туда, сюда,
            Решились так, чтоб ей остаться,
А гостю спрятаться хотя позадь дверей, —
            О женщины! могу признаться,
            Что вы гораздо нас хитрей!
Кто мог бы отгадать, чем кончилась тревога?
Муж, в двери выставя расцветшие два рога,
Вошел в диванную и видит, что жена
Вполглаза на него глядит сквозь тонка сна;
            Он ближе к ней — она проснулась,
                        Зевнула, потянулась;
                              Потом,
                        Простерши к мужу руки:
«Каким же,— говорит ему,— я крепким сном
                        Заснула без тебя от скуки!
                        И знаешь ли, что мне
                        Привиделось во сне?
Ах! и теперь еще в восторге утопаю!
Послушай, миленький! лишь только засыпаю,
Вдруг вижу, будто ты уж более не крив;
            Ну, если этот сон не лжив?
Позволь мне испытать». — И вмиг, не дав супругу
            Прийти в себя, одной рукой
Закрыла глаз ему — здоровый, не кривой —
Другою же, на дверь указывая другу,
Пролазу говорит: «Что, видишь ли, мой свет?»
                        Муж отвечает: «Нет!»
            — «Ни крошечки?» — «Нимало;
Так тёмно, как теперь, еще и не бывало».
— «Ты шутишь?» — «Право, нет; да дай ты мне взглянуть».
— «Прелестная мечта! — Лукреция вскричала. —
Зачем польстила мне, чтоб после обмануть!
            Ах! друг мой, как бы я желала,
                        Чтобы один твой глаз
            Похож был на другой!» Пролаз,
При нежности такой, не мог стоять болваном;
Он сам разнежился и в радости души
Супругу наградил и шалью и тюрбаном.
Пролаз! ты этот день во святцах запиши:
Пример согласия! Жена и муж с обновой!
Но что записывать? Пример такой не новый. 
1791
Чужой толк
«Что за диковинка? лет двадцать уж прошло,
Как мы, напрягши ум, наморщивши чело,
Со всеусердием всё оды пишем, пишем,
А ни себе, ни им похвал нигде не слышим!
Ужели выдал Феб свой именной указ,
Чтоб не дерзал никто надеяться на нас
Быть Флакку, Рамлеру и их собратьи равным
И столько ж, как они, во песнопеньи славным?
Как думаешь?.. Вчера случилось мне сличать
И их и нашу песнь: в их... нечего читать!
Листочек, много три, а любо, как читаешь —
Не знаю, как-то сам как будто бы летаешь!
Судя по краткости, уверен, что они
Писали их резвясь, а не четыре дни;
То как бы нам не быть еще и их счастливей,
Когда мы вó сто раз прилежней, терпеливей?
Ведь наш начнет писать, то все забавы прочь!
Над парою стихов просиживает ночь,
Потеет, думает, чертит и жжет бумагу;
А иногда берет такую он отвагу,
Что целый год сидит над одою одной!
И подлинно уж весь приложит разум свой!
Уж прямо самая торжественная ода!
Я не могу сказать, какого это рода,
Но очень полная, иная в двести строф!
Судите ж, сколько тут хороших есть стишков!
К тому ж, и в правилах: сперва прочтешь вступленье,
Тут предложение, а там и заключенье —
Точь-в-точь как говорят учены по церквам!
Со всем тем нет читать охоты, вижу сам.
Возьму ли, например, я оды на победы,
Как покорили Крым, как в море гибли шведы;
Все тут подробности сраженья нахожу,
Где было, как, когда,— короче я скажу:
В стихах реляция! прекрасно!.. а зеваю!
Я, бросивши ее, другую раскрываю,
На праздник иль на что подобное тому:
Тут нáйдешь то, чего б нехитрому уму
Не выдумать и ввек: зари багряны персты,
И райский крин, и Феб, и небеса отверсты!
Так громко, высоко!.. а нет, не веселит,
И сердца, так сказать, ничуть не шевелит!»

Так дедовских времен с любезной простотою
Вчера один старик беседовал со мною.
Я, будучи и сам товарищ тех певцов,
Которых действию дивился он стихов,
Смутился и не знал, как отвечать мне должно;
Но, к счастью — ежели назвать то счастьем можно,
Чтоб слышать и себе ужасный приговор,—
Какой-то Аристарх с ним начал разговор.
«На это,— он сказал,— есть многие причины;
Не обещаюсь их открыть и половины,
А некоторы вам охотно объявлю.
Я сам язык богов, поэзию, люблю,
И нашей, как и вы, утешен так же мало;
Однако ж здесь, в Москве, толкался я, бывало,
Меж наших Пиндаров и всех их замечал:
Большая часть из них — лейб-гвардии капрал,
Асессор, офицер, какой-нибудь подьячий,
Иль из кунсткамеры антик, в пыли ходячий,
Уродов страж,— народ всё нужный, должностной;
Так часто я видал, что истинно иной
В два, в три дни рифму лишь прибрать едва успеет,
Затем что в хлопотах досуга не имеет.
Лишь только мысль к нему счастливая придет,
Вдруг било шесть часов! уже карета ждет;
Пора в театр, а там на бал, а там к Лиону,
А тут и ночь... Когда ж заехать к Аполлону?
Назавтра, лишь глаза откроет,— уж билет:
На пробу в пять часов... Куда же? В модный свет,
Где лирик наш и сам взял Арлекина ролю.
До оды ль тут? Тверди, скачи два раза к Кролю,
Потом опять домой: здесь холься да рядись;
А там в спектакль, и так со днем опять простись!

К тому ж, у древних цель была, у нас другая:
Гораций, например, восторгом грудь питая,
Чего желал? О! он — он брал не с высока:
В веках бессмертия, а в Риме лишь венка
Из лавров иль из мирт, чтоб Делия сказала:
„Он славен, чрез него и я бессмертна стала!“
А наших многих цель — награда перстеньком,
Нередко сто рублей иль дружество с князьком,
Который отроду не читывал другова,
Кроме придворного подчас месяцеслова,
Иль похвала своих приятелей; а им
Печатный всякий лист быть кажется святым,
Судя ж, сколь разные и тех и наших виды,
Наверно льзя сказать, не делая обиды
Ретивым господам, питомцам русских муз,
Что должен быть у них и особливый вкус
И в сочинении лирической поэмы
Другие способы, особые приемы;
Какие же они, сказать вам не могу,
А только объявлю — и, право, не солгу,—
Как думал о стихах один стихотворитель,
Которого трудов „Меркурий“ наш, и „Зритель“,
И книжный магазин, и лавочки полны.
„Мы с рифмами на свет,— он мыслил,— рождены;
Так не смешно ли нам, поэтам, согласиться
На взморье в хижину, как Демосфен, забиться,
Читать да думать всё, и то, что вздумал сам,
Рассказывать одним шумящим лишь волнам?
Природа делает певца, а не ученье;
Он не учась учен, как придет в восхищенье;
Науки будут всё науки, а не дар;
Потребный же запас — отвага, рифмы, жар“.
И вот как писывал поэт природный оду:
Лишь пушек гром подаст приятну весть народу
Что Рымникский Алкид поляков разгромил
Иль Ферзен их вождя Костюшку полонил,
Он тотчас за перо и разом вывел: ода!
Потом в один присест: такого дня и года!
„Тут как?.. Пою!.. Иль нет, уж это старина!
Не лучше ль: Даждь мне, Феб!.. Иль так: Не ты одна
Попала под пяту, о чалмоносна Порта!
Но что же мне прибрать к ней в рифму, кроме черта?
Нет, нет! нехорошо; я лучше поброжу
И воздухом себя открытым освежу“.
Пошел и на пути так в мыслях рассуждает:
„Начало никогда певцов не устрашает;
Что хочешь, то мели! Вот штука, как хвалить
Героя-то придет! Не знаю, с кем сравнить?
С Румянцевым его, иль с Грейгом, иль с Орловым?
Как жаль, что древних я не читывал! а с новым —
Неловко что-то всё. Да просто напишу:
Ликуй, Герой! ликуй, Герой ты! — возглашу.
Изрядно! Тут же что! Тут надобен восторг!
Скажу: Кто завесу мне вечности расторг?
Я вижу молний блеск! Я слышу с горня света
И то, и то... А там?.. известно: многи лета!
Брависсимо! и план, и мысли, всё уж есть!
Да здравствует поэт! осталося присесть,
Да только написать, да и печатать смело!“
Бежит на свой чердак, чертит, и в шляпе дело!
И оду уж его тисненью предают,
И в оде уж его нам ваксу продают!
Вот как пиндарил он, и все, ему подобны,
Едва ли вывески надписывать способны!
Желал бы я, чтоб Феб хотя во сне им рек:
„Кто в громкий славою Екатеринин век
Хвалой ему сердец других не восхищает
И лиры сладкою слезой не орошает,
Тот брось ее, разбей, и знай: он не поэт!“»

Да ведает же всяк по одам мой клеврет,
Как дерзостный язык бесславил нас, ничтожил,
Как лирикой ценил! Воспрянем! Марсий ожил!
Товарищи! к столу, за перья! отомстим,
Надуемся, напрем, ударим, поразим!
Напишем на него предлинную сатиру
И оправдаем тем российску громку лиру. 
1794
Подражание одам Горация
(Книга III, Ода I)
Служитель муз, хочу я истины воспеть
В стихах, неслыханных доныне:
Феб движет,— прочь, враги святыне!
А вы, о юноши!.. внимать, благоговеть!

Царям подвластен мир, цари подвластны Богу
Тому, кто с облачных высот
Гигантам в ад отверз дорогу,
Кто манием бровей колеблет неба свод.

Владей во всей земле ты рудами златыми,
А ты народов будь отцом,
Хвались ты предками своими,
А вы талантами, геройством и умом,—

Умрете все: закон судьбины непреложен;
Кто б ни был — мал или велик,
Пред смертью всяк равно ничтожен;
В сосуде роковом нет жребиям отлик!

За царскою ль себя трапезой насыщает,
Пернатым внемлет ли весной,
Ко сну ль главу на пух склоняет —
Злодей всегда зрит меч, висящий над собой.

Сон сладкий только дан оратаям в отраду:
Он любит их смиренный кров,
Тенистой рощицы прохладу,
Цветы и злак долин, журчанье ручейков.

Пусть грозный океан клокочет под валами,
Пусть буря черными крылами
При блеске молний восшумит —
Мудрец на брань стихий спокойно с брега зрит.

Один громадами стесняет рыб и давит,
Казною пропасти бутит
И на зыбях чертоги ставит —
Но где он от забот, печали будет скрыт?

Безумец! ты бежишь от совести напрасно:
Тиран твой сердца в глубине;
Она с тобою повсечасно
Летит на корабле и скачет на коне.

Что ж пурпур, аромат и мраморы фригийски?
К чему фалернское вино?
Почто взносить мне обелиски,
Когда спокойствия мне с ними не дано?

Нет! злату не бывать души моей кумиром;
Мои желанья: скромно жить,
Не с завистью — с сердечным миром,
И счастье в уголку собинском находить. 
1794
Освобождение Москвы
Примите, древние дубравы,
Под тень свою питомца муз!
Не шумны петь хочу забавы,
Не сладости цитерских уз;
Но да воззрю с полей широких
На красну, гордую Москву,
Сидящу на холмах высоких,
И спящи веки воззову!

В каком ты блеске ныне зрима,
Княжений знаменитых мать!
Москва, России дочь любима,
Где равную тебе сыскать?
Венец твой перлами украшен;
Алмазный скиптр в твоих руках;
Верхи твоих огромных башен
Сияют в злате, как в лучах;
От Норда, Юга и Востока —
Отвсюду быстротой потока
К тебе сокровища текут;
Сыны твои, любимцы славы,
Красивы, храбры, величавы,
А девы — розами цветут!

Но некогда и ты стенала
Под бременем различных зол;
Едва корону удержала
И свой клонившийся престол;
Едва с лица земного круга
И ты не скрылась из очес!
Сармат простер к тебе длань друга
И остро копие вознес!
Вознес — и храмы воспылали,
На девах цепи зазвучали,
И кровь их братьев потекла!
«Я гибну, гибну! — ты рекла,
Вращая устрашенно око. —
Спасай меня, о гений мой!»
Увы! молчанье вкруг глубоко,
И меч, висящий над главой!

Где ты, славянов храбрых сила!
Проснись, восстань, российска мочь!
Москва в плену, Москва уныла,
Как мрачная осення ночь,—
Восстала! всё восколебалось!
И князь, и ратай, стар и млад —
Всё в крепку броню ополчалось!
Перуном возблистал булат!
Но кто из тысяч видим мною,
В сединах бодр и сановит?
Он должен быть вождем, главою:
Пожарский то, России щит!
Восторг, восторг я ощущаю!
Пылаю духом и лечу!
Где лира? смело начинаю!
Я подвиг предка петь хочу!

Уже гремят в полях кольчуги;
Далече пыль встает столбом;
Идут России верны слуги;
Несет их вождь, Пожарский, гром!
От кликов рати воют рощи,
Дремавши в мертвой тишине;
Светило дня и звезды нощи
Героя видят на коне;
Летит — и взором луч отрады
В сердца унывшие лиет;
Летит, как вихрь, и движет грады
И веси за собою вслед!

«Откуда шум?» — приникши ухом,
Рек воин, в думу погружен.
Взглянул — и, бледен, с робким духом
Бросается с кремлевских стен.
«К щитам! к щитам! — зовет сармата,—
Погибель нам минуты трата!
Я видел войско сопостат:
Как змий, хребет свой изгибает,
Главой уже коснулось врат;
Хвостом все поле покрывает».
Вдруг стогны ратными сперлись —
Мятутся, строятся, делятся,
У врат, бойниц, вкруг стен толпятся;
Другие вихрем понеслись
Славянам и громам навстречу.

И се — зрю зарево кругом,
В дыму и в пламе страшну сечу!
Со звоном сшибся щит с щитом —
И разом сильного не стало!
Ядро во мраке зажужжало,
И целый ряд бесстрашных пал!
Там вождь добычею Эреве;
Здесь бурный конь, с копьем во чреве,
Вскочивши на дыбы, заржал
И навзничь грянулся на землю,
Покрывши всадника собой;
Отвсюду треск и громы внемлю,
Глушащи скрежет, стон и вой.

Пирует смерть, и ужас мещет
Во град, и в долы, и в леса!
Там дева юная трепещет;
Там старец смотрит в небеса
И к хладну сердцу выю клонит;
Там путника страх в дебри гонит,
И ты, о труженик святой,
Живым погребшийся в могиле,
Еще воспомнил мир земной
При бледном дней твоих светиле;
Воспомнил горесть и слезой
Ланиту бледну орошаешь,
И к Богу, сущему с тобой,
Дрожащи руки простираешь!

Трикраты день воссиявал,
Трикраты ночь его сменяла;
Но бой еще не преставал
И смерть руки не утомляла;
Еще Пожарский мещет гром;
Везде летает он орлом —
Там гонит, здесь разит, карает,
Удар ударом умножает,
Колебля мощь литовских сил.
Сторукий исполин трясется —
Падет — издох! и вопль несется:
«Ура! Пожарский победил!»
И в граде отдалось стократно:
«Ура! Москву Пожарский спас!»

О, утро памятно, приятно!
О, вечно незабвенный час!
Кто даст мне кисть животворящу,
Да радость напишу, горящу
У всех на лицах и в сердцах?
Да яркой изражу чертою
Народ, воскресший на стенах,
На кровах, и с высот к герою
Венки летящи на главу;
И клир, победну песнь поющий,
С хоругви в сретенье идущий;
И в пальмах светлую Москву!..

Но где герой? куда сокрылся?
Где сонм и князей и бояр?
Откуда звучный клик пустился?
Не царство ль он приемлет в дар? —
О! что я вижу? Победитель,
Москвы, отечества спаситель,
Забывши древность, подвиг дня,
И вкруг него гремящу славу,
Вручает юноше державу,
Пред ним колена преклоня!
«Ты кровь царей! — вещал Пожарский. —
Отец твой в узах у врагов;
Прими венец и скипетр царский,
Будь русских радость и покров!»

А ты, герой, пребудешь ввеки
Их честью, славой, образцом!
Где горы небо прут челом,
Там шумныя помчатся реки;
Из блат дремучий выйдет лес;
В степях возникнут вертограды;
Родятся и исчезнут грады;
Натура новых тьму чудес
Откроет взору изумленну;
Осветит новый луч вселенну —
И воин, от твоей крови,
Тебя воспомнит, возгордится
И паче, паче утвердится
В прямой к отечеству любви! 
Лето 1795
БАСНИ
Дуб и Трость
Дуб с Тростию вступил однажды в разговоры:
«Жалею,— Дуб сказал, склоня к ней важны взоры,—
Жалею, Тросточка, об участи твоей!
Я чаю, для тебя тяжел и воробей;
Легчайший ветерок, едва струящий воду,
Ужасен для тебя, как буря в непогоду,
                  И гнет тебя к земли,
Тогда как я — высок, осанист и вдали
Не только Фебовы лучи пересекаю,
Но даже бурный вихрь и громы презираю;
Стою и слышу вкруг спокойно треск и стон;
Всё для меня Зефир, тебе ж всё Аквилон.
Блаженна б ты была, когда б росла со мною:
            Под тению моей густою
Ты б не страшилась бурь; но рок тебе судил
            Расти, наместо злачна дола,
На топких берегах владычества Эола,
По чести, и в меня твой жребий грусть вселил».
— «Ты очень жалостлив,— Трость Дубу отвечала,—
Но, право, о себе еще я не вздыхала,
            Да не о чем и воздыхать:
Мне ветры менее, чем для тебя опасны.
            Хотя порывы их ужасны
И не могли тебя досель поколебать,
Но подождем конца». — С сим словом вдруг завыла
От севера гроза и небо помрачила;
Ударил грозный ветр — всё рушит и валит,
Летит, кружится лист; Трость гнется — Дуб стоит.
Ветр, пуще воружась, из всей ударил мочи —
И тот, на коего с трудом взирали очи,
Кто ада и небес едва не досягал,—
                                    Упал!
<1795>
Лиса-проповедница
            Разбитая параличом
И одержимая на старости подагрой
                        И хирагрой,
Всем телом дряхлая, но бодрая умом
И в логике своей из первых мастерица,
                              Лисица
Уединилася от света и от зла
И проповедовать в пустыню перешла.
Там кроткие свои беседы растворяла
Хвалой воздержности, смиренью, правоте;
            То плакала, то воздыхала
О братии, в мирской утопшей суете;
А братий и всего на проповедь сбиралось
                        Пять-шесть наперечет;
                  А иногда случалось
И менее того, и то Сурок да Крот,
            Да две-три набожные Лани,
Зверишки бедные, без связей, без подпор;
Какой же ожидать от них Лисице дани?
            Но лисий дальновиден взор:
            Она переменила струны;
Взяла суровый вид и бросила перуны
На кровожаждущих медведей и волков,
            На тигров, даже и на львов!
            Что ж? слушателей тьма стеклася,
И слава о ее витийстве донеслася
            До самого царя зверей,
Который, несмотря что он породы львиной,
Без шума управлял подвластною скотиной
И в благочестие вдался под старость дней.
«Послушаем Лису! — Лев молвил. — Что за диво?»
                  За словом вслед указ;
            И в сутки, ежели не лживо
            Историк уверяет нас,
Лиса привезена и проповедь сказала.
Какую ж проповедь! Из кожи лезла вон!
            В тиранов гром она бросала,
А в страждущих от них дух бодрости вливала
И упование на время и закон.
            Придворные оцепенели:
Как можно при дворе так дерзко говорить!
Друг на друга глядят, но говорить не смели,
Смекнув, что царь Лису изволил похвалить.
Как новость, иногда и правда нам по нраву!
Короче вам: Лиса вошла и в честь и в славу;
Царь Лев, дав лапу ей, приветливо сказал:
            «Тобой я истину познал
И боле прежнего гнушаться стал пороков;
Чего ж ты требуешь во мзду твоих уроков?
Скажи без всякого зазренья и стыда;
Я твой должник». Лиса глядь, глядь туда, сюда,
Как будто совести почувствуя улику.
                  «Всещедрый царь-отец! —
Ответствовала Льву с запинкой наконец,—
            Индеек... малую толику».
<1805>
Лебедь и гагары
За то, что Лебедь так и бел и величав,
Гагары на него из зависти напали
            И крылья, тиной замарав,
Вкруг Лебедя теснясь, нарочно отряхали
            И брызгами его марали!
Но Лебедю вреда не сделали оне!
                  Он в воду погрузился
                  И в прежней белизне
                  С величеством явился.

            Гагары в прозе и в стихах!
                  Возитесь как хотите,
Но, право, истинный талант не помрачите;
            Удел его: сиять в веках.
<1805>
Орел, Кит, Уж и Устрица
             
Орел парил под облаками,
Кит волны рассекал, а Уж полз по земли;
            И всё, что редкость между нами,
            О том и думать не могли,
Чтоб позавидовать чужой на свете доле.
Однако говорить и мыслить в нашей воле,
И Устрица моя нимало не винна,
            Что, глядя на того, другого,
            Восстала на судьбу она.
«Возможно ль! — думает,— неужель никакого
Таланта не дано лишь только мне одной?
Дай полечу и я!.. Нет, это дар не мой;
            Дай поплыву!» — Всё и́дет хило.
            «Хоть поползем». — Не тут-то было!
А что и этого досаднее сто раз:
                  Подкрался водолаз,
            Который, видно, что подслушал,
Схватил ее, да в рот, и на здоровье скушал.

                  Вот так-то весь наш век
            В пустых желаньях погибает,
                  И редкий человек
            Доволен участью бывает.
«Изрядно, но... авось и лучшее найду».
            А смотришь: и нашел беду!
<1795>
Орел и Змея
             Орел из области громов
Спустился отдохнуть на луг среди цветов
И встретил там Змею, ползущую по праху.
                  Завистливая тварь
Шипит и на Орла кидается с размаху.
            Что ж делает пернатых царь?
Бросает гордый взгляд и к солнцу возлетает.

Так Гений своему хулителю отмщает. 
<1805>
Змея и Пиявица
                        «Как я несчастна!
            И как завидна часть твоя! —
Однажды говорит Пиявице Змея. —
Ты у людей в чести, а я для них ужасна;
Тебе охотно кровь они свою дают;
Меня же все бегут и, если могут, бьют;
А кажется, равно мы с ними поступаем:
            И ты и я людей кусаем».
— «Конечно! — был на то пиявицын ответ. —
            Да в цели нашей сходства нет:
Я, например, людей к их пользе уязвляю,
                  А ты для их вреда;
Я множество больных чрез это исцеляю,
А ты и не больным смертельна завсегда.
Спроси самих людей: все скажут, что я прáва;
            Я им лекарство, ты отрава».

Смысл этой басенки встречается тотчас:
Не то ли Критика с Сатирою у нас?
<1803>
Прохожий
Прохожий, в монастырь зашедши на пути,
            Просил у братий позволенья
            На колокольню их взойти.
Взошел и стал хвалить различные явленья,
Которые ему открыла высота.
«Какие,— он вскричал,— волшебные места!
Вдруг вижу горы, лес, озера и долины!
            Великолепные картины!
Не правда ли?» — вопрос он сделал одному
                  Из братий, с ним стоящих.
«Да! — труженик, вздохнув, ответствовал ему: —
                        Для проходящих».
<1803>
Муха
Бык с плугом на покой тащился по трудах;
А Муха у него сидела на рогах,
И Муху же они дорогой повстречали.
«Откуда ты, сестра?» — от этой был вопрос.
                  А та, поднявши нос,
В ответ ей говорит: «Откуда? — мы пахали!»
                  От басни завсегда 
            Нечаянно дойдешь до были.
Случалось ли подчас вам слышать, господа:
                  «Мы сбили! Мы решили!»
<1805>
Отец с сыном
— «Скажите, батюшка, как счастия добиться?» —
Сын спрашивал отца. А тот ему в ответ:
                  «Дороги лучшей нет,
            Как телом и умом трудиться,
Служа отечеству, согражданам своим,
            И чаще быть с пером и книгой,
            Когда быть дельными хотим».
— «Ах, это тяжело! как легче бы?» — «Интригой,
            Втираться жабой и ужом
К тому, кто при дворе фортуной вознесется...»
— «А это низко!» — «Ну, так просто... быть глупцом:
                  И этак многим удается».
<1805>
Суп из костей
                  «О времена! о времена! —
Собака, выходя из кухни, горько выла. —
Прощайся и с костьми! будь вечно голодна
И околей за то, что с верностью служила!
                  Вот дождались каких мы дней!
Безвременная смерть! уж нет нам и костей!»
— «Да где ж они?» — вопрос ей сделала другая,
                        Собака пожилая,
                  Прикованна подле ворот.
— «В котле, да не для нас, а для самих господ:
Какой-то выдумщик, злодей собачью роду,
И верно уж француз, пустил и кости в моду!
Он выдумал из них дешевый суп варить
                  И хочет им людей кормить;
                        А нам уже ни кости!
                  Я тресну с голода и злости!»
— «А мой совет,— сказал на привязи мудрец,—
В молчании терпеть, пока судьба сурова!
Ведь этот случай нам не первый образец:
                  Большой всегда на счет меньшова».
<1805>
Рысь и Крот
Когда-то Рысь найдя лежащего Крота,
Из жалости ему по-свойски говорила:
«Увы! мой бедный Крот! несчастье слепота!
И рощица, и луг с цветами — все места
                  Тебе как темная могила!
                        Какая жизнь твоя!
С утра до вечера ты спишь или зеваешь
                  И ни о чем не рассуждаешь;
                                    А я
                  Теперь же, будто на ладоне,
                  Всё вижу на версту вокруг
И всё пересказать готова,— слушай, друг:
Вот ястреб в облаках за коршуном в погоне;
Здесь ласточка своих птенцов
Питает мухами, добычей пауковой;
Там хитрая лиса цыпленку строит ков;
Там кролика постиг ружья удар громовой;
                  Здесь кошка давит мышь; а там
                        Змея впилась в корову;
А далее — медведь, разинув пасть багрову,
Ревет и гонится за серной по скалам;
А вот и лютый волк ягненочка терзает...»
— «Ах, полно, полно! — Крот болтунью прерывает. —
Утешно ль зрячим быть для ужасов таких?
Довольно и того, что слышал я об них».
<1810>
Старик и трое молодых
Старик, лет в семьдесят, рыл яму и кряхтел.
Добро бы строить, нет! садить еще хотел!
А трое молодцов, зевая на работу,
Смеялися над ним. «Какую же охоту
                  На старости Бог дал!» —
                  Один из них сказал.
Другой прибавил: «Что ж? еще не опоздал!
Ковчег и большего терпенья стоил Ною».
— «Смешон ты, дедушка, с надеждою пустою! —
                  Примолвил третий Старику. —
Довольно, кажется, ты пожил на веку;
                        Когда ж тебе дождаться
Под тению твоей рябинки прохлаждаться?
Ровесникам твоим и настоящий час
                              Неверен;
А завтрем льстить себя оставь уже ты нас».
Совет довольно здрав, довольно и умерен
                  Для мудреца в шестнадцать лет!
«Поверьте мне, друзья,— Старик сказал в ответ,—
                  Что завтре ни мое, ни ваше;
                  Что парка бледная равно
                  Взирает на теченье наше.
От провидения нам ведать не дано,
                  Кому из нас оно судило
Последнему взглянуть на ясное светило!
Не можете и вы надежны быть, как я,
Ниже на миг один... Работа же моя
                  Не мне, так детям пригодится;
Чувствительна душа и вчуже веселится.
Итак, вы видите, что мной уж собран плод,
Которым я могу теперь же наслаждаться
                  И завтре, может статься,
И далее... как знать — быть может, что и год.
Ах! может быть и то, что ваш безумец хилый
                  Застанет месяца восход
Над вашей, розами усыпанной... могилой!»
Старик предчувствовал: один, прельстясь песком —
Конечно, золотым,— уснул на дне морском;
Другой под миртами исчез в цветущи лета;
А третий — дворянин, за честь к отмщенью скор,—
Войдя с приятелем в театре в легкий спор,
За креслы, помнится... убит из пистолета.
<1795>
Лев и Комар
«Прочь ты, подлейший гад, навоза порожденье!» —
                  Лев гордый Комару сказал.
«Потише! — отвечал Комар ему,— я мал,
Но сам не меньше горд, и не снесу презренье!
                        Ты царь зверей,
                              Согласен;
                  Но мне нимало не ужасен:
Я и Быком верчу, а он тебя сильней».
Сказал и, став трубач, жужжит повестку к бою,
Потом с размашкою, приличною герою,
Встряхнулся, полетел и в шею Льву впился:
                  У Льва глаз кровью налился;
Из пасти пена бьет; зубами он скрежещет,
Ревет, и всё вокруг уходит и трепещет!
                  От Комара всеобщий страх!
                        Он в тысяче местах,
И в шею, и в бока, и в брюхо Льва кусает,
                  И даже в глубь ноздри влетает!
Тогда несчастный Лев, в страданьи выше сил,
Как бешеный, вкруг чресл хвостом своим забил
И начал грызть себя; потом... лишившись мочи,
Упал, и грозные навек смыкает очи,
Крылатый богатырь тут пуще зажужжал
И всюду разглашать о подвигах помчался;
                  Но скоро сам попал
В засаду к Пауку и с жизнию расстался.

Увы! в юдоли слез неверен каждый шаг;
От злобы, от беды когда и где в покое?
                  Опасен крупный враг,
                  А мелкий часто вдвое.
<1805>
МАДРИГАЛЫ. НАДПИСИ. ЭПИТАФИИ
И. Ф. Богдановичу, автору «Душеньки»
На урну преклонясь вечернею порою,
Амур невидимо здесь часто слезы льет
      И мыслит, отягчен тоскою:
«Кто Душеньку мою так мило воспоет?» 
1803
К портрету М. М. Хераскова
Пускай от зависти сердца в зоилах ноют;
Хераскову они вреда не нанесут:
Владимир, Иоанн щитом его покроют
            И в храм бессмертья проведут.
<1803>
<К портрету> Г. Р. Державина
Державин в сих чертах блистает;
Потребно ли здесь больше слов
Для тех, которых восхищает
Честь, правда и язык богов?
<1803>
<К портрету> М. Н. Муравьева
Я лучшей не могу хвалы ему сказать:
Мать дочери велит труды его читать.
<1803>
<К портрету> графа Витгенштейна
            Целуйте вы сей лик,
О матери семейств, и вы, отроковицы!
Не страшен боле враг спокойствию столицы:
Суворова стоит на страже ученик. 
1812
ЭПИГРАММЫ
* * *
             «Кто хочет, тот несчастья трусь! —
Философ говорил. — Ко отвращенью бедства
                  Я знаю верны средства:
Я в добродетель облекусь».
            — «Ну, подлинно! — сказал невежда. —
            Вот сама легкая одежда!» 
<1791>
* * *
            «Он врал — теперь не врет».
Вот эпитафия, когда Бурун умрет.
<1791>
* * *
Мне лекарь говорил: «Нет, ни один больной
Не скажет обо мне, что не доволен мной!»
«Конечно,— думал я,— никто того не скажет:
         Смерть всякому язык привяжет».
<1791>
* * *
«Я разорился от воров!»
— «Жалею о твоем я горе».
— «Украли пук моих стихов!»
— «Жалею я об воре».
<1803>
* * *
Как! Рифмин жив еще и телом и душой?
А я уже сказал: ему и нам покой!
<1805>
* * *
Поэт Оргон, хваля жену не в меру,
В стихах своих ее с Венерою сравнял.
Без умысла жене он сделал мадригал
               И эпиграмму на Венеру!
<1805>
* * *
Нахальство, Аристарх, таланту не замена;
Я буду всё поэт, тебе наперекор!
А ты — останешься всё тот же крохобор,
Плюгавый выползок из <гузна> Дефонтена. 
1806

 КОММЕНТАРИИ 
      Надпись <к портрету> князю Антиоху Димитриевичу Кантемиру. Впервые — «Санкт-Петербургские ученые ведомости». — 1777. — № 15.
      Боало — Никола Буало (1636—1711) — французский поэт, автор сатир, критик и теоретик классицизма.
      И весь британский двор политике его дивился. — Кантемир с 1732 по 1738 год был российским посланником в Англии.
      Лестница. Впервые — «Утренние часы». — 1789. — 29 марта.
      К текущему столетию. Впервые — «Московский журнал» — 1791. — Ч. 2.
      Вольтер (псевдоним, настоящее имя Франсуа-Мари Аруэ, 1694— 1778) — французский писатель, философ и историк.
      Франклин — Бенджамен Франклин (1706—1790) — американский просветитель, писатель, ученый.
      Кук — Джеймс Кук (1728—1779) — английский мореплаватель и путешественник.
      Румянцев — имеется в виду русский полководец П. А. Румянцев (1725—1796).
      Вашингтон — имеется в виду Джордж Вашингтон (1732— 1799) — первый президент США.
      ...счастливейши Икары — имеются в виду первые полеты на воздушном шаре, состоявшиеся во Франции, в Париже, 23 ноября и 1 декабря 1783 года.
      «Стонет сизый голубочек...» Впервые — «Московский журнал». — 1792. — Ч. 6.
      «Ах! когда б я прежде знала...» Впервые — «Московский журнал». — 1792. — Ч. 7 (под названием «Бабушкина песня»).
      «Всех цветочков боле...» Впервые — «И мои безделки». — М., 1795 (под названием «К Хлое»).
      Модная жена. Впервые — «Московский журнал». — 1792. — Ч. 5.
      Мадригал — небольшое лирическое хвалебное стихотворение даме, состоящее обычно из трех рифмованных куплетов.
      Цитерская сторона — страна любви.
      ...стал ездить он шестеркою в карете... — Так могли ездить только высшие гражданские чины. Имеется в виду, что Пролаз по табели о рангах относился к одному из первых четырех классов, так как только они могли ездить в карете, запряженной шестеркой лошадей.
      Полушка — в дореволюционной России — мелкая медная монета достоинством в четверть копейки.
      Блонды — особый сорт шелковых кружев с желтоватым отливом.
      Креп — прозрачная шероховатая ткань, обычно черного цвета. 
      Лино-батист — сорт белого тонкого льняного полотна, батиста; полотно, батист этого сорта.
      Тамбурна кисея. — Тамбур — вязанье или вышивка петля в петлю; кисея — прозрачная тонкая легкая ткань.
      Мадам Бобри — известная торговка модными товарами и портниха в Петербурге.
      Тюрбан — высокий женский головной убор из полотнища легкой ткани.
      Пенаты. — Пенат — бог, хранитель домашнего очага, покоя; пенаты — родной дом, домашний очаг.
      Лукреция — жена Коллотина, родственника древнеримского царя Тарквиния (534—510 до н. э.). Обесчещенная его сыном, покончила с собой. Ее имя стало нарицательным и обычно упоминалось в литературе XVIII—XIX веков как образец добродетельной жены.
      Чужой толк. Впервые — «И мои безделки». — М., 1795. С примечанием автора: «Строгий сатирик, конечно, имел в виду не все, а некоторые только оды; но читатели и без сего замечания должны быть уверены, что произведения Хераскова, Державина, Петрова не в числе оных».
      Флакк — Гораций Флакк Квинт — римский поэт.
      Рамлер — имеется в виду немецкий поэт и переводчик античных авторов Карл Вильгельм Рамлер (1725—1798).
      Реляция — письменное донесение о ходе боевых действий войск.
      ...Зари багряны персты, // И райский крин, и Феб, и небеса отверсты! — цитаты шаблонных образов и рифм из множества од. Крин — лилия.
      Аристарх — имеется в виду александрийский филолог Аристарх (ок. 217—145 до н. э.), который издавал, комментировал и поправлял ошибки в сочинениях античных авторов. Его имя стало нарицательным для обозначения строгого и справедливого (а иногда и излишне придирчивого) критика.
      Пиндар (ок. 518—442 до н. э.) — древнегреческий поэт-лирик.
      Лион — содержатель и устроитель петербургских маскарадов.
      Кроль — петербургский портной.
      Делия — возлюбленная древнеримского поэта Горация, воспетая им в стихах.
      Один стихотворитель — по-видимому, имеется в виду поэт Н. Николев (1758—1815).
      ...«Меркурий» наш, и «Зритель»... — имеются в виду сатирические журналы И. А. Крылова «Зритель» (1792) и «Санкт-Петербургский Меркурий» (1793), в которых Николев печатал свои оды.
      Демосфен — древнегреческий политический деятель и великий оратор (384—322 до н. э.). По преданию, готовясь стать оратором, жил в уединении и, чтобы избавиться от заикания, тренировался в произнесении речей на берегу моря, стараясь своим голосом заглушить шум волн.
      Рымникский — имеется в виду А. В. Суворов, граф Рымникский.
      Алкид — Геракл.
      Ферзен — русский генерал И. Е. Ферзен, который принимал участие в подавлении польского восстания 1794 года под руководством Тадеуша Костюшко (1746—1817). 10 октября того же года Костюшко был взят в плен.
      ...о чалмоносна Порта! — Высокая Пóрта — название правительства Османской Турции. Чалмá — длинный кусок ткани, обернутый несколько раз вокруг головы; мужской головной убор у мусульман.
      ...с Грейгом, иль с Орловым... — С. Н. Грейг (1736—1788) и А. Г. Орлов (1737—1808) командовали русским флотом во время Чесменского морского сражения (1770), когда турецкий флот потерпел сокрушительное поражение и почти весь был сожжен.
      Клеврéт — приверженец, приспешник кого-либо, готовый на любое дело для угождения своему покровителю.
      Марсий — в греческой мифологии самонадеянный и тщеславный музыкант, вызвавший на состязание музыкантов самого Аполлона. Дерзкое соперничество кончилось тем, что Аполлон, играя на кифаре, не только победил Марсия, но и в наказание ободрал с него кожу. Имя Марсия стало нарицательным для обозначения тщеславных, а иногда и бездарных поэтов.
      Подражание одам Горация. Впервые — «Сочинения и переводы И<вана> Д<митриева>»: В 3 ч. — М., 1803—1805. — Ч. 3 (под названием «Вольный перевод из Горация»).
      ...Тому, кто с облачных высот... — имеется в виду борьба Зевса с титанами — сыновьями Урана и Геи — за власть над миром. Эта борьба окончилась победой Зевса, а титанов сковали и низвергли в мрачный Тартар, в вековечную тьму.
      ...В сосуде роковом нет жребиям отлик! — По-видимому, имеется в виду, что перед смертью все люди — знатные и незнатные — равны. Отлика — награда.
      Оратай — пахарь.
      ...Казною пропасти бутит... — заваливает яму деньгами, словно камнями или землей.
      В уголку собинском — в доме Горация в Собинах.
      Освобождение Москвы. Впервые — «Аониды». — 1797. — Кн. 2 (под названием «Пожарский»). Стихотворение посвящено разгрому польских интервентов и освобождению Москвы осенью 1612 года под командованием князя Д. М. Пожарского (1578—1642).
      Цитерские узы — любовные узы.
      Норд — Север.
      Сармат — здесь в значении «поляк».
      Там вождь добычею Эреве... — В греческой мифологии Эрев — бог мрака, а также название в царстве теней самой глубокой и мрачной части.
      ...Вручает юноше державу... — После освобождения Москвы от польских интервентов Земский собор избрал на царство семнадцатилетнего Михаила Феодоровича Романова (1596—1645) — первого царя из династии Романовых. Пожарский участвовал в этом избрании.
      Вертогрáды — сады.
Басни
      Дуб и Трость. Впервые — «И мои безделки» (с подзаголовком «Притча»). Перевод басни Лафонтена.
      Аквилон — в римской мифологии бог северного ветра.
      Лиса-проповедница. Впервые — «Сочинения и переводы И<вана> Д<митриева>». — Ч. 3.
      Хирагра — подагра в кистях руки.
      Перун — верховное божество древних славян, бог грома и молнии. Метать перуны — гневаться, сердиться.
      Лебедь и гагары. Впервые — там же. — Ч. 3.
      Орел, Кит, Уж и Устрица. Впервые — «Приятное и полезное препровождение времени». — 1795. — Ч. 8.
      Орел и Змея. Впервые — «Вестник Европы». — 1805. — Ч. 19 (с подзаголовком «Подражание французскому». Басня явилась ответом на литературные выпады против Карамзина и Дмитриева, появившиеся в петербургских журналах летом 1805 года.
      Змея и Пиявица. Впервые — «Сочинения и переводы И<вана> Д<митриева>». — Ч. 1. Перевод басни французского поэта и баснописца Жана-Пьера Флориана (1755—1794).
      Прохожий. Впервые — «Вестник Европы». — 1803. — Ч. 9.
      Муха. Впервые — «Сочинения и переводы И<вана> Д<митриева>». — Ч. 3.
      Отец с сыном. Впервые — там же. — Ч. 3.
      Суп из костей. Впервые — там же.
      Рысь и Крот. Впервые — «Сочинения Дмитриева». — 3-е изд. — М., 1810. — Ч. 3.
      Старик и трое молодых. Впервые — «И мои безделки». — М., 1795. Перевод басни Лафонтена.
      Парки — богини судьбы в римской мифологии.
      Лев и Комар. Впервые — «Сочинения и переводы И<вана> Д<митриева>». — Ч. 3. Перевод басни Лафонтена. Этот сюжет разработан впервые у Эзопа.
      Чрéсла — бедра.
      Юдóль — место скорби.
Мадригалы. Надписи. Эпитафии
      И. Ф. Богдановичу, автору «Душеньки». Впервые — «Вестник Европы». — 1803. — Ч. 8 (под названием «Эпитафия автору Душеньки»).
      Урна — сосуд для хранения праха умерших.
      К портрету М. М. Хераскова. Впервые — «Сочинения и переводы И<вана> Д<митриева>». — Ч. 2. М. М. Херасков (1733—1807) — автор первой русской эпической поэмы «Россияда» (1779), в которой рассказывалось о взятии Иваном IV Казани в 1552 году.
      Зои́л — придирчивый, недоброжелательный критик.
      Владимир — поэма Хераскова, опубликованная в 1785 году. В ней рассказывалось о принятии Древней Русью христианства в 988 году во времена князя Владимира.
      Иоанн — имеется в виду герой поэмы Хераскова «Россияда».
      <К портрету> Г. Р. Державина. Впервые — «Сочинения и переводы И<вана> Д<митриева>». — Ч. 2.
      <К портрету> М. Н. Муравьева. Впервые — там же.
      М. Н. Муравьев (1757—1807) — поэт, прозаик, один из первых русских сентименталистов.
      <К портрету> графа Витгенштейна. Впервые — «Сочинения И. И. Дмитриева». — 5-е изд. — М., 1818. — Ч. 1.
      П. Х. Витгенштейн (1768—1842) — фельдмаршал русской армии, участвовал в войне с французами 1805—1807 годов. В период Отечественной войны 1812 года командовал пехотным корпусом, прикрывавшим Петербург.
Эпиграммы
      «Кто хочет, тот несчастья трусь!..». Впервые — «Московский журнал». — 1791. — Ч. 3.
      «Он врал — теперь не врет...». Впервые — там же. — Ч. 4.
      Бурун — вымышленное имя.
      «Мне лекарь говорил...». Впервые — там же.
      «Я разорился от воров!..». Впервые — «Сочинения и переводы И<вана> Д<митриева>». — Ч. 2.
      «Как! Рифмин жив еще и телом и душой?» Впервые — там же. — Ч. 3.
      «Поэт Оргон, хваля жену не в меру...» Впервые — там же.
      «Нахальство, Аристарх, таланту не замена...» Впервые — «Русский архив». — 1867. — № 5—6. Об обстоятельствах, вызвавших эту эпиграмму, рассказано во вступительной заметке об И. И. Дмитриеве.
      Дефонтен (1685—1745) — аббат, французский реакционный критик, резко нападавший на Вольтера.
