КНИГА  ПЯТАЯ

ДЕМЬЯНОВА УХА 

«Соседушка, мой свет! 
Пожалуйста, покушай». — 
«Соседушка, я сыт по горло». — «Нужды нет,
Еще тарелочку; послушай: 
Ушица, ей-же-ей, на славу сварена!» — 
«Я три тарелки съел». — «И, полно, что за счеты:
Лишь стало бы охоты, 
А то во здравье: ешь до дна! 
Что за уха! Да как жирна: 
Как будто янтарем подернулась она.
Потешь же, миленький дружочек! 
Вот лещик, потроха, вот стерляди кусочек! 
Еще хоть ложечку! Да кланяйся, жена!» — 
Так потчевал сосед Демьян соседа Фоку 
И не давал ему ни отдыху, ни сроку;
А с Фоки уж давно катился градом пот. 
Однако же еще тарелку он берет: 
Сбирается с последней силой 
И — очищает всю. «Вот друга я люблю! — 
Вскричал Демьян. — Зато уж чванных не терплю. 
Ну, скушай же еще тарелочку, мой милой!»
Тут бедный Фока мой, 
Как ни любил уху, но от беды такой, 
Схватя в охапку 
Кушак и шапку, 
Скорей без памяти домой — 
И с той поры к Демьяну ни ногой. 
 
Писатель, счастлив ты, коль дар прямой имеешь;
Но если помолчать воврéмя не умеешь
И ближнего ушей ты не жалеешь, 
То ведай, что твои и проза и стихи 
Тошнее будут всем Демьяновой ухи. 
МЫШЬ И КРЫСА 

«Соседка! слышала ль ты добрую молву? —
Вбежавши, Крысе мышь сказала. — 
Ведь кошка, говорят, попалась в когти льву? 
Вот отдохнуть и нам пора настала!» —
«Не радуйся, мой свет, — 
Ей Крыса говорит в ответ, — 
И не надейся по-пустому! 
Коль до когтей у них дойдет, 
То, верно, Льву не быть живому: 
Сильнее кошки зверя нет!» 
 
Я сколько раз видал, приметьте это сами:
Когда боится трус кого, 
То думает, что на того 
Весь свет глядит его глазами. 

ЧИЖ И ГОЛУБЬ 

Чижа захлопнула злодейка западня; 
Бедняжка в ней и рвался, и метался, 
А Голубь молодой над ним же издевался. 
«Не стыдно ль, — говорит, — средь бела дня
Попался! 
Не провели бы так меня: 
За это я ручаюсь смело». 
Ан смотришь, тут же сам запутался в силок.
И дело! 
Вперед чужой беде не смейся, Голубок.

ВОДОЛАЗЫ 

Какой-то древний царь впал в страшное сомненье:
Не более ль вреда, чем пользы, от наук? 
Не расслабляет ли сердец и рук 
Ученье? 
И не разумнее ль поступит он, 
Когда ученых всех из царства вышлет вон? 
Но так как этот царь, свой украшая трон, 
Душою всей радел своих народов счастью, 
И для того 
Не делал ничего 
По прихоти иль по пристрастью; 
То приказал собрать совет, 
В котором всякой бы, хоть слогом не кудрявым, 
Но с толком лишь согласно здравым, 
Свое представил: да иль нет; 
То есть ученым вон из царства убираться, 
Или по-прежнему в том царстве оставаться? 
Однако ж как совет ни толковал:
Кто сам свой голос подавал, 
Кто голос подавал работы секретарской;
Всяк только дело затемнял, 
И в нерешимости запутывал ум царской. 
Кто говорил, что неученье тьма; 
Что не дал бы нам Бог ума, 
Ни дара постигать вещей небесных, 
Когда бы Он хотел, 
Чтоб человек не боле разумел 
Животных бессловесных, 
И что, согласно с целью сей, 
Ученье к счастию ведет людей. 
Другие утверждали, 
Что люди от наук лишь только хуже стали:
Что все ученье бред, 
Что от него лишь нравам вред, 
И что за просвещеньем вслед 
Сильнейшие на свете царства пали. 
Короче: с обеих сторон, 
И дело выводя и вздоры, 
Бумаги исписали горы, 
А о науках спор остался не решен;
Царь сделал более. Созвав отвсюду он 
Разумников, из них установил собранье, 
И о науках спор им предложил на суд.
Но способ был и этот худ, 
Затем, что царь им дал большое содержанье:
Так в голосах между собой разлад 
Для них был настоящий клад; 
И если бы им волю дали, 
Они б доныне толковали, 
Да жалованье брали. 
Но так как царь казною не шутил; 
То он, приметя то, их скоро распустил. 
Меж тем час от часу впадал в сомненье боле. 
Вот как-то вышел он, сей мыслью занят, в поле,
И видит пред собой 
Пустынника с седою бородой 
И с книгою в руках большой. 
Пустынник важный взор имел, но не угрюмый;
Приветливость и доброта 
Улыбкою его украсили уста, 
А на челе следы глубокой видны думы. 
Монарх с пустынником вступает в разговор,
И, видя в нем познания несчетны, 
Он просит мудреца решить тот важный спор:
Науки более ль полезны, или вредны? 
«Царь! — старец отвечал. — Позволь, чтоб пред
тобой 
Открыл я притчею простой, 
Чтó размышленья мне внушили многодетны». 
И, с мыслями собравшись, начал так: 
«На берегу, близ моря, 
Жил в Индии рыбак; 
Проведши долгий век и бедности, и горя, 
Он умер, и троих оставил сыновей.
Но дети, видя, 
Что с ну́ждою они кормились от сетей, 
И ремесло отцовско ненавидя, 
Брать дань богатуе задумали с морей, 
Не рыбой — жемчугами; 
И, зная плавать и нырять, 
Ту пóдать доправлять 
Пустились сами. 
Однако ж был успех различен всех троих:
Один, ленивее других, 
Всегда по берегу скитался; 
Он, даже, не хотел ни ног мочить своих, 
И жемчугу того лишь дожидался, 
Чтó выбросит к нему волной: 
А с леностью такой 
Едва-едва питался. 
Другой, 
Трудов нимало не жалея 
И выбирать умея 
Себе по силе глубину, 
Богатых жемчугов нырял искать по дну,
И жил, всечасно богатея. 
Но третий, алчностью к сокровищам томим, 
Так рассуждал с собой самим: 
„Хоть жемчуг находить близ берега и можно, 
Но, кажется, каких сокровищ ждать не должно,
Когда бы удалося мне 
Достать морское дно на самой глубине? 
Там горы, может быть, богатств несчетных:
Кораллов, жемчугу и камней самоцветных, 
Которы стоит лишь достать 
И взять”. 
Сей мыслию пленясь, безумец вскоре 
В открытое пустился море, 
И, выбрав, где была чернее глубина, 
В пучину кинулся; но, поглощенный ею, 
За дерзость, не доставши дна, 
Он жизнью заплатил своею». 
«О, царь! — примолвил тут мудрец: — 
Хотя в ученьи зрим мы многих благ причину;
Но дерзкий ум находит в нем пучину 
И свой погибельный конец, 
Лишь с разницею тою, 
Что часто в гибель он других влечет с собою».

ГОСПОЖА И ДВЕ СЛУЖАНКИ 

У Барыни, старушки кропотливой, 
Неугомонной и брюзгливой, 
Две были девушки. Служанки, коих часть 
Была с утра и до глубокой ночи, 
Рук не покладывая, прясть, 
Не стало бедным девкам мочи: 
Им будни, праздник — все равно; 
Нет угомона на старуху: 
Днем перевесть она не даст за пряжей духу;
Зарей, где спят еще, а уж у них давно
Пошло плясать веретено. 
Быть может, иногда б, старуха опоздала:
Да в доме том проклятый был петух:
Лишь он вспоет — старуха встала, 
Накинет на себя шубейку и треух,
У печки огонек вздувает, 
Бредет, ворча, к прядильщицам в покой, 
Расталкивает их костлявою рукой,
А заупрямятся — клюкой, 
И сладкий на заре их сон перерывает.
Чтó будешь делать с ней? 
Бедняжки морщатся, зевают, жмутся, 
И с теплою постелею своей, 
Хотя не хочется, а расстаются;
Назавтрее опять, лишь прокричит петух, 
У девушек с хозяйкой сказка та же: 
Их будят и морят на пряже. 
«Добро же ты, нечистый дух! — 
Сквозь зубы пряхи те на петуха ворчали. —
Без песень бы твоих мы верно боле спали;
Уж над тобою быть греху!» 
И, выбравши случáй, без сожаленья, 
Свернули девушки головку петуху. 
Но чтó ж? Они себе тем ждали облегченья;
Ан в деле вышел оборот, 
Совсем не тот: 
То правда, что петух уж боле не поет —
Злодея их не стало б, 
Да Барыня, боясь, чтоб время не пропало, 
Чуть лягут, не дает почти свести им глаз, 
И рано так будить их стала всякий раз, 
Как рано петухи и сроду не певали. 
Тут поздно девушки узнали, 
Что из огня они да в полымя попали.
 
Так выбраться желая из хлопот, 
Нередко человек имеет участь ту же: 
Одни лишь только с рук сживет, 
Глядишь — другие нажил хуже! 

КАМЕНЬ И ЧЕРВЯК 

«Как расшумелся здесь! Какой невежа! — 
Про дождик говорит на ниве Камень, лежа. — 
А рады все ему, пожалуй — посмотри! 
И ждали так, как гостя дорогого, 
А что же сделал он такого? 
Всего-то шел часа два-три. 
Пускай же обо мне расспросят! 
Так я уж веки здесь: тих, скромен завсегда. 
Лежу смирнехонько, куда меня ни бросят, 
А не слыхал себе спасибо никогда. 
Недаром, право, свет поносят: 
В нем справедливости не вижу я никак». —
«Молчи! — сказал ему Червяк, — 
Сей дождик, как его ни кратко было время,
Лишенную засухой сил 
Обильно ниву напоил, 
И земледельца он надежду оживил;
А ты на ниве сей пустое только бремя».
 
Так хвалится иной, что служит сорок лет:
А проку в нем, как в этом Камне, нет. 

МЕДВЕДЬ У ПЧЕЛ 

Когда-то, о весне, зверями 
В надсмотрщики Медведь был выбран над улья́ми. 
Хоть можно б выбрать тут другого поверней, 
Затем, что к меду Мишка падок, 
Так не было б оглядок: 
Да спрашивай ты толку у зверей! 
Кто к ульям ни просился, 
С отказом отпустили всех, 
И, как на смех, 
Тут Мишка очутился. 
Ан вышел грех: 
Мой Мишка потаскал весь мед в свою берлогу. 
Узнали, подняли тревогу, 
По форме нарядили суд, 
Отставку Мишке дали 
И приказали, 
Чтоб зиму пролежал в берлоге старый плут. 
Решили, справили, скрепили; 
Но меду всё не воротили. 
А Мишенька и ухом не ведет: 
Со светом Мишка распрощался, 
В берлогу теплую забрался, 
И лапу с медом там сосет, 
Да у́ моря погоды ждет. 

ЗЕРКАЛО И ОБЕЗЬЯНА 

Мартышка, в Зеркале увидя образ свой, 
Тихохонько Медведя толк ногой: 
«Смотри-ка, — говорит, — кум милый мой! 
Что это там за рожа? 
Какие у нее ужимки и прыжки! 
Я удавилась бы с тоски, 
Когда бы на нее хоть чуть была похожа.
А ведь, признайся, есть 
Из кумушек моих таких кривляк пять-шесть:
Я даже их могу по пальцам перечесть». —
«Чем кумушек считать трудиться, 
Не лучше ль на себя, кума, оборотиться?» —
Ей Мишка отвечал. 
Но Мишенькин совет лишь попусту пропал.
 
Таких примеров много в мире: 
Не любит узнавать никто себя в сатире.
Я даже видел то вчера: 
Что Климыч на руку нечист, все это знают;
Про взятку Климычу читают, 
А он украдкою кивает на Петра. 

КОМАР И ПАСТУХ 

Пастух под тенью спал, надеяся на псов. 
Приметя то, змея из-под кустов 
Ползет к нему, вон высунувши жало; 
И Пастуха на свете бы не стало; 
Но сжаляся над ним, Комар, что было сил,
Сонливца укусил. 
Проснувшися, Пастух змею убил; 
Но прежде Комара спросонья так хватил, 
Что бедного его как ни бывало. 
 
Таких примеров есть не мало: 
Коль слабый сильному, хоть движимый добром, 
Открыть глаза на правду покусится, 
Того и жди, что тó же с ним случится, 
Чтó с Комаром. 

КРЕСТЬЯНИН И СМЕРТЬ 

Набрав валежнику порой холодной, зимной, 
Старик, иссохший весь от нужды и трудов, 
Тащился медленно к своей лачужке дымной, 
Кряхтя и охая под тяжкой ношей дров. 
Нес, нес он их и утомился, 
Остановился, 
На землю с плеч спустил дрова долой, 
Присел на них, вздохнул и думал сам с собой:
«Куда я беден, Боже мой! 
Нуждаюся во всем; к тому ж жена и дети, 
А там подушное, боярщина, оброк... 
И выдался ль когда на свете 
Хотя один мне радостный денек?» 
В таком унынии, на свой пеняя рок, 
Зовет он Смерть: она у нас не за горами, 
А за плечами. 
Явилась вмиг 
И говорит: «Зачем ты звал меня, старик?»
Увидевши ее свирепую осанку, 
Едва промолвить мог бедняк, оторопев:
«Я звал тебя, коль не во гнев, 
Чтоб помогла ты мне поднять мою вязанку».
 
Из басни сей 
Нам видеть можно, 
Что как бывает жить ни тошно, 
А умирать еще тошней. 

РЫЦАРЬ 

Какой-то Рыцарь в старину, 
Задумавши искать великих приключений,
Собрался на войну 
Противу колдунов и против привидений;
Вздел латы, и велел к крыльцу подвесть коня.
Но прежде, нежели в седло садиться, 
Он долгом счел к коню с сей речью обратиться:
«Послушай, ретивой и верный конь, меня:
Ступай через поля, чрез горы, чрез дубравы,
Куда глаза твои глядят, 
Как рыцарски законы нам велят,
И путь отыскивай в храм славы! 
Когда ж Карачунов я злобных усмирю, 
В супружество княжну китайскую добуду,
И царства два-три покорю: 
Тогда трудов твоих, мой друг, я не забуду;
С тобой всю славу разделю: 
Конюшню, как дворец огромный, 
Построить для тебя велю, 
А летом отведу луга тебе поёмны; 
Теперь знакóм ты мало и с овсом, 
Тогда ж пойдет у нас обилие во всем:
Ячмень твой будет корм, сыта медова — пойло». 
Тут Рыцарь прыг в седло и бросил поводá, 
А лошадь молодца, не ездя никуда,
Прямехонько примчала в стойло. 

ТЕНЬ И ЧЕЛОВЕК 

Шалун какой-то тень свою хотел поймать:
Он к ней, она вперед; он шагу прибавлять,
Она туда ж; он, наконец, бежать: 
Но чем он прытче, тем и тень скорей бежала,
Все не даваясь, будто клад. 
Вот мой чудак пустился вдруг назад; 
Оглянется: а тень за ним уж гнаться стала.
 
Красавицы! слыхал я много раз: 
Вы думаете что? Нет, право, не про вас; 
А что бывает то ж с фортуною у нас.
Иной лишь труд и время губит, 
Стараяся настичь ее из силы всей; 
Другой, как кажется, бежит совсем от ней:
Так нет, за тем она сама гоняться любит.

КРЕСТЬЯНИН И ТОПОР 

Мужик, избу рубя, на свой Топор озлился;
Пошел Топор в худых; Мужик взбесился: 
Он сам нарубит вздор, 
А виноват во всем Топор: 
Бранить его хоть кáк, Мужик найдет причину. 
«Негодный! — он кричит однажды. — С этих пор
Ты будешь у меня обтесывать тычину, 
А я, с моим уменьем и трудом,
Притом с досужестью моею, 
Знай, без тебя пробавиться умею, 
И сделаю простым ножом, 
Чего другой не срубит топором». — 
«Рубить, чтó мне велишь, моя такая доля, — 
Смиренно отвечал Топор на окрик злой, —
И так, хозяин мой, 
Твоя святая воля, 
Готов тебе я всячески служить; 
Да только ты смотри, чтоб после не тужить:
Меня ты пóпусту иступишь, 
А всё ножом избы не срубишь». 

ЛЕВ И ВОЛК 

Лев убирал за завтраком ягненка, 
А собачонка, 
Вертясь вкруг царского стола, 
У Льва из-под когтей кусочек урвала;
И Царь зверей то снес, не огорчась нимало:
Она глупа еще и молода была.
Увидя то, на мысли Волку вспало, 
Что Лев, конечно, не силен, 
Коль так смирен: 
И лапу протянул к ягненку также он. 
Ан вышло с Волком худо: 
Он сам ко Льву попал на блюдо. 
Лев растерзал его, примолвя так: «Дружок, 
Напрасно, смóтря на собачку, 
Ты вздумал, что тебе я также дам потачку: 
Она еще глупа, а ты уж не щенок!» 

СОБАКА, ЧЕЛОВЕК, КОШКА И СОКОЛ 

Собака, Человек, да Кошка, да Сокóл 
Друг дружке поклялись однажды в дружбе вечной,
Нелестной, искренней, чистосердечной. 
У них был общий дом, едва ль не общий стол;
Клялись делить они и радость и заботу, 
Друг другу помогать, 
Друг за друга стоять, 
И, если надо, друг за друга умирать. 
Вот как-то вместе все, отправясь на охоту,
Мои друзья 
Далеко от дому отбились, 
Умаялися, утомились 
И отдохнуть пристали у ручья. 
Тут задремали все, кто лежа, кто и сидя, 
Как вдруг из лесу шасть 
На них медведь, разинув пасть. 
Беду такую видя, 
Сокол на воздух, Кошка в лес, 
И Человек тут с жизнью бы простился; 
Но верный Пес 
Со зверем злым барахтаться схватился,
В него вцепился, 
И, как медведь его жестоко ни ломал, 
Как ни ревел от боли и от злости, 
Пес, прохватя его до кости, 
Повис на нем, и зуб не разжимал, 
Доколе с жизнию всех сил не потерял. 
А Человек? К стыду, из нас не всякой 
Сравнится в верности с собакой! 
Пока медведь был занят дракой, 
Он, подхватя ружье свое с собой, 
Пустился без души домой. 
 
На языке легка и ласка и услуга; 
Но в ну́жде лишь узнать прямого можно друга.
Как редки таковы друзья! 
И то сказать, как часто видел я, 
Что так, кáк в басне сей был верный Пес оставлен, 
Так тот, 
Кто из хлопот 
Был другом выручен, избавлен, 
Его же покидал в беде, 
Его же и ругал везде. 

ПОДАГРА И ПАУК 

Подагру с Пауком сам ад на свет родил:
Слух этот Лафонтен по свету распустил. 
Не стану я за ним вывешивать и мерить,
На сколько правды тут, и кáк, и почему; 
Притом же, кажется, ему 
Зажмурясь в баснях можно верить. 
И, стало, нет сомненья в том, 
Что адом рождены Подагра с Пауком. 
Как выросли они, и подоспело время 
Пристроить деток к должностям 
(Для доброго отца большие дети — бремя, 
Пока они не по местам!), 
То отпуская в мир их к нам. 
Сказал родитель им: «Подите 
Вы, детушки, на свет, и землю разделите!
Надежда в вас большая есть, 
Что оба вы мою поддержите там честь, 
И оба людям вы равно надоедите. 
Смотрите же отселе наперед, 
Кто чтó в удел себе возьмет — 
Вон, видите ль вы пышные чертоги? 
А там, вон, хижины убоги? 
В одних простор, довольство, красота; 
В других и теснота, 
И труд, и нищета». — 
«Мне хижин ни за что не надо», 
Сказал Паук. — «А мне не надобно палат, — 
Подагра говорит, — пусть в них живет мой брат. 
В деревне, от аптек подале, жить я рада;
А то меня там станут доктора 
Гонять из каждого богатого двора». 
Так смолвясь, брат с сестрой пошли, явились
    в мире.
В великолепнейшей квартире 
Паук владение себе отмежевал:
По штофам пышным, расцвеченым 
И по карнизам золоченым 
Он паутину разостлал, 
И мух бы вдоволь нахватал; 
Но к рассвету, едва с работою убрался, 
Пришел и щеткою всё смел слуга долой. 
Паук мой терпелив: он к печке перебрался,
Оттоле Паука метлой. 
Туда, сюда Паук, бедняжка мой!
Но где основу ни натянет, 
Иль щетка, иль крыло везде его достанет,
И всю работу изорвет, 
А с нею и его частехонько сметет. 
Паук в отчаяньи, и зá город идет
Увидеться с сестрицей. 
«Чай, в селах, — говорит, — живет она царицей». 
Пришел — а бедная сестра у мужика 
Несчастней всякого на свете Паука:
Хозяин с ней и сено косит, 
И рубит с ней дрова, и воду с нею носит:
Примета у простых людей, 
Что чем подагру мучишь боле, 
Тем ты скорей 
Избавишься от ней.
«Нет, братец, — говорит она, — не жизнь мне в поле!» 
А брат 
Тому и рад; 
Он тут же с ней уделом обменялся:
Вполз в избу к мужику, с товаром разобрался,
И, не боясь ни щетки, ни метлы, 
Заткал и потолок, и стены, и углы. 
Подагра же тотчас в дорогу; 
Простилася с селом; 
В столицу прибыла, и в самый пышный дом 
К Превосходительству седому села в ногу. 
Подагре рай! Пошло житье у старика:
Не сходит с ним она долой с пуховика. 
С тех пор с сестрою брат уж боле не видался;
Всяк при своем у них остался, 
Доволен участью равно: 
Паук по хижинам пустился неопрятным, 
Подагра же пошла по богачам и знатным;
И оба делают умно. 

ЛЕВ И ЛИСИЦА 

Лиса, не видя сроду Льва, 
С ним встретясь, со страстей осталась чуть жива. 
Вот, несколько спустя, опять ей Лев попался;
Но уж не так ей страшен показался. 
А третий раз потом 
Лиса и в разговор пустилася со Львом.
 
Иного так же мы боимся, 
Поколь к нему не приглядимся. 

ХМЕЛЬ 

Хмель выбежал на огороде 
И вкруг сухой тычинки виться стал;
А в поле близко дуб молоденький стоял.
«Чтó в этом пользы есть уроде, 
Да и во всей его породе? — 
Так про дубок тычинке Хмель жужжал. —
Ну, как его сравнить с тобою? 
Ты барыня пред ним одной лишь прямизною.
Хоть листьем, правда, он одет, 
Да чтó за жесткость, чтó за цвет! 
За чтó его земля питает?» 
Меж тем едва неделя протекает, 
Хозяин на дрова тычинку ту сломил,
А в огород дубок пересадил. 
И труд ему с большим успехом удается:
Дубок и принялся, и отпрыски пустил;
Посмотришь, около него мой Хмель уж вьется, 
И дубу от него вся честь и похвала!
 
Такие ж у льстеца поступки и дела:
Он на тебя несет тьму небылиц и бредней;
И кáк ты хочешь, так трудись, 
Но у него в хороших быть не льстись;
А только в случай попадись, — 
Он первый явится в передней. 

СЛОН В СЛУЧАЕ 

Когда-то в случай Слон попал у Льва. 
В минуту по лесам прошла о том молва,
И, так как водится, пошли догадки, 
Чем в милость втерся Слон? 
Не то красив, не то забавен он; 
Чтó за прием, чтó за ухватки! 
Толкуют звери меж собой. 
«Когда бы, — говорит, вертя хвостом, лисица, — 
Был у него пушистый хвост такой, 
Я не дивилась бы». — «Или, сестрица, — 
Сказал медведь, — хотя бы по когтям 
Он сделался случайным; 
Никто того не счел бы чрезвычайным: 
Да он и без когтей, то всем известно нам». — 
«Да не вошел ли он в случáй клыками? — 
Вступился в речь их вол. — 
Уж не сочли ли их рогами?» — 
«Так вы не знаете, — сказал осёл, 
Ушами хлопая, — чем мог он полюбиться? 
Послушайте ж меня, я рад божиться: 
Не будь лишь у него таких больших ушей, 
Так двор бы и не знал о нем, ей-ей!» 
 
Нередко мы, хотя того не примечаем, 
Себя в других охотно величаем. 

ТУЧА 

Над изнуренною от зноя стороною 
Большая туча пронеслась; 
Ни каплею ее не освежа одною, 
Она большим дождем над морем пролилась 
И щедростью своей хвалилась пред Горою. 
«Чтó сделала добра 
Ты щедростью такою? — 
Сказала ей Гора. — 
И как смотреть на то не больно! 
Когда бы на поля свой дождь ты пролила, 
Ты б область целую от голоду спасла:
А в море без тебя, мой друг, воды довольно».

КЛЕВЕТНИК И ЗМЕЯ 

Напрасно про бесов болтают, 
Что справедливости совсем они не знают, 
А правду тож они нередко наблюдают:
Я и пример тому здесь приведу. 
По случаю какому-то, в аду 
Змея с Клеветником в торжественном ходу 
Друг другу первенства оставить не хотели
И зашумели, 
Кому из них идти приличней наперед? 
А в аде первенство, известно, тот берет, 
Кто ближнему наделал больше бед. 
Так в споре сем, и жарком и немалом, 
Перед Змеею Клеветник 
Свой выставлял язык, 
А перед ним Змея своим хвалилась жалом;
Шипела, что нельзя обиды ей снести,
И силилась его переползти. 
Вот Клеветник было за ней уж очутился;
Но Вельзевул не потерпел того: 
Он сам, спасибо, за него 
Вступился 
И осадил назад Змею, 
Сказав: «Хоть я твои заслуги признаю, 
Но первенство ему по правде отдаю;
Ты зла — твое смертельно жало; 
Опасна ты, когда близка; 
Кусаешь без вины (и то не мало!), 
Но можешь ли язвить ты так издалека,
Как злой язык Клеветника, 
От коего нельзя спастись ни за горами,
Ни за морями? 
Так, стало, он тебя вредней: 
Ползи же ты за ним и будь вперед смирней», 
С тех пор клеветники в аду почетней змей.

ФОРТУНА И НИЩИЙ 

С истертою и ветхою сумой 
Бедняжка нищенький под оконьем таскался, 
И, жалуясь на жребий свой, 
Нередко удивлялся, 
Что люди, живучи в богатых теремах, 
По горло в золоте, в довольстве и сластях, 
Кáк их карманы ни набиты, 
Еще не сыты! 
И даже до того, 
Что, без пути алкая 
И нового богатства добывая, 
Лишаются нередко своего 
Всего. 
Вон, бывший, например, того хозяин дому 
Пошел счастливо торговать; 
Расторговался в пух. Тут, чем бы перестать, 
И достальной свой век спокойно доживать, 
А промысел оставить свой другому, — 
Он в море корабли отправил по весне; 
Ждал горы золота; но корабли разбило: 
Сокровища его все море поглотило; 
Теперь они на дне, 
И видел он себя богатым, как во сне. 
Другой, тот в откупа пустился, 
И нажил было миллион, 
Да мало: захотел его удвоить он, 
Забрался по уши, и вовсе разорился. 
Короче, тысячи таких примеров есть; 
И поделом: знай честь! 
Тут Нищему Фортуна вдруг предстала 
И говорит ему: 
«Послушай, я помочь давно тебе желала;
Червонцев кучу я сыскала; 
Подставь свою суму; 
Ее насыплю я, да только с уговором:
Всё будет золото, в суму чтó попадет;
Но если из сумы чтó на пол упадет,
То сделается сором. 
Смотри ж, я наперед тебя остерегла:
Мне велено хранить условье наше строго;
Сума твоя ветха, не забирайся много, 
Чтоб вынести она могла». 
Едва от радости мой Нищий дышит, 
И под собой земли не слышит! 
Расправил свой кошель, и щедрою рукой 
Тут полился в него червонцев дождь златой.
Сума становится уж тяжеленька. 
«Довольно ль?» — «Нет еще». — «Не треснула б». — 
«Не бойсь». — 
«Смотри, ты Крезом стал». — «Еще, еще маленько:
Хоть горсточку прибрось». — 
«Эй, полно! Посмотри, сума ползет уж врозь». —
«Еще щепоточку». Но тут кошель прорвался, 
Рассыпалась казна и обратилась в прах. 
Фортуна скрылася: одна сума в глазах, 
И Нищий нищеньким по-прежнему остался.

ЛЯГУШКА И ЮПИТЕР 

Живущая в болоте, под горой, 
Лягушка на гору весной 
Переселилась; 
Нашла там тинистый в лощинке уголок, 
И завела домок 
Под кустиком, в тени, меж травки, как раёк. 
Однако ж им она не долго веселилась. 
Настало лето, с ним жары, 
И дачи Квакушки так сделалися сухи, 
Что, ног не замоча, по ним бродили мухи. 
«О, боги! — молится Лягушка из норы. — 
Меня, вы, бедную, не погубите, 
И землю вровень хоть с горою затопите;
Чтобы в моих поместьях никогда 
Не высыхала бы вода!» 
Лягушка вóпит без умолку, 
И наконец Юпитера бранит, 
Что нету в нем ни жалости, ни толку. 
«Безумная! — Юпитер говорит 
(Знать, не был он тогда сердит). — 
Как квакать попусту тебе охота! 
И чем мне для твоих затей 
Перетопить людей, 
Не лучше ль вниз тебе стащиться до болота?»
 
На свете много мы таких людей найдем,
Которым всё, кроме себя, постыло, 
И кои думают: «Лишь мне бы ладно было, 
А там весь свет гори огнем». 

ЛИСА-СТРОИТЕЛЬ 

Какой-то Лев большой охотник был до кур;
Однако ж у него они водились худо: 
Да это и не чудо! 
К ним доступ был свободен чересчур. 
Так их то крали, 
То сами куры пропадали. 
Чтоб этому помочь убытку и печали, 
Построить вздумал Лев большой курятный двор 
И так его ухитить и уладить, 
Чтобы воров совсем отвадить, 
А курам было б в нем довольство и простор. 
Вот Льву доносят, что Лисица 
Большая строить мастерица — 
И дело ей поручено, 
С успехом начато и кончено оно;
Лисой к нему приложено 
Все: и старанье и уменье. 
Смотрели, видели: строенье — загляденье! 
А сверх того все есть, чего ни спросишь тут:
Корм пóд носом, везде натыкано насесток,
От холоду и жару есть приют, 
И укромонные местечки для наседок.
Вся слава Лисаньке и честь! 
Богатое дано ей награжденье, 
И тотчас повеленье: 
На новоселье кур немедля перевесть.
Но есть ли польза в перемене? 
Нет: кажется, и крепок двор, 
И плотен и высок забор — 
А кур час от часу все мене. 
Отколь беда, придумать не могли. 
Но Лев велел стеречь. Кого ж подстерегли?
Тоё ж Лису-злодейку. 
Хоть правда, что она свела строенье так, 
Чтобы не вóрвался в него никто, никак, 
Да только для себя оставила лазейку.

НАПРАСЛИНА 

Как часто что-нибудь мы сделавши худого,
Кладем вину в том на другого, 
И как нередко говорят: 
«Когда б не он, и в ум бы мне не впало!» 
А ежели людей не стало, 
Так уж лукавый виноват, 
Хоть тут его совсем и не бывало. 
Примеров тьма тому. Вот вам из них один. 
В Восточной стороне какой-то был Брамин,
Хоть на словах и теплой веры, 
Но не таков своим житьём 
(Есть и в Браминах лицемеры); 
Да это в сторону, а дело только в том,
Что в братстве он своем 
Один был правила такого, 
Другие ж все житья святого, 
И, чтó всего ему тошней, 
Начальник их был нраву прекрутого: 
Так преступить никак устава ты не смей.
Однако ж мой Брамин не унывает. 
Вот постный день, а он смекает, 
Нельзя ли разрешить на сырное тайком?
Достал яйцо, полуночи дождался, 
И, свечку вздувши с огоньком, 
На свечке печь яйцо принялся; 
Ворочает его легонько у огня,
Не сводит глаз долой, и мысленно глотает,
А про начальника, смеяся, рассуждает:
«Не уличишь же ты меня, 
Длиннобородый мой приятель! 
Яичко съем-таки я всласть». 
Ан тут тихонько шасть 
К Брамину в келью надзиратель, 
И, видя грех такой, 
Ответу требует он грозно. 
Улика налицо и запираться поздно! 
«Прости, отец святой, 
Прости мое ты прегрешенье! — 
Так взмолится Брамин сквозь слез. — 
И сам не знаю я, как впал во искушенье;
Ах, наустил меня проклятый бес!» 
А тут бесёнок, из-за печки, 
«Не стыдно ли, — кричит, — всегда клепать на нас! 
Я сам лишь у тебя учился сей же час,
И, право, вижу в первый раз, 
Как яица пекут на свечке». 

ФОРТУНА В ГОСТЯХ 
На укоризну мы Фортуне тароваты:
Кто не в чинах, кто не богат; 
За всё про всё ее бранят; 
А поглядишь, так сами виноваты. 
Слепое счастие, шатаясь меж людей,
Не вечно у вельмож гостит и у царей, 
Оно и в хижине твоей, 
Быть может, погостить когда-нибудь пристанет:
Лишь время не терять умей, 
Когда оно к тебе заглянет; 
Минута с ним одна, кто ею дорожит, 
Терпенья годы наградит. 
Когда ж ты не умел при счастье поживиться,
То не Фортуне ты, себе за то пеняй, 
И знай, 
Что, может, век она к тебе не возвратится.
 
Домишка старенький край города стоял;
Три брата жили в нем, и не могли разжиться:
Ни в чем им как-то не спорится. 
Кто что из них ни затевал, 
Все остается без успеха, 
Везде потеря, иль помеха; 
По их словам, вина Фортуны в том была. 
Вот невидимкой к ним Фортуна забрела,
И, тронувшись их бедностью большою, 
Им помогать решилась всей душою, 
Какие бы они ни начали дела,
И прогостить у них все лето. 
Все лето: шутка ль это! 
Пошли у бедняков дела другой статьей.
Один из них хоть был торгаш плохой; 
А тут, чтó ни продаст, ни купит, 
Барыш на всем большой он слупит; 
Забыл совсем, чтó есть наклад, 
И скоро стал, как Крез, богат. 
Другой в Приказ пошел: иною бы порою 
Завяз он в писарях с своею головою;
Теперь ему со всех сторон 
Удача: 
Чтó даст обед, чтó сходит на поклон, — 
Иль чин, иль место схватит он; 
Посмотришь, у него деревня, дом и дача. 
Теперь, вы спросите: чтó ж третий получил? 
Ведь, верно, и ему Фортуна помогала? 
Конечно: с ним она почти не отдыхала. 
Но третий брат все лето мух ловил, 
И так счастливо, 
Что диво! 
Два брата в барышах: один из них богат, 
Другой еще притом в чинах; а третий брат 
Клянет судьбу, что он Фортуной злою 
Оставлен лишь с сумою. 
 
Читатель, будь ты сам судьею, 
Кто ж в этом виноват?
