
КОММЕНТАРИИ
  
ЕРШАЛАИМ. ЕВАНГЕЛЬСКИЕ СЮЖЕТЫ
И СПОРЫ О ХРИСТЕ В РОМАНЕ
  
      Разговор Берлиоза и Бездомного 
      Антирелигиозная пропаганда в СССР к середине 1920-х годов приобрела государственный масштаб. Атеистическими агитками наполнялись практически все издания, в особенности накануне христианских праздников. В этом жанре творили В. Маяковский, А. Безыменский и др. Самой скандальной была поэма главного пролетарского поэта Д. Бедного «Новый завет без изъяна евангелиста Демьяна» (1925), в которой Христос был описан как «лгун, пьяница, бабник». К этому же жанру относится и поэма Бездомного (заказанная ему, вероятно, к Пасхе). Однако Берлиоз (в данном случае — заказчик) хочет, чтобы Иванушка срочно откорректировал свою агитку, опираясь на научные исследования и доказательства. 
      Основные положения научно-популярной лекции Берлиоза почерпнуты из двух источников. В СССР огромными тиражами были опубликованы книги представителей так называемой мифологической школы, в особенности был популярен А. Древс (1865—1936): «Миф о Христе» (эта книга была в библиотеке Булгакова), «Жил ли апостол Петр?» (1924), «Миф о деве Марии» (1926), «Жил ли Христос?» (1928), «Отрицание историчности Иисуса в прошлом и настоящем» (1930) и др. Мифологисты утверждали, что история о Христе — типичный солярный миф и имеет параллели во многих языческих религиях. В аргументах Берлиоза упоминаются египетский бог Осирис, Фаммуз (Таммуз)  — бог плодородия у народов Передней Азии, Мардук — главный бог города Вавилона, Вицлипуцли (Уицилопочтли) — верховное божество ацтеков, Адонис — божество финикийско-сирийского происхождения, фригийский бог Аттис, древнеиранский мифологический персонаж Митра. 
      Вторая часть утверждения мифологистов касается отсутствия упоминаний о Христе у современных ему авторов. Берлиоз называет эллинистического религиозного философа Филона Александрийского (ок. 25 г. до н. э. — ок. 50 г. н. э.), иудейского историка Иосифа Флавия (37 г. — после 100 г.), римского историка Корнелия Тацита (ок. 55 г. — после 117 г.), которые не упоминают о Христе. «Солидная эрудиция» Берлиоза выборочна — он упоминает о «вставке» у Тацита и умалчивает об упоминании Христа у Иосифа Флавия. 
      Воланд переводит беседу в более современное русло — на тему о доказательствах бытия Божия. Весь дальнейший диалог является парафразом статьи «Бог» из Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона, вплоть до прямых цитат (с некоторой путаницей в количественном и порядковом определении доказательств): немецкий философ Иммануил Кант (1724—1804) считал «невозможным найти какое бы то ни было доказательство бытия Божия в области чистого разума», разгромил три логических доказательства и «сформулировал новое, свое собственное доказательство бытия Божия. <...> В нашей совести существует безусловное требование нравственного закона, который не творим мы сами и который не происходит из взаимного соглашения людей...» — это и называется доказательством Канта (по Брокгаузу и Ефрону, четвертым — нравственным). Далее в статье: «Шиллер говорит, что Кант проповедует нравственность, пригодную только для рабов, Штраус насмешливо замечает, что Кант к своей системе... пристроил комнату, где бы поместить Бога» — упоминаются немецкий философ и поэт Фридрих Шиллер (1759—1805) и немецкий теолог Давид Фридрих Штраус (1808—1874)  — умеренный представитель мифологической школы (его книга «Жизнь Иисуса» (1835—1836, русский перевод 1907-го) была насыщена историческим материалом и послужила одним из источников «ершалаимских» глав романа «Мастер и Маргарита»). Глава названа «Седьмое доказательство» — от Воланда: «И доказательств никаких не требуется... Все просто...» 
      Заканчивается идеологическая беседа неожиданным предложением Ивана сослать Канта на Соловки. Иван имеет в виду Соловецкие лагеря особого назначения (СЛОН; 1923—1939). На Соловки действительно можно было попасть и за философские взгляды. Известно, что Булгакова интересовали книги русского философа и богослова отца Павла Флоренского, против которого в начале 1930-х годов была развязана разгромная кампания в прессе. В 1933 году Флоренский был арестован и отправлен сначала на Дальний Восток, а потом в Соловки, где пробыл до ноября 1937 года, а потом перевезен в Ленинград и расстрелян. 
  
      Источники романа мастера о Понтии Пилате
      Многие слова Иешуа цитатно связаны с евангельскими, цитатой является и знаменитая реплика Пилата «Что есть истина?», и многое другое. Важную роль сыграла книга Э. Ренана (1823—1892) «Жизнь Иисуса», который видел в Христе невероятно обаятельного и доброго человека, изменившего мир проповедью любви: «Заставить полюбить себя „до такой степени, чтобы и после смерти его не перестали любить", — таково было мастерское дело Иисуса, и именно это более всего поражало его современников. <...> Все, что осталось от него, — это несколько сентенций, собранных по памяти его слушателями, и, в особенности, его нравственный тип и произведенное им впечатление». Образ Иисуса, созданный Ренаном, с этой точки зрения очень похож на булгаковский, но в романе Иешуа — не просто человек, он Бог и мессия — по меткому замечанию Г. А. Лесскиса, это «мессия, не сознающий того, что он мессия». 
      Многие подробности были заимствованы из книги «Жизнь Иисуса» капеллана английской королевы Виктории Ф.-В. Фаррара. Остальные источники менее значительны. Литература, к которой обращается Булгаков, объединена общим пафосом: рассказать о Христе-человеке то, о чем не рассказали Евангелия. Эта позиция была близка и Булгакову. 
  
      Реалии романа о Понтии Пилате 
  
      Исторические персонажи 
      Иешуа — такое написание имени Христа встречается во многих источниках. Иешуа по-арамейски означает «Господь-спасение»; Га-Ноцри — из Назарета. 
      Ирод Великий — царь Иудеи (ок. 74 г. — 4 г. до н. э.), который был ставленником римлян; в романе упомянут его дворец. 
      Иуда — в Евангелии один из учеников Христа, у Булгакова — случайный знакомый, провокатор. Э. Ренан сообщает, что по требованию закона спрятанные свидетели должны были хорошо разглядеть лицо преступника, чтобы потом опознать его, поэтому во время разговора с Иешуа Иуда зажигает светильники (Пилат, который понимает, что Иуда — платный агент-провокатор, сразу угадывает: «Светильники зажег...»). В романе Иешуа схватили в доме Иуды (по библейской версии — в Гефсиманском саду). По версии Евангелий, Иуда покончил с собой — в романе этот слух «запускает» сам Понтии Пилат. 
      Каифа — в русском переводе Евангелий Иосиф Каиафа — иудейский первосвященник (25—36 гг.). 
      Левий Матвей — так Булгаков называет евангелиста Матфея, одного из 12 апостолов, который до встречи с Христом был мытарем — сборщиком налогов. 
      Понтий Пилат — прокуратор Иудеи (26—36 гг., в романе упомянут и его предшественник Валерий Грат), южной части Палестины. Пилат принадлежит к сословию всадников — второму по влиятельности после сенаторов сословию в Римской империи. В романе Булгакова Пилат угрожает напоить Иерусалим «не водой из Соломонова пруда». Фаррар рассказывает о том, как Пилат намеревался построить акведук для снабжения Иерусалима водой из искусственных прудов, используя в том числе и храмовую казну, что вызвало противодействие иудеев. Пилат упоминает и о том, как был вынужден снять «щиты с вензелями императора со стен». Ренан и Фаррар рассказывают, что принесенные из Кесарии щиты с вензелями, орлами были удалены со стен Иерусалима, так как, с точки зрения иудеев, эта языческая символика оскверняла священный город. В разговоре с Иешуа Пилат рассказывает о том, где был ранен Крысобой: это произошло при Идиставизо, в Долине Дев, — имеется в виду сражение римлян с германцами в 16 г. на реке Везер, в котором римский полководец Германий разбил войска германца Арминия. Иешуа обвиняется в том, что он призывал к разрушению храма и оскорблял великого кесаря («Закон об оскорблении величества»). Пилат не решается освободить человека с таким политическим обвинением; в Евангелии от Иоанна сообщается: «Пилат искал отпустить Его. Иудеи же кричали: если ты отпустишь Его, ты не друг кесарю». Вскоре после описываемых событий, в 36 году, Понтий Пилат был отстранен от должности и в 39 году покончил с собой. 
      Тиверий-император (в другом месте романа Пилат называет его кесарь — со времен Октавиана это титул римских императоров) — Клавдий Нерон Тиберий (42 г. до н. э. — 37 г. н. э.). По преданию, Тиберий страдал проказой, поэтому Пилату мерещится лицо Тиберия, изуродованное язвами. В разговоре с Афранием Пилат произносит тост: «За тебя, кесарь, отец римлян, самый дорогой и лучший из людей!» — несмотря на то что тост буквально взят из книги Г. Буассье «Римская религия от времен августа до Антонинов», исследователи полагают, что современники Булгакова узнавали в этом тосте здравицы Ленину и Сталину. 
  
      Топография и география 
      Антониева башня — крепость Барис, перестроенная Иродом Великим и переименованная в честь римского триумвира Марка Антония (ок. 83 г. — 30 г. до н. э.). Являлась Преторией (официальной резиденцией) римского наместника, в ней размещался римский гарнизон. 
      Вифания — селение за Елеонской горой, из которого Иешуа ушел в Ершалаим и был схвачен в доме Иуды. 
      Виффагия — небольшое селение около Иерусалима у подножия Елеонской (Масличной) горы; упоминается в Евангелии от Матфея: от него начинается торжественное шествие Христа в Иерусалим, в романе — место встречи Иешуа и Левия Матвея. 
      Гамала — город, расположенный к востоку от Тибериадского озера, назван местом рождения Христа в книге Барбюса «Иисус против Христа». 
      Гефсимания — масличный сад, в котором находился масличный жом (давильня). В Библии: Гефсиманский сад был местом беседы Христа и учеников, здесь Христос произнес моление о чаше и был предан Иудой. В романе Булгакова эти события не упомянуты, а Гефсимания становится местом убийства Иуды (он покидает город через Гефсиманские ворота). 
      Гионская долина — традиционное написание Гинномская, долина к юго-западу от Иерусалима, в которой была свалка, сжигался мусор и поэтому постоянно горел огонь. Именно Гинномская долина стала источником метафорического выражения «геенна огненная», обозначающего адские муки. 
      Елеонская (Масличная) гора — названа так по масличным садам, у ее подножия находились упоминаемые в романе Гефсимания, Виффагия и Вифания. 
      Ершалаим — такое написание встречается во многих современных Булгакову изданиях — Еврейской энциклопедии, русской версии Талмуда, нашумевшей пьесе С. Чевкина «Иешуа Ганоцри. Беспристрастное открытие истины» и др. 
      Ипподром — иначе гипподром, ристалище; упоминаются его конные статуи и скульптуры, по образцу античного был построен в Иерусалиме Иродом Великим; статуи языческих богов оскорбляли чувства верующих иудеев. 
      Ирода Великого дворец — резиденция Понтия Пилата в романе, отличался роскошью и неприступностью. О том, что Пилат остановился во дворце Ирода, сообщает Фаррар; чаще местом претории (резиденции наместника) называлась крепость Антония. 
      Капрея — ныне остров Капри, там жил в своей резиденции император Тиберий. 
      Кедрон — река, отделявшая Гефсиманию от Ершалаима. 
      Лысая гора, Лысый череп — в Евангелии: Голгофа, буквально «череп», «холм, имеющий форму черепа, лысой головы», — возвышенность к северо-западу от Иерусалима, в библейские времена находившаяся вне города, а сейчас входящая в его черту. По церковному преданию, в основании этой возвышенности был погребен Адам, поэтому в иконографии в основании Голгофы изображается череп. Булгаков как бы переводит еврейское название на русский язык, и оно напоминает читателю Лысую гору под Киевом, на которой, по преданию, проходит шабаш ведьм. 
      Кесария Стратонова на Средиземном море — административный центр Иудеи, где по преимуществу и жил Понтий Пилат, наезжая в Иерусалим по необходимости (в романе Пилат первоначально хочет приговорить Иешуа к ссылке в Кесарию). 
      Кириаф — местечко в 12 км от Иерусалима, место рождения Иуды. 
      Сузские ворота — восточные ворота Иерусалима (иначе  — Золотые), которые ведут к храму. В Евангелиях они не упомянуты, но названы у Фаррара. 
      Хасмонейский дворец — Хасмонеи — династия иудейских царей (правили с 142 г. по 37 г. до н. э.). 
      Эн-Сарид — арабское название Назарета. 
  
      Власть 
      Иудея, южная часть Палестины, была с 63 г. до н. э. подчинена Риму. 
      Прокуратор Иудеи — должность наместника Римской империи в южной части Палестины, в чью компетенцию входило наблюдение за сбором податей, суд и т. п. Иешуа из Галилеи — северной области Палестины, отсюда реплика Пилата: «К тетрарху посылали?» Иисус подлежал суду правителя северной Палестины  — тетрарха (т. е. правителя четвертой части Иудеи) Ирода Антипы (4 г. до н. э. — 39 г. н. э.), сына Ирода Великого. Ирод Антипа по случаю праздника находился в Иерусалиме. Евангелист Лука сообщает, что Ирод Антипа беседовал с Иисусом и отослал его к Пилату. 
      Синедрион — верховный суд в Иудее, который состоял из 72 членов под председательством первосвященника. Синедрион заседал в помещениях при Иерусалимском храме, но в экстренных случаях мог собираться в доме первосвященника; принимал решения по наиболее важным государственным делам. После присоединения к Римской империи за Синедрионом осталось право вынесения смертных приговоров, но они должны были утверждаться римским наместником. Существовали также отделы Великого Синедриона — Малые Синедрионы, состоявшие из 23 человек; смертный приговор Иешуа вынес Малый Синедрион, который заседал во дворце Каифы. 
  
      Римская армия 
      Иерархия подразделений в римской пехоте: кентурия (центурия) — 60 солдат (ранее — 100), манипул — две кентурии, когорта — три манипула, легион — десять когорт; легат — командир легиона, трибун — командир когорты. В романе упоминается Двенадцатый молниеносный легион (в разговоре с Каифой Пилат называет его легион Фульмината) — один из четырех римских легионов, располагавшихся в Сирии. Во время объявления приговора оцепление держат себастийская (Себастия — город в Малой Азии) и итурейская (Итурия — горный район на северо-востоке Палестины) когорты; каппадокийская (Каппадокия — область в Малой Азии) и римская когорты охраняют путь следования процессии с осужденными на казнь. В романе упоминаются также сирийская ала — кавалерийское прикрытие легиона, отряд, обычно формировавшийся из союзников; турма — одна десятая алы  — 30—32 человека. 
  
МОСКВА  В  РОМАНЕ 
  
      Место и время действия романа можно определить как «современная Москва», при этом обе части этого определения подлежат объяснению. Внутренняя хронология романа: 
  
среда
на закате
события на Патриарших
 
22 часа
правление МАССОЛИТа ожидает Берлиоза
 
полночь
танцы у «Грибоедова»
четверг
начало 1-го
появление Бездомного, известие о гибели Берлиоза
 
1 час 30 минут
Бездомного привозят в клинику
 
рассвет
разговор Рюхина с памятником Пушкину
 
11 часов
Воланд у Лиходеева
 
11 часов 30 минут
Лиходеев в Ялте
 
14 часов 05 минут
сцена в кабинете Римского
 
22 часа
Воланд прибывает в Варьете
 
полночь
Варенуха и Гелла у Римского
пятница
перед рассветом
бегство Римского
 
10 часов
очередь в Варьете
 
полдень
Маргарита проснулась
 
13—14 часов
похороны Берлиоза
Маргарита и Азазелло в Александровском саду
 
день
приключения бухгалтера Ласточкина
приезд Поплавского
визит буфетчика
 
21 час 30 минут
Маргарита готовится к полету, шабаш, возвращение
 
полночь
бал у сатаны
суббота
после полуночи
при камельке
извлечение Мастера
возвращение в подвал
 
день
допросы Семплеярова, Бездомного и др.
 
около 16 часов
«арест» Бегемота
 
вечер
последние похождения Коровьева и Бегемота
 
закат
Воланд и Азазелло на террасе дома Пашкова
визит Азазелло к Мастеру
сцена на Воробьевых горах
 
ночь
последний полет, прощение Пилата
воскресение
рассвет
прощание с Мастером
  
      Исследователи считают, что действие в московских главах происходит накануне Пасхи — возникает параллель с событиями, рассказанными в романе о Понтии Пилате. 
      Булгаков работал над романом более десяти лет — с конца 1920-х годов и до самой смерти. В тексте нет ни одной даты; более того, нет ни одного косвенного указания, которое позволяло бы «привязать» события к конкретным датам или хотя бы просто назвать год действия. Более того, исследователи указывают на некоторые очевидные противоречия: в романе уже введены паспорта (1932), ходят троллейбусы (1934), при этом еще не распущены литературные организации (весна 1932-го), действуют Торгсины и т. п. Вероятно, целостная картина «современной Москвы» сложилась у Булгакова еще на ранних стадиях работы, в конце 20-х годов, а в дальнейшем она дополнялась новыми деталями. При этом Булгаков старался избегать анахронизмов, затушевывая «устаревшие» (исчезнувшие) реалии. Приведем пример: после гибели Берлиоза погоня за «профессором» приводит Ивана Бездомного к храму Христа Спасителя, возле которого он купается в Москве-реке и потом сидит на ступенях. В ранних редакциях храм назван, но после того, как он был взорван (1931), Булгаков убирает название, сохраняя при этом очень важную для него сцену: от храма до его разрушения спускалась лестница к реке, где была устроена гранитная купель (Иордань), в которой как бы происходит крещение Иванушки. Таким образом, сцена сохраняет свое внутреннее значение в романе, утрачивая буквальную достоверность. Такова и вся булгаковская Москва, как бы тонущая в знойном воздухе, мареве, из которого выплывают не вполне связанные друг с другом картины, места действия. 
      Булгаков относится к Москве как к некоей данности, существующей вне времени, в каком-то смысле для него это Вечный город (параллель с Ершалаимом), в котором все современное (советское) — это преходящее, суетное, низменное. Поэтому он пренебрегает новыми названиями улиц и площадей (хотя и не всегда) как ничтожной математической погрешностью; Булгаков, как Воланд, смотрит на Москву «с точки зрения вечности»: названия не изменяются, разрушенное не исчезает, рукописи не горят, а все помеченное датой — недействительно. 
      Действие романа разворачивается в следующих декорациях. 
      Патриаршие пруды — сквер вокруг единственного сохранившегося пруда; замкнутое пространство, место отдыха (липовые аллеи, скамейки), огороженное со всех сторон и имеющее обустроенные входы-выходы (турникеты). 
      «Грибоедов» — дом Герцена на Тверском бульваре, дом № 25. 
      Нехорошая квартира — «квартира № 50 в доме № 302-бис на Садовой улице»  — пятиэтажный дом на Б. Садовой, 10 (построен в 1903 г.), в котором в квартирах № 50 и № 34 жил Булгаков в 1921—1924 гг. 
      Варьете — здание на Триумфальной площади (площадь Маяковского, угол Б. Садовой и Тверской, в десяти шагах от «нехорошей квартиры»; построено в 1911 г. как цирковое, в 1926—1936 годах в нем помещался Московский мюзик-холл, а после его закрытия и до сих пор — Театр Сатиры. Во дворе его — сад «Аквариум» («летний сад Варьете») .
      Александровский сад — сад между Кремлевской стеной и Манежной площадью. 
      Дом Драмлита — описание «писательского дома» (№ 17/19 в Лаврушинском переулке) перенесено в арбатские переулки (ул. Вахтангова, д. № 6). 
      Каменная терраса одного из самых красивых зданий в Москве — дом Пашкова (угол Моховой и Знаменки), построенный во второй половине XVIII в., в 1862—1925 — Румянцевский музей, потом  — Российская национальная библиотека им. В. И. Ленина. 
      Торгсин на Смоленском рынке — впоследствии гастроном № 2 на ул. Арбат, дом № 54/2. 
      Особняк Маргариты — ул. Танеевых, д. № 12. 
      Дорогомиловское кладбище — «остановка» Маргариты — начало Кутузовского пр., за Дорогомиловской заставой; не сохранилось. 
      Воробьевы горы — впоследствии Ленинские. 
      Клиника профессора Стравинского — г. Химки Московской области, городская больница № 1. 
      Здание акустической комиссии на Чистых прудах — Министерство просвещения (Наркомпрос) РСФСР в доме № 6 по Чистопрудному бульвару. 
      Подвал Мастера — Мансуровский пер., д. № 9, где жили друзья Булгакова Топлеиновы, или Плотников пер., д. № 10, где жили другие друзья Булгакова П. С. Попов и его жена А. И. Толстая. 
      Погоня Иванушки Бездомного: Патриаршие пруды — Большой Патриарший пер. — Спиридоновка — Никитские ворота — Никитский бул.  — Арбатская пл. — Пречистенский (Гоголевский) бул.; переулками: Пречистенка (Кропоткинская ул.) — Остоженка (Метростроевская)  — Савельевский пер., д. № 12, кв. № 66 (квартира, в которой жили друзья Булгакова Н. Н. и Н. А. Лямины; в романе изменено на д. № 13, кв. № 47)  — набережная храма Христа Спасителя — переулками (из которых названы Ска-терный и Бронная, вероятно, Большая ул.) — «Грибоедов» (дом Герцена). 
  
ВОЛАНД  И  ЕГО  СПУТНИКИ  В  РОМАНЕ 
  
      Само имя Воланд взято Булгаковым из «Фауста» Гёте, в котором Воланд — одно из имен беса Мефистофеля. Видимо, Булгаков читал немецкий текст (в его бумагах слова Мефистофеля, ставшие эпиграфом, выписаны по-немецки); в русских переводах имя Воланд сохранено только в прозаическом переводе А. Соколовского. У Гёте Мефистофель впервые появляется в облике пуделя — у Воланда трость в виде головы пуделя, перед балом Маргарите надевают на шею изображение пуделя, пудель вышит на подушке, которую подкладывают ей под ногу. В сцене «Погребок Ауэрбаха» Мефистофель предлагает пирующим студентам такое вино, какое каждый из них обычно заказывает, — и в портсигаре Воланда оказываются именно те сигареты, которые предпочитает Иванушка. Во время сеанса в Варьете на зрителей падают бумажные червонцы — во второй части «Фауста» Мефистофель «изобретает» на балу бумажные деньги — ассигнации, которые расхватывают присутствующие и немедленно отправляются тратить. Поза Воланда, рассматривающего Москву (в главе «Судьба Мастера и Маргариты определена»), копирует известную скульптуру М.М.Антокольского «Мефистофель». Любопытно, что на вопрос Берлиоза о национальности Воланд, задумавшись, отвечает: «Пожалуй, немец...» (не исключена и цитата из стихотворения Лермонтова «Пир Асмодея»: «...самодержец Мефистофель / Был родом немец и любил картофель»). При этом Мефистофель Гёте изо всех сил старается доказать, что «Божие творенье не годится никуда», его главная задача — совратить праведника Фауста. Воланд Булгакова не спорит с Богом и не вторгается в его «ведомство», он подчинен воле Иешуа, осуществляет справедливое возмездие и действительно «творит добро». 
      Булгаков очень любил и знал почти наизусть оперу Ш. Гуно «Фауст», которую он неоднократно цитировал в своих произведениях. В облике Воланда есть черты оперной «версии» Мефистофеля: у него хрипловатый бас, в прихожей «нехорошей квартиры» буфетчик Соков видит брошенный на стул черный плащ с огненной подкладкой — это напоминает сценический костюм Ф. Шаляпина в роли Мефистофеля (Булгаков, скорее всего, видел Шаляпина в этой роли на гастролях в Киеве). 
      Воланд «высчитывает» судьбу Берлиоза при помощи астрологии («Меркурий во втором доме...», в астрологии «дом» — один из двенадцати «небесных секторов»). На портсигаре и часах Воланда — бриллиантовый треугольник: возможно, этот знак Булгаков заимствовал из поразившей его повести А. Чаянова «Бенедиктов, или Достопамятные события жизни моей» (1921), в которой золотые треугольники принадлежали человеку, продавшему душу дьяволу, и обозначали человеческие души; треугольник был очень популярным и в символике масонства. Воланд представляется как специалист по черной магии — так называлось умение подчинять себе потусторонние силы и использовать их (Фауст у Гёте занимается и алхимией, и черной магией) — и упоминает рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского (938—1003), который перед тем, как стать Папой Римским Сильвестром II, по преданию, изучал черную магию в арабских университетах Кордовы и Севильи. 
      У Воланда разные глаза, он — в ряде сцен — хромает; это все фольклорные атрибуты дьявола. Объясняя свою хромоту, Воланд упоминает встречу с некоей ведьмой в Брокенских горах в 1571 году. Гора Брокен в Северной Германии в фольклоре и в «Фаусте» Гёте — место шабаша ведьм. В сцене бала Воланд одет в грязную длинную рубаху — как одеяние дьявола на шабаше она упоминается в книге М. А. Орлова «История сношений человека с дьяволом» (1904), которую изучал Булгаков (кстати, один из бесов в этой книге назван Бегемот). На груди Воланда  — изображение жука: возможно, это скарабей, который в Древнем Египте служил символом созидательной силы и играл важную роль в культе умерших. На балу играет обезьяний джаз — обезьяны связаны с нечистой силой в средневековых легендах и в «Фаусте» Гёте. 
      В «нехорошей квартире» буфетчика Сокова задевает крылом сова. Сова — один из атрибутов дьявола в фольклоре; в брокгаузовской статье «Совы» указано, что, по поверьям, если сова заденет крылом человека, он умрет. Вместо шляпы буфетчик получает берет, который превращается в черного котенка. Кошки в европейском фольклоре тоже связаны с нечистой силой, неслучайно один из спутников Воланда — черный кот. 
      Имя Бегемот встречается в ветхозаветной книге Иова (там это имя чудовища) и, видимо, оттуда заимствовано средневековыми легендами о дьяволе. Азазелло — Азазель — тоже упоминается в Ветхом Завете в книге Левит как падший ангел, в апокрифической книге Еноха Азазель обучает мужчин войне, а женщин — «блудным» искусствам раскрашивать лица и вытравлять плод. Волшебный крем в романе назван «крем Азазелло»; в брокгаузовской статье «Шабаш ведьм» упоминается волшебная мазь, которой намазываются ведьмы перед полетом. Коровьев-Фагот не имеет прототипа в демонологической литературе, в свите Воланда он единственный человек. Слово fagot и образованные от него слова во французском и английском языках кроме основных значений «музыкальный инструмент» и «вязанка, пучок» имеют еще следующие: «еретик», «чушь, нелепица, вздор, ахинея», «воронье пугало», «ярмарочная обезьянка» и, наконец, «гаер, шут, паяц». Имя Гелла упоминается в брокгаузовской статье «Чародейство»: «Эмпуза, Ламии, Геллы на Лесбосе — безвременно погибшие девушки-вампиры». В романе описан еще один слуга Воланда — Абадонна (по-еврейски «гибель, истребление»), упоминается в Ветхом Завете как символ смерти, а в Новом  — как ангел бездны (по-гречески — Аполлион). 
      Варенуха, став вампиром, перестает отбрасывать тень, начинает причмокивать и исчезает с криком петуха — это традиционные признаки вампира в фольклоре. 
      Бегемот, Фагот и Азазелло постоянно чертыхаются, языковое клише «иди к черту» становится для них руководством к действию: Азазелло выкидывает Степу «ко всем чертям» из Москвы, руководитель финзрелищного сектора, произнеся Бегемоту «черти чтоб меня взяли», немедленно исчезает. Воланд и его слуги словно ловят москвичей на слове — так построена сцена «разоблачения» в Варьете: вместо разоблачения черной магии свита Воланда устраивает разоблачение советского начальника, «живущего в доме правительства», а потом — и разоблачение (т. е. раздевание) советских гражданок. 
      На бал Воланда являются злодеи и чернокнижники всех времен и народов: Жак ле Кер (1395—1456), министр французского короля Карла VII, фальшивомонетчик и отравитель; любовник английской королевы Елизаветы I граф Роберт Дэдли Лестер (1532—1588), которого подозревали в убийстве жены; маркиза Мария Мадлена де Бренвилье (1630—1676), отравившая отца и двух братьев и сожженная на Гревской площади; Настасья Минкина (?—1825), любовница Аракчеева, убитая его крепостными за жестокость; император Рудольф II Габсбургский (1552—1612), занимавшийся алхимией; римский император Гай Цезарь Германик, по прозвищу Калигула (12—41), вошедший в историю своей жестокостью и развратом; жена римского императора Клавдия Мессалина (ок. 25—48), по преданию казнившая своих многочисленных любовников; думный дворянин, приближенный Ивана Грозного, Григорий Скуратов-Бельский по прозвищу Малюта (?—1573), лично пытавший и казнивший неугодных Грозному людей. Последние гости связаны уже с советской реальностью. Двое, опрыскавшие ядом стены кабинета некоего начальника, — это нарком внутренних дел Г. Г. Ягода и его секретарь П. П. Буланов, которым на процессе «правотроцкистского центра» (1938) было предъявлено обвинение в покушении на Н. Ежова (сменившего Ягоду на этом посту) именно таким способом. Оба были по приговору расстреляны. Жертва Воланда барон Майгель, по мнению разных исследователей, — это намек на осведомителя НКВД и, видимо, двойного агента барона Б. С. Штайгера, расстрелянного в 1937 году (Булгаков сталкивался с ним на приемах в американском посольстве и, возможно, в театре), либо на литературоведа М. Г. Майзеля (1899—1937), автора доносительской статьи о Платонове «Ошибки мастера», громившего в том числе и «булгаковщину». 
      Воланд вездесущ и имеет власть над временем, пространством и судьбами людей. Важно, что этими же качествами наделены и представители «известных органов» — ГПУ — НКВД. Люди в романе пропадают и по велению Воланда (Лиходеев, Варенуха и др.), и по воле органов (исчезновения из «нехорошей квартиры» начинаются с арестов де Фужере и обоих ее постояльцев и их прислуги; Лиходеев, увидев комнаты Берлиоза опечатанными, уверен в его аресте; в общей сложности в романе упомянуто несколько десятков арестов — в том числе и арест Мастера). Элегантный молодой человек-чекист из сна Босого видит каждого человека насквозь, знает о нем все и устраивает разоблачение не хуже представления в Варьете. В органы бегут звонить и Берлиоз, и Бездомный, и Римский с несокрушимой надеждой, что «там во всем разберутся». Князь Тьмы Воланд только гость в сталинской Москве, органы ГПУ — НКВД, наделенные демоническим всесилием, — ее подлинные хозяева. 
  
ПИСАТЕЛИ  И  ПИСАТЕЛЬСКИЙ  БЫТ  В  РОМАНЕ 
  
      Название писательской организации МАССОЛИТ придумано Булгаковым по аналогии с аббревиатурами вроде РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей), МОДПИК (Московское общество драматургов, писателей и композиторов), МАСТКОМДРАМ (Мастерская коммунистической драматургии) и т. п. В МАССОЛИТе числится 3111 членов, он единолично владеет и Домом Грибоедова, и писательским поселком Перелыгино (вызывающим ассоциацию с реальным писательским поселком Переделкино), членский билет МАССОЛИТа сделан из дорогой кожи, с золотой каймой и «известен всей Москве» — с этой точки зрения МАССОЛИТ больше напоминает Союз советских писателей, который был создан в 1934 году после роспуска всех литературных группировок и объединил около 3 тысяч литераторов. 
      МАССОЛИТ располагается в Доме Грибоедова на бульваре. Современники без труда узнавали в «Грибоедове» дом Герцена (Тверской бульвар, 25). Этот дом, когда-то принадлежавший дяде Герцена, А. А. Яковлеву, был реквизирован большевиками и в 1920 году передан писательским организациям. В романе в Доме Грибоедова располагаются прежде всего многочисленные кассы и разного рода профсоюзные комиссии, решающие «квартирный вопрос» или организующие спортивный досуг писателей. Надпись на двери «Однодневная творческая путевка» может означать и однодневную командировку «на места» (т. е. поездку в колхоз или на завод, во время которой советский писатель изучал жизнь своего народа), и однодневную путевку в какой-нибудь писательский Дом творчества. Надписи типа «Полнообъемные творческие отпуска» более очевидны: речь идет именно о льготных путевках в дома отдыха; перечислены курортные места в Крыму, Казахстане и на Кавказе, к которым добавлен уже совершенно фантастический Зимний дворец в Ленинграде. «Запись в очередь на бумагу» также отражала условия существования советских писателей, которые в эпоху дефицита получали бумагу в своей профсоюзной организации; так, в дневнике Е. Булгаковой сохранилась запись от 1 ноября 1938 года: «Зашла... к зам. директора Литфонда, сказала, что в магазине Литфонда отказались дать писчую бумагу Булгакову — „он уже и так получил больше нормы”, а норма, оказывается, четыре килограмма бумаги в год. На чем же теперь писать?» 
      В доме Герцена был и ресторан, но с открытым доступом и отнюдь не роскошной кухней. Большим комфортом отличались рестораны с ограниченным доступом — Центрального дома литераторов, Дома печати, Клуба театральных работников, — последний, кстати, переезжал на лето в филиал — уютный сад на Страстном бульваре, д. № 11, иначе — сад Жургаза (в доме располагалось Журнально-газетное объединение); в этом саду играл джаз под управлением А. Цфасмана, исполнявший в том числе и фокстрот «Аллилуйя». 
      Булгаков создает собирательный образ закрытого ресторана для творческих работников  — одного из способов прикармливания (в прямом и переносном смысле) советской властью лояльных по отношению к ней литераторов. Основным достоинством меню в «Грибоедове» является дешевизна подаваемых блюд (далее в тексте сравнение с «коммерческим» рестораном «Колизей» — втрое!), обеспеченная получением продуктов из закрытых распределителей по льготным расценкам. На первый взгляд, «Грибоедов» поражает роскошью, однако разговор Амвросия и Фоки вызывает лирическое отступление автора о безвозвратно ушедшей барской  — настоящей! — роскоши: разнообразнейшая дичь (дупеля, гаршнепы, бекасы, вальдшнепы, дрозды, перепела, кулики), стерлядь, раки, икра, яйца-кокот с трюфелями (фр. cocotte — специальная чугунная кастрюлька; вероятно, «кокетливый» вариант яиц-пашот, т. е. «в мешочек», приготовление которых в настоящем виде, т. е. без скорлупы, требует изрядной ловкости), суп-прентаньер (фр. printanier  — весенний — легкий овощной с обязательной спаржей и стручковой фасолью) и т. д. Советские деликатесы выглядят совсем иначе: судачки а натюрель (фр. аu naturel), иначе — «в собственном соку»; «фляки господарские» — польское или молдавское блюдо из рубца (желудок); куриные котлеты де-воляй — это просто куриные котлеты (фр. volaille — домашняя птица); карский шашлык, как и любой другой, вообще стал ресторанным блюдом только в советское время. Таким образом, за красивыми названиями скрываются самые прозаические блюда. 
      Нравы литераторов, изображенные в романе, отражают отношение Булгакова к советским писателям и их взаимоотношениям с властью. Близкий друг Михаила Афанасьевича сценарист С. Ермолинский так передавал свое ощущение от появлений Булгакова на каком-то очередном собрании Союза писателей (которых он, впрочем, старался избегать): «Он проходил странной птицей среди этого непрерывного коловращения писательских масс, не встречая ни одного знакомого лица, хотя многие на него оглядывались. Впрочем, иногда на него надвигалась барственная фигура, и он узнавал в ней некоего собрата по перу, и тот здоровался с ним, выражая на лице сочувствие и сокрушение. Здесь все плыло к невидимой лестнице признания, ценились умельцы восхождения на ее зигзагообразные ступени, а те, кто достиг, уже обозначились отчетливо. Вокруг них суетились. А он узнавал в них бывших горлопанов, репортеришек, фельетонистиков, и они улыбались ему издали, близоруко щурясь и чуть приподнявши кругло-сытые лица, однако же не слишком демонстрируя когдáтошнее с ним приятельство...» 
      Разгромные рецензии на роман Мастера отражают стилистику советской критики: шельмование и политические обвинения в сочетании с почти площадными ругательствами. В ходе обсуждения пьес Булгакова «Дни Турбиных» и «Бег» в критике появился лозунг: «Ударим по булгаковщине!» — в романе лозунгом становится «Ударим по пилатчине!». Булгаков собирал отклики о себе и в открытом письме, направленном в правительство 28 марта 1930 года, писал: «Произведя анализ моих альбомных вырезок, я обнаружил в прессе СССР за десять лет моей литературной работы 301 отзыв обо мне. Из них: похвальных — было 3, враждебно-ругательных— 298. <...> Героя моей пьесы „Дни Турбиных" Алексея Турбина печатно в стихах называли „сукиным сыном", а автора пьесы рекомендовали как „одержимого собачьей старостью". Обо мне писали как о „литературном уборщике", подбирающем объедки после того, как „наблевала дюжина гостей". <...> Писали „О Булгакове, который чем был, тем и останется, новобуржуазным отродьем, брызжущим отравленной, но бессильной слюной на рабочий класс и его коммунистические идеалы" („Комсомольская правда", 14/Х, 1926 г.)». 
      Председатель (секретарь) МАССОЛИТа Берлиоз — типичный советский функционер, руководящий литературой согласно линии партии и разъясняющий писателям, что и как они должны писать. Иванушка Бездомный — образ более сложный. Псевдоним Ивана Бездомного образован по шаблону: Максим Горький, Демьян Бедный, были поэты Голодный, Беспощадный, Приблудный, Безыменский (который использовал образ белогвардейского полковника Алексея Турбина в своей комедии «Выстрел»). В начале романа Бездомный — типичный комсомольский поэт, громящий в стихах чуждую идеологию и обличающий своих «мелкобуржуазных» собратьев по перу (разговор с Рюхиным). Его стихи имеют успех, его портрет помещен в «Литературной газете» (издавалась с 1929 года). Удачливая карьера идеологически правильного поэта прерывается встречей с Воландом и Мастером — Иванушка не просто перестает писать агитки, он совсем перестает писать стихи. 
      Бездарный Рюхин изображен в чем-то проще, а в чем-то трагичнее бросившего писать стихи Иванушки. Исследователи полагают, что Рюхин отчасти отражает черты В. В. Маяковского, отношение к которому Булгакова было крайне сложным. Маяковский постоянно критиковал Булгакова за мещанство и устарелость, а Булгаков с трудом переносил искусство левых. Поэт Рюхин, впав в депрессию после обвинений Иванушки, разговаривает с памятником Пушкину, обзывая Дантеса белогвардейцем, — это очевидная пародия на стихотворение Маяковского «Юбилейное» (1924), в котором автор интересовался, чем занимался Дантес до семнадцатого года. После тяжких мучений Рюхин наконец формулирует: «Не верю я ни во что из того, о чем пишу!» (фраза была изъята советской цензурой из первой публикации в СССР). Неизвестно, знал ли Булгаков о том подавленном состоянии Маяковского в последние годы его жизни (в воспоминаниях Ю. Анненкова сохранилась фраза Маяковского: «...я уже перестал быть поэтом. <...> Теперь я... чиновник»), но очевидно, что самоубийство Маяковского стало для Булгакова потрясением. Рассказывая Иванушке о своей судьбе, Мастер «говорил что-то про косой дождь» — видимо, это цитата из стихотворения Маяковского «Домой» (1926): 
  
      Я хочу 
                    быть понят своей страной, 
                    а не буду понят,  — 
                                                           что ж, 
                    по родной стране 
                    пройду стороной, 
                    как проходит 
                    косой дождь. 
  
      Возможно, в романе есть еще одна скрытая цитата из Маяковского, связанная с судьбой писателя: автор рассуждает о смерти Берлиоза и засуетившихся массолитовцах: «Погиб он, и не нужна ему никакая телеграмма. Все кончено, не будем больше загружать телеграф». В 1935 году в Полном собрании сочинений Маяковского был опубликован один из последних набросков поэта: 
  
      Уже второй, 
                              должно быть, ты легла, 
      А может быть, 
                                   и у тебя такое. 
      Я не спешу. 
                              И молниями телеграмм 
      мне незачем 
                              тебя 
                                      будить и беспокоить. 
  
      Облик Маяковского словно расщеплен на чиновника от поэзии Берлиоза, поэта Рюхина, пишущего по заказу власти, и Мастера, не услышанного и не понятого своими современниками. И Бездомный, и Рюхин — лишнее свидетельство того, насколько трансформируются черты реальных людей, окружавших Булгакова, попадая в мир его романа, и насколько опасно отождествлять тот или иной персонаж с конкретным прототипом. 
  
МУЗЫКА  В  РОМАНЕ 
  
      Музыка в романе  — важная составляющая мира, в котором существуют герои. Даже голоса героев, как правило, характеризуются через соотнесение с оперными амплуа: у Коровьева  — высокий «дребезжащий» тенор, у Воланда — хрипловатый бас (и далее: у писательницы Непременовой — контральто, у Семплеярова— «приятный, звучный и очень настойчивый баритон» и т. д.). Многие сцены в звуковом отношении развернуты как оперные партитуры: во сне Никанора Ивановича молодой человек говорит со сцены «мягким баритоном», из зала ему отвечают «тенора и басы», а в финале сцены «нервный тенор» поет фразу из арии Германа («Пиковая дама» П. Чайковского) «Там груды золота лежат...». В филиале акустической комиссии хор состоит из сопрано рыдающей барышни, баритона курьера, «довольно приятного высокого тенора» подхалима Косарчука и безвестного баса-октавы, а дирижирует ими регент Коровьев. 
      Музыкальные звуки в романе, как правило, лишены гармоничности; часто они лишь часть звукового — шумового — фона, агрессивного и оглушающего. 
      Звуки трубы — один из лейтмотивов романа. В ершалаимских главах звук трубы сопровождает появление римского войска или напоминает о его присутствии в городе — это звук тревожный и резкий. Иуда, проходя мимо Антониевой башни, места размещения римских войск, «не обратил внимания на трубный рев в крепости» — в этом эпизоде «трубный рев» приобретает символическое значение; в разговоре с Пилатом Афраний скажет, что Иуда воскреснет тогда, когда «труба Мессии, которого здесь ожидают, прозвучит над ним». В предпоследней главе, «как трубный голос», звучит над Москвой «страшный голос» Воланда. Люди с золотыми трубами во сне Никанора Ивановича препровождают его в своего рода «вавилонское пленение». 
      Настоящая музыка, высокое искусство (для Булгакова это прежде всего классическая опера) исковеркана, пропущена через механические устройства: радио (погоню Иванушки за Воландом сопровождает «хриплый рев полонеза» и «тяжелый бас» арии Гремина из оперы П. И. Чайковского «Евгений Онегин», полет Маргариты сопровождает безымянный, «совершенно обезумевший», «громовой» вальс; из окон дома Драмлита раздается «радиомузыка»); телефон (Варенуха слышит в трубке сквозь хрипы и гудки «тяжкий, мрачный голос, пропевший: „...скалы, мой приют...” — романс Ф. Шуберта на слова Г.-Ф.-Л. Рельштаба, в свою очередь напоминающий о начале оперы А. Рубинштейна «Демон» — Демона на скале). Степа Лиходеев вспоминает, как во время ночного кутежа «выли собаки» «от патефона»; патефон играет в бывшей квартире Мастера, захваченной Могарычем, и т. п. В таком виде музыка воспринимается в одном ряду с визгом трамвая, звоном разбитого стекла, женскими криками, колоколами пожарных машин, свистками милиционеров и швейцаров и хоровым пением «экскурсантов», едущих в сумасшедший дом, — именно так звучит Москва у Булгакова. В этой Москве громкие «композиторские» фамилии (Берлиоз, Стравинский, Римский) носят чиновник-литератор, психиатр и финдиректор, а вопрос: «Вы ведь даже оперы „Фауст" не слышали?», заданный Мастером, смутит не только Иванушку. 
      «Живая» музыка в романе  — это фокстрот «Аллилуйя» американского композитора В. Юманса (русский текст П. Германа, издан в СССР в 1928 году). Первый раз он звучит в «Грибоедове», сопровождаемый хриплыми криками официантов, ненавидящих все и всех, грохотом посуды. «Словом, ад», — комментирует автор. Этот же фокстрот звучит в Варьете перед выступлением Воланда, под него пляшет странный воробушек на столе профессора Кузьмина, его играет джаз-банд на великом балу. Вальсы, исполняемые на балу у Воланда (первая скрипка — скрипач-виртуоз и композитор А. Вьетан, 1820—1881, дирижер — композитор Иоганн Штраус, 1825—1881), напоминают «сумасшедший» вальс, под который Маргарита улетает из своего особняка, и довольно быстро сменяются обезьяньим джазом. На похоронах Берлиоза фальшивят трубы и уныло гремит турецкий барабан. 
      Среди этого грохота и скрежещущих звуков по-особому звучат паузы: над головой Воланда в сцене у Патриарших «бесшумно чертили черные птицы», и так же бесшумно они будут кружить в сцене казни; «беззвучны» коридоры в доме скорби, беззвучие и тишина царят в последнем приюте Мастера. 
      Можно предположить, что сквозной лейтмотив «О боги, боги», пронизывающий роман и звучащий в последнем авторском монологе («Боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля!..»), для Булгакова озвучен музыкой из самой любимой его оперы — «Аиды» Дж. Верди, в которой эта строка появляется в ариях разных героев в минуту смятения и страдания. Но слышит эту музыку только автор. 




