Действие IV

      У Фамусова в доме парадные сени; большая лестница из второго жилья, к которой примыкают многие побочные из антресолей; внизу справа (от действующих лиц) выход на крыльцо и швейцарская ложа...
      Сени — помещение между жилою частью дома и крыльцом.
      Антресоли (фр. entre-sol) — «половинный этаж, устраиваемый для хозяйственных целей в высоких комнатах» (Толль, т. 1, с. 13).
      Жилье — этаж.
      Швейцарская ложа — каморка для швейцара (привратника).
Н а т а л ь я   Д м и т р и е в н а
Бесценный, душечка, Попош, чтó так уныло?
      Попош — уменьшительное от «Платон».
Ч а ц к и й
       Ну вот и день прошел, и с ним
       Все призраки, весь чад и дым
Надежд, которые мне душу наполняли.
       Чего я ждал? что думал здесь найти?
Где прелесть эта встреч? участье в ком живое?
               Крик! радость! обнялись! — Пустое.
               В повозке так-то на пути
Необозримою равниной, сидя праздно,
               Все что-то видно впереди
               Светло, синё, разнообразно;
И едешь час, и два, день целый; вот резвó
Домчались к отдыху; ночлег: куда ни взглянешь,
Все та же гладь, и степь, и пусто, и мертво!..
Досадно, мочи нет, чем больше думать станешь.
      Монолог Чацкого представляет собой законченную элегию, в которой живые, непосредственные впечатления завершает обобщающий лирический пейзаж. Русский пейзаж в поэзии Грибоедова всегда предстает северным, зимним. Ср.:
 
     ...в пучинах ледяных, 
Душой алкая стран и дел иных, 
Изнемогал в усилиях бесплодных...
 (Юность вещего, 1823.)

 
...сном покрыто лоно нив 
И небо ризой погребальной.

 (Телешовой, 1824.)

 
...В их земле и свет темничный...

(Хищники на Чегеме, 1825.)

 
Окрест дикие места, 
Снег пушился под ногами; 
Горем скованы уста, 
Руки тяжкими цепями...

(Освобожденный, 1826.)

      Отсюда же в монологе о «французике из Бордо» — «наш Север».
      Это след просветительского учения о климате, формирующем национальный характер, обусловливающем до некоторой степени и судьбы нации. Суровая природа, согласно этому учению, задерживая на время общественный прогресс, в то же время формирует в нации мужество, упорство в достижении целей. Следует подчеркнуть, однако, что роль главного фактора исторического движения просветители оставляли за общественным воспитанием, которое зависело от «образа правления», от «законов».
      И в суровом российском пейзаже грибоедовской поэзии обычно метафорически воплощена мысль о деспотическом режиме. «Кто нас уважает, — писал он, — певцов, истинно вдохновенных, в том краю, где достоинство ценится в прямом содержании к числу орденов и крепостных рабов? Все-таки Шереметев у нас затмил бы Омира, скот, но вельможа и крез. Мученье быть пламенным мечтателем в краю вечных снегов. Холод до костей проникает, равнодушие к людям с дарованием» (III, 196).
      В элегии «Ну вот и день прошел...» в комедии снова возникает тема дороги, стремления, надежд, которая входит в произведение вместе с появлением Чацкого. Уже в первом действии пьесы он говорил, обращаясь к Софье:
      Звонками только что гремя 
И день и ночь по снеговой пустыне,
      Спешу к вам голову сломя. 
И как вас нахожу? в каком-то строгом чине! 
Вот полчаса холодности терплю!
      Теперь разочарование, тень которого ощущается уже при первой встрече с Софьей, становится все более гнетущим, оно насыщается не только любовными переживаниями, но и безотрадными впечатлениями от «отечества», «дым» которого оказался тягостным зловонием.
      И все-таки, пережив «мильон терзаний», Чацкий не повержен и не сломлен.
      Он врывается в дом Фамусова с дороги. Он покидает этот дом, снова готовый в путь: «Карету мне, карету!»
Р е п е т и л о в
Вот фарсы мне как часто были петы...
      Фарс (фр. farce — шутка) — комедийная сценка грубоватого содержания.
Зови меня вандалом...
      Вандал — невежда.
...в опеку взят указом.
      Опека — надзор, учреждаемый правительством над лицом или имением.
Р е п е т и л о в
         Из шумного я заседанья.
Пожалоста, молчи, я слово дал молчать;
У нас есть общество, и тайные собранья
         По четвергам. Секретнейший союз...
.    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .
Вслух, громко говорим, никто не разберет.
Я сам, как схватятся об камерах, присяжных,
         Об Бейроне, ну о матерьях важных...
.    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .
Ч а ц к и й
                 Да из чего беснуетесь вы столько?
Р е п е т и л о в
Шумим, братец, шумим...
Ч а ц к и й
                                              Шумите вы? и только?
Р е п е т и л о в
Не место объяснять теперь и недосуг,
               Но государственное дело:
               Оно, вот видишь, не созрело,
                  Нельзя же вдруг.
      Центральной фигурой четвертого действия пьесы становится Репетилов. Он задает тон в шести (из 14) явлениях акта, около него останавливаются разъезжающиеся с бала гости, начиная с Чацкого, и из разговоров гостей с Репетиловым до Чацкого доходит сплетня о сумасшествии. Прячась от Репетилова, Чацкий задерживается в доме Фамусова позже всех и потому становится свидетелем сцены Молчалина с Лизой. Ни один из героев «Горя от ума» не высказывается так полно, как Репетилов. «...Что такое Репетилов? — удивлялся Пушкин.  — В нем два, три, десять характеров. Зачем делать его гадким? довольно, что он признавался поминутно в своей глупости, а не в мерзостях. Это смирение чрезвычайно ново в театре, хоть кому из нас не случалось конфузиться, слушая ему подобных кающихся?» (X, 97). Белинский же отзывался о Репетилове как о «вечном прототипе, которого собственное имя сделалось нарицательным и который обличает в авторе исполинскую силу таланта».
      Вместе с Репетиловым в комедию как будто врывается тьма людей — так густо «заселены» его монологи и так колоритно описаны им его знакомые: от князь-Григория до барона фон Клоца.
      Но и это еще не все. Едва появившись на сцене, Репетилов тотчас же громогласно представляется участником «секретнейшего союза», перечисляя темы, которые служат в этом «союзе» материалом для споров. Это действительно темы важные, за каждой из них — программные положения декабристов:
      о камерах (лат. camera — палата), т. е. о парламенте, о палатах народных представителей, которые являются первейшим признаком конституционного правления;
      о присяжных — о приводившихся к присяге лицах, заседавших в суде, т. е. о демократической форме судебных заседаний;
      о Бейроне (Байроне) — замечательном английском поэте, посвятившем свою жизнь борьбе за освобождение народов от деспотизма, участнике движения карбонариев и борьбы греческого народа против турецкого ига;
      о государственном деле — из контекста нетрудно понять, что речь здесь идет о революционном перевороте.
      Так, стало быть, шут Репетилов и его приятели представляют в комедии Грибоедова декабристов?
      Первым, кто печатно пытался доказать эту мысль, был И. Д. Гарусов, который в своем издании комедии Грибоедова не только фальсифицировал текст пьесы, дополнив его безграмотными «вставками», но и «объяснил» его в многоречивом и по большей части негодном комментарии, где целый ряд ответственнейших заявлений о реальной основе пьесы дан со ссылкой на «достовернейшие слухи», никак, впрочем, не документированные. Гарусов «открыл» в князь-Григории Оболенского, в Воркулове — Якубовича, в Удушьеве — Пестеля, в Лохмотьеве — Якушкина (см.: Горе от ума, комедия в четырех действиях в стихах А. С. Грибоедова / Редакция полного текста, примечания и объяснения составлены И. Д. Гарусовым. СПб., 1875, с. 522—523). В 1886 году о насмешке Чацкого над репетиловским «секретнейшим союзом» как о подлинном отношении Грибоедова к «либералам» писал известный реакционер, издатель официозной газеты «Новое время» А. С. Суворин (Горе от ума. Комедия в четырех действиях А. С. Грибоедова. СПб., 1886, с. XXXIV), и мысль эта была «подцеплена» множеством других консерваторов, пытавшихся развести Грибоедова с декабристами.
      Рецидивы подобных «трактовок», к сожалению, появляются вплоть до последнего времени, хотя их ошибочность ясна, если вспомнить восторженное отношение декабристов к комедии «Горе от ума». Мог ли А. А. Бестужев в альманахе «Полярная звезда» уверенно зачислять пьесу «в число первых творений народных», мог ли А. И. Одоевский организовывать коллективную переписку комедии для распространения ее в провинции, если бы в пьесе содержался пасквиль на тайные декабристские общества? Очевидно, что нет. А как же тогда относиться к Репетилову, к «секретнейшему союзу» его? Несомненно, так же, как относились к нему сами декабристы. «...Именно-то самые серьезные члены общества, — свидетельствует декабрист Д. И. Завалишин, — и восставали сильнее против всех Репетиловых» (Воспоминания, с. 170).
      «...Разговоры о „камерах“, т. е. о палатах парламента, — справедливо замечает М. В. Нечкина, — взятые сами по себе, как тема обсуждения, несомненно, относятся к числу вопросов, глубоко интересующих Грибоедова — Чацкого. Человек, возмущенный тем, что старый сословный суд неправеден („защиту от суда в друзьях нашли, в родстве“), не может не интересоваться новым, бессословным судом, т. е. вопросом о присяжных заседателях. „Государственное дело“, взятое в высоком и реальном составе своего содержания, глубочайшим образом интересует Грибоедова — Чацкого, только что со всей страстью спрашивавшего о качествах истинного государственного деятеля („где, укажите нам, отечества отцы?..“). То же надо сказать и о „радикальных лекарствах“ против ненавистного строя. Таким образом, не задетая в репетиловских речах тематика сама по себе вызывает отрицательное отношение Чацкого, — отнюдь нет. Опошление высоких тем — вот что вызывает взрыв негодования. Темы эти, заметим, даже и охарактеризованы как выходящие за рамки репетиловского разумения; он об этих темах и слова-то путного сказать не может, в чем и признается: „Я сам, как схватятся о камерах, присяжных, о Бейроне, ну об материях важных, частенько слушаю, не разжимая губ; мне не под силу, брат; я чувствую, что глуп“» (Нечкина, с. 425).
      «Вечный прототип» Репетилов неоднократно возрождался в русской литературе под другими фамилиями, с иными идеями, взятыми, как всегда, напрокат, но все с тем же фамильным клеймом: «Шумим, братец, шумим».
      В романе «Дым» в качестве духовного наследника Репетилова Тургенев выводит бывшего москвича Бамбаева, «человека хорошего, из числа пустейших» (Тургенев И. С. Собр. соч., т. 4, с. 12).
      В романе Достоевского «Преступление и наказание» продолжает репетиловский род Андрей Семенович Лебезятников: «Прикомандировался же он к прогрессу и к „молодым поколениям нашим“ — по страсти. Это был один из того бесчисленного легиона пошляков, дохленьких недоростков и всему недоучившихся самодуров, которые мигом пристают к самой модной ходячей идее, чтоб тотчас же опошлить ее, чтобы мигом окарикатурить все, чему они же иногда самым искренним образом служат» (Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.. Л., 1973, т. 6, с. 279).
      Нельзя не заметить, что в сатирическом тоне повествования о «современных Репетиловых» и у Тургенева, и у Достоевского звучат ноты жалости, почти сочувственной. Тот же Лебезятников в сцене ложного обвинения Сони Мармеладовой в воровстве ведет себя истинно благородно.
      В таком отношении к «пошлым прогрессистам» был свой обусловленный исторический смысл. В послереформенной России вовсе не пустейшие Бамбаевы и Лебезятниковы заслуживали беспощадного разоблачения. Их убеждения были неорганичными, с чужого, так сказать, плеча, но все-таки что-то было у них за душой... Общественно опасным типом стал болтун иного рода, принципиально не имеющий никаких убеждений, «хищник», щедринский Балалайкин (кстати сказать, по щедринской иерархии типов — крестник Репетилова):
      «Репетилов — ведь это что же такое? Репетилов — это идеал душевной опрятности; Репетилов — это человек без упрека... разумеется, говоря не абсолютно, а сравнительно. Репетилов легкомыслен, назойлив и даже, пожал    уй, противен, но все-таки вряд ли кому из его сверстников могло прийти на мысль сказать при взгляде на него: вот человек, которого настоятельно нужно повесить. Подобный приговор был бы жесток и несправедлив, потому что преступления, совершаемые Репетиловым, таковы, что щелчок в нос служит вполне достаточною для них оценкою. Теперь сравните же... но нет! Ах, Балалайкин! если бы вы могли сделаться Репетиловым вполне — как бы это было хорошо, и как бы я был счастлив за вас!» (Салтыков-Щедрин М. Е. Полн. собр. соч. М., 1971, т. 12, с. 199).
                            ...во-первых, князь Григорий!!
Чудак единственный! нас сó смеху морит!
Век с англичанами, вся áнглийская складка,
       И так же он сквозь зубы говорит...
      В эпоху всеобщей приверженности к французским модам заметно выделялись в обществе оригиналы-англофилы. С одним из них, графом А. П. Завадовским, Грибоедов служил вместе в Коллегии иностранных дел. «Граф Александр, — свидетельствует мемуарист, — воспитывался и первые годы молодости провел в Англии. Он так усвоил себе тамошний язык, образ мыслей и манеры, что его называли Завадовским-англичанином» (Воспоминания О. А. Пржецлавского // PC, 1883, т. 39, с. 383—384). «Редко можно было видеть, — отзывался о нем другой современник, — фигуру страннее его и по наружности, имевшей какой-то английский склад, и по походке, и по ухваткам, и по растрепанному костюму. Он был в сущности молодец собою, но до невероятности разгульная жизнь наложила на него яркую печать» (Свидетельство М. Н. Логинова; см.: РА, 1865, стб. 831, примеч.).
      Квартира Завадовского в доме Косиковского на Невском проспекте была местом обычных кутежей и попоек «золотой молодежи»: граф проматывал огромное состояние, оставшееся ему в наследство от отца, фаворита Екатерины II. О подобных «собраниях» вспоминает и Репетилов в разговоре со Скалозубом:
У князь-Григория теперь народу тьма,
      Увидишь человек нас сорок,
      Фу! сколько, братец, там ума!
      Всю ночь толкуют, не наскучат, 
Во-первых, напоят шампанским на убой,
      А во-вторых, таким вещам научат, 
Каких, конечно, нам не выдумать с тобой.
      За участие в дуэли с Шереметевым из-за балерины Истоминой (участником этого «дела» был и Грибоедов, стрелявшийся с секундантом Шереметева, Якубовичем) граф А. П. Завадовский был в 1818 году выслан в Англию.
        Другой — Воркулов Евдоким;
Ты не слыхал, как он поет? о! диво!
        Послушай, милый, особливо
Есть у него любимое одно:
        «А! н о н  л а ш ь я р  м и, н о, н о, н о».
      «...Весьма выразительно, — замечает В. А. Западов, — характеризует личность Евдокима Воркулова — члена „секретнейшего союза“, „прогрессиста“, одного из „решительных людей“, его любимая ария:
A! нон лашьяр ми, но, но, но 
(Ах, не оставь меня, нет, нет, нет!)
      Известно, что ария эта — из оперы Галуппи на текст Метастазио „Покинутая Дидона“ (1741). Следует, однако, учесть, что опера Галуппи не пользовалась успехом у серьезных ценителей музыки уже в 1765—1768 годах, когда Галуппи в качестве придворного композитора поставил ее в Петербурге. Тем более устарела она к 1820-м годам. Под пером такого знатока музыки, каким был Грибоедов — поклонник Моцарта, Бетховена, Гайдна, Вебера, упоминание арии Галуппи как любимой содержит примерно ту же иронию по отношению к персонажу, что и ария из „Днепровской русалки“ в устах пушкинской Дуни:
      И запищит она (Бог мой!): 
      „Приди в чертог ко мне златой!..“»
(Творчество, с. 62.)
Р е п е т и л о в
Левон и Боринька, чудесные ребята!
               Об них не знаешь что сказать...
      Написание имени «Левон» (фр. lion — лев) соответствует московской норме произношения грибоедовского времени. Ср.: «Перееду через семь дней в Левонтьевский переулок» (Из письма Д. А. Валуевой к М. А. Волковой от 1 ноября 1812 г. // Отголоски 1812—1813 гг. в письмах М. А. Волковой. М., 1912, с. 50).
      Из комедии «Горе от ума» «чудесные ребята» перешли в роман Достоевского «Униженные и оскорбленные», где о них рассказывает Алеша Валковский:
      «...У Кати есть два дальние родственника, какие-то кузены, Левенька и Боренька, один студент, а другой просто молодой человек. Она с ними имеет сношения, а те — необыкновенные люди!..»
      И далее: «Безмыгин — это знакомый Левеньки и Бореньки и, между нами, голова, и действительно гениальная голова! Не далее как вчера он сказал к разговору: дурак, сознавшийся, что он дурак, есть уже не дурак! Какая правда! Такие изречения у него поминутно. Он сыплет истинами» (Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч., т. 3, с. 309—310).
Р е п е т и л о в
Но если гения прикажете назвать:
            Удушьев Ипполит Маркелыч!!!
            Ты сочинения его
            Читал ли что-нибудь? хоть мелочь?
Прочти, братец, да он не пишет ничего;
            Вот эдаких людей бы сечь-то,
И приговаривать: писать, писать, писать;
В журналах можешь ты, однако, отыскать
            Его отрывок, взгляд и нечто.
            Об чем бишь нечто? — обо всем;
Все знает, мы его на черный день пасем.
      «Ближайшим литературным „адресатом“ этого   выпада, — считает   В. А. Кошелев, — оказывается   ходячее представление о Батюшкове. „Гений“, который „не пишет ничего“. После 1817 г. Батюшков ничего не опубликовал под своим именем; представление о нем как о „замолкшем“  поэте печатно утвердил   П.  А. Плетнев   в 1821 г. в элегии „Б......в из Рима“. В 1823 г. уже был в состоянии психической болезни, но этот факт оставался известен лишь друзьям поэта и тщательно скрывался от литературной общественности. ...Наконец, „Отрывок, взгляд и нечто“... В традициях русской журналистики в начале 1820-х гг. довольно прочно утвердилась эта система обозначений прозаических статей. Но сама эта традиция восходила опять-таки к „Опытам в прозе“ Батюшкова...
      Это указание на Батюшкова было для Грибоедова очень значимым. Находившийся „в несогласии сам с собою“, стремившийся и себе, и другим разъяснить сложную жизненную позицию свою — в том числе и в структуре образов „Горя от ума“ — Грибоедов постоянно вынужден „отдалять“ Чацкого от его мнимых сторонников, внешне на него похожих...» (Кошелев В. А.  А. С. Грибоедов и К. Н. Батюшков (К творческой истории комедии «Студент») // Материалы, с. 217—218).
      Названия «сочинений» Удушьева — при всем несомненном комизме их подбора — не придуманы драматургом: это обычные «жанры» журналистики того времени. Так, в течение одного 1824 года в журнале «Сын Отечества» появились следующие статьи Н. И. Греча: «Нечто о нынешней русской словесности» (ч. 91), «Взгляд на открытия и замечательнейшие произведения по части наук, искусств и словесности в 1822 году во Франции» (ч. 91, 92), «Воспоминания о Германии. Отрывок» (ч. 98).
      Комическое впечатление составляет и неловко употребленная Репетиловым пословица: «Мы его на черный день пасем», — тем самым он предрекает приятелю роль жертвы, заодно характеризуя его скотом. Каламбурное использование пословиц вообще нередкий прием в «Горе от ума». Двусмысленно, например, выражение того же Репетилова «напоят на убой» (ср.: «накормят на убой»). Смешно в устах важного Фамусова признание: «Мечусь как словно угорелый» (ср.: «мечется, словно угорелая кошка»). Так же превосходна невольная ошибка Загорецкого: «Всех сбил я с ног» (ср.: «сбился с ног»). Точным штрихом к образу Скалозуба является его языковая глухота: для него слова «поводья затянул» ничего, кроме конкретного смысла, не означают.
      Образ Удушьева был неоднократно использован в классической русской литературе. «Удушьевские» черты специально подчеркнуты Тургеневым в Губареве («Дым»), как и Достоевским в Безмыгине («Униженные и оскорбленные»). В романе Достоевского «Бесы», насквозь пронизанном грибоедовскими мотивами (само название романа, возможно, подсказано репликой Чацкого к Репетилову: «Да из чего беснуетесь вы столько?»), черты Удушьева отразились в зловещем образе Шигалева. Под своим именем выведен грибоедовский герой Салтыковым-Щедриным в очерке «На досуге» (1877):
      «Я помню: это было лет двадцать тому назад. Я сгорал жаждой подвига, который по тогдашнему времени заключался в том, чтобы такую статейку тиснуть, в которой бы не только цензура, но и сам черт ногу переломил. Но прежде нежели приступить к выполнению подвига, нужно было, чтобы кто-нибудь из старых воробьев благословил на него. В то время всех благословлял Удушьев. Его только что откуда-то возвратили, и Москва, в которой он поселился, с благоговейным вниманием прислушивалась к его речениям. Я нарочно приехал в Москву из Петербурга и не без труда добился доступа к Удушьеву. Он принял меня важно: в халате и полулежа в длинном кресле. Это был старик бодрый, громадного роста, несколько тучный и румяный; масса седых кудрей венчала его словно ореолом. В его глазах беспрерывно вспыхивал огонь („я старый крамольник, — говорил он, — хотя сознаюсь, что в настоящее время для крамольничества нет пищи!“), а говорил он плавно, размеренно, начав собеседование важным дактилем и незаметно перейдя в игривый анапест. Часто ссылался на свой „Взгляд и нечто“ и, чтобы сделать эти ссылки более доступными, подкреплял их цитатами из водевилей Репетилова. Теперь я понимаю, что в речах его ничего не было, кроме смеси самого обыкновенного риторического лганья с водевильным легкомыслием; но тогда казалось, что это именно и есть язык, приличествующий глубокому убеждению, смягченному привычками благовоспитанности. Странная вещь! этот человек довольно-таки вытерпел, многое видел в жизни, многое мог лично наблюсти — и за всем тем был до того полон отрывками из „Взгляда и нечто“, что десятки лет, казалось, прошли мимо, не изменивши ни одной строки в этом загадочном profession de foi (символе веры. — С. Ф.)» (Салтыков-Щедрин М. Е. Полн. собр. соч., т. 12, с. 191—192).
Р е п е т и л о в
Но голова у нас, какой в России нету,
Не надо называть, узнаешь по портрету:
            Ночной разбойник, дуэлист,
В Камчатку сослан был, вернулся алеутом
            И крепко на руку нечист;
Да умный человек не может быть не плутом.
Когда ж об честности высокой говорит,
            Каким-то демоном внушаем:
            Глаза в крови, лицо горит,
            Сам плачет, и мы все рыдаем.
      Портрет этот действительно был читателями опознан, возможно, потому, что он уже был описан в русской литературе не единожды.
      Еще в 1815 году, обращаясь к графу Ф. И. Толстому в послании «Другу-повесе», Денис Давыдов писал:
      Прошу тебя забыть 
      Нахальную уловку, 
      И крепс, и понтировку, 
      И страсть людей губить...
      Позже его же облик запечатлел в своих стихах Вяземский:
          Американец и цыган! 
          На свете нравственном загадка, 
          Мятежных склонностей дурман 
          Или страстей кипящих схватка 
          Всегда из края хлещет в край, 
          Из рая в ад, из ада в рай! 
          Которого душа есть пламень, 
          А ум — холодный эгоист!
          Под бурей рока — твердый камень, 
          В волненье страсти — легкий лист!
      Потом он попал в эпиграмму Пушкина:
      В жизни  мрачной и презренной 
      Был он долго погружен, 
      Долго все концы вселенной 
      Осквернял развратом он. 
      Но, исправясь понемногу, 
      Он загладил свой позор, 
      И теперь он — слава Богу — 
      Только что картежный вор.
      Слегка перефразированная, эта эпиграмма вошла в стихотворение Пушкина «Чаадаеву», напечатанное в 1821 году.
      Отчаянный бретер, презиравший всякие моральные нормы, дважды разжалованный в солдаты и вновь вернувший отчаянной храбростью офицерский чин; за непозволительное поведение во время кругосветного путешествия русских кораблей высаженный в Сан-Франциско и позже вернувшийся в Россию через Камчатку и Сибирь после многих приключений, сильно приукрашенных в его талантливых рассказах, — граф Федор Иванович Толстой был известен в обществе под именем Американца. Страстный игрок, он, по собственному признанию, увлекался за картами «привычкой исправлять ошибки фортуны».
      «Буйные преступления Толстого-Американца» Герцен объяснял «удушливой пустотой и немотой русской жизни, странным образом соединенной с живостью и даже бурностью характера». Толстой-Американец послужил прототипом и для героя повести Л. Н. Толстого «Два гусара» (см.: Цявловская Т. Рисунки Пушкина. М., 1970, с. 59—65; Петрицкий В. А., Суетов Л. А. К истории одного прозвища. Ф. И. Толстой — «Американец» // Русская литература, 1987, № 2, с. 99—103).
      В грибоедовском портрете Ф. И. Толстой себя узнал и остался им не вполне удовлетворенным. В списке «Горя от ума», принадлежавшем декабристу Ф. П. Шаховскому, он сделал некоторые исправления и замечания: «в Камчатку черт носил» — «ибо сослан никогда не был»; «в картишках на руку нечист» — «для верности портрета сия поправка необходима, чтоб не подумали, что ворует табакерки со стола; по крайней мере, я думал отгадать намерение автора».
С к а л о з у б
            Я князь-Григорию и вам
            Фельдфебеля в Вольтеры дам,
            Он в три шеренги вас построит,
А пикнете, так мигом успокоит.
      Фельдфебель (нем. Feldwebel) — старший унтер-офицер, обычно из старослужащих, помощник командира роты.
      Тип аракчеевского служаки был непременным атрибутом российской государственности на протяжении всего XIX века. Русская классическая литература поэтому не теряла Скалозуба из вида.
      Со скалозубовским клеймом на лбу появляется в комедии А. Н. Островского «На всякого мудреца довольно простоты» Крутицкий, автор «Трактата о вреде реформ вообще» (ср. весть Скалозуба о «проекте насчет лицеев, школ, гимназий»), причем скалозубовские черты в Крутицком гротесково заострены: это некий генерал-фельдфебель, не шутя «махнувший» сам в Вольтеры.
Р е п е т и л о в
Все служба на уме! Mon cher, гляди сюда:
И я в чины бы лез, да неудачи встретил,
      Как, может быть, никто и никогда;
            По статской я служил, тогда
            Барон фон Клоц в министры метил,
А я —
                   К нему в зятья.
                 Шел напрямик без дальней думы,
С его женой и с ним пускался в реверси,
                 Ему и ей какие суммы
                 Спустил, что Боже упаси!
Он на Фонтанке жил, я возле дом построил,
      С колоннами! огромный! сколько стоил!
Женился наконец на дочери его,
Приданого взял — шиш, по службе — ничего.
      Реверси — «название карточной игры, в которую играют четверо полною игрою карт, выключая десяток, и в которой выигрывает тот, кто не возьмет ни одной взятки, а проигрывает тот, кто сочтет во взятках своих больше пеоней (очков. — С. Ф.)... Сия игра изобретена одним гиспанцем и названа реверси (фр. revers — изнанка, неудача. — С. Ф.) для того, что она действительно противна всем прочим играм и в сем может служить эмблемою жизни многих вельмож, у коих целый день проходит в делании всего противного тому, что делает общество, которое трудится и имеет на все определенные часы» (Словотолкователь, ч. 3, с. 514—515).
      Как обычно для поэтики «Горя от ума», в рассказе Репетилова сатирически оттеняется яркое противоречие между тем, что рассказано и как рассказано. Если первое — колоритная картина жизни в совокупности ее социально-общественных и бытовых примет, то второе — материал для характеристики персонажа.
      Внесценический персонаж барон фон Клоц (немецкое Klotz — дубина, чурбан) — типичная фигура высшей российской бюрократии, вербовавшейся зачастую из иностранцев, чуждых стране, иногда даже не понимавших ее языка, не исповедовавших ее веры и подчас даже не менявших своего иностранного подданства. Каподистрии, Стурдзы, Лавали, Нессельроде, Сухтелены, Бенкендорфы занимали ключевые посты в гражданской, военной, придворной, дипломатической службах. Особое предпочтение отдавалось остзейским немцам, что породило известную всей России шутку Ермолова: когда Александр I спросил генерала, какую награду он хочет, тот попросил произвести его в немцы. О том же писал Вяземский в стихотворении «Русский бог»:
Бог бродяжных иноземцев, 
К нам зашедших на порог, 
Бог в особенности немцев, 
Вот он, вот он русский бог.
      Следует отметить в словах Репетилова и точную примету петербургского быта: в начале 1820-х годов интенсивно застраивалась набережная реки Фонтанки.
      Вместе с тем повествование Репетилова в полной мере обнажает природу его «либерализма»: он буквально поставил на карту все, что имел, чтобы «вылезти в чины», и не преуспел в этом. Отсюда его недовольство.
Секретари его все хамы, все продажны...
      Процветавшее на Руси взяточничество, лихоимство коренилось в самой ущербности всей государственной системы.
      «Тогда свода законов, — свидетельствует Н. Дубровин, — не существовало и его заменяло множество указов и постановлений, изданных на отдельные случаи, не приведенных ни в какую систему, часто противоречивших друг другу и разбросанных по разным присутственным местам. Многие указы не распубликовывались и составляли руководство только того присутственного места, коему были даны...
      Как трудно было подыскать соответствующий закон, видно из того, что даже в 1828 году в сенате для обвинения подсудимого в уголовном преступлении были выписаны подходящие статьи из 1) Уложения 1649 года; 2) Воинского устава 1716 года; 3) воинских процессов 1716 года; 4) Духовного регламента; 5) высочайших указов 10 апреля 1730 года, 29 апреля 1753 года и 30 сентября 1754 года; 6) Морского устава 1720 года; 7) манифестов об осуждении Хрущова, Мировича и Пугачева; 8) Наказа комиссии Уложения; 9) манифеста 30 ноября 1806 года об образовании ополчения или милиции; 10) положения о большой действующей армии; 11) литовского статуса и 12) указа об уничтожении масонских лож и других тайных обществ.
      Выписки эти, сделанные по произволу обвинителя, занимают сотни страниц, в которых трудно разобраться и с точностью определить, которая из выписанных страниц ближе подходит к данному случаю...
      Без подаяния нельзя было продвинуть дело, и поголовное взяточничество существовало не только в земских судах, но и в средних и высших правительственных учреждениях... Н. М. Карамзин говорил, что если бы отвечать одним словом на вопрос, что делается в России, то пришлось бы сказать — крадут. И действительно, брали деньгами и продуктами, брали через жен, секретарей и других подставных лиц; брали губернаторы, председатели губернских правлений, гражданских и уголовных палат, брали и в сенате...
      „Из доходящих к нам беспрестанно слухов, — писал император, — с сердечным соболезнованием заключаем, что пагубное лихоимство, или взятки, в империи нашей не только существуют, но даже распространяются между теми самыми, которые бы ими гнушаться и всемерно пресекать их долженствовали...“
      Сенат был поставлен в крайне затруднительное положение и не представил по этому поводу никаких основательных соображений. Он сознавал, что болезнь эта настолько всосалась в правительственную машину, что искоренить ее одним росчерком пера или одними указами было невозможно...
      „Приказным во всех правительственных местах, — говорил П. Каховский, — человеколюбие требует не воспрещать брать взятки, или без них они умрут с голоду. Может ли человек содержать себя тридцатью или сорока рублями в год жалования — а есть оклады и того менее — и можно ли на эту сумму иметь квартиру, пищу и пристойную одежду?..“» (PC, 1899, № 4, с. 53—60).
Сейчас столкнулись мы, тут всякие турусы, 
И дельный разговор зашел про водевиль.
      Турусы — «в просторечии значит враки, пустые рассказы. Насказал турусов» (Акад. словарь, ч. 6, с. 813).
      Водевиль (фр. vaudeville) — небольшая комедия с куплетами и танцами.
Мы с ним... у нас... одни и те же вкусы.
      В образе Репетилова пародийно отражены судьба и характер Чацкого, вплоть до отдельных деталей. Чацкий «славно пишет, переводит» — Репетилов «лепит» вшестером водевильчик. Чацкий был «с министрами в связи», «потом разрыв» — Репетилов «зять министра» и также в ссоре со своим тестем. Между прочим, и появление («при самом входе падает со всех ног») и исчезновение Репетилова со сцены («Поди, сажай меня в карету, Вези куда-нибудь») пародийно соответствует тому, как врывается на сцену и покидает ее Чацкий («Чуть свет — уж на ногах! и я у ваших ног», «Карету мне, карету»).
      Трагикомическое противостояние героя-идеолога и его шутовской копии, «личности и личины, индивидуальности и подражательности, свободной мысли и следования трафаретам» (Дурылин Н. С. «Герой нашего времени» М. Ю. Лермонтова. М., 1940, с. 119—120) будет дано вслед за Грибоедовым и другими русскими писателями (ср.: Печорин и Грушницкий, Базаров и Аркадий Кирсанов, Ставрогин и Петр Верховенский).
К н я г и н я
       Я думаю, он просто якобинец,
Ваш Чацкий!!!
      Якобинец — т. е. член Якобинского клуба, наиболее революционной организации во время французской революции XVIII века, современниками которой было старшее поколение Тугоуховских. «...Смешение в одной и той же среде, — замечал Алексей Веселовский, — но у людей разных поколений, боязни „фармазонов“, „вольтерьянцев“, „якобинцев“ и „карбонариев“ — одно из тонких наблюдений Грибоедова над современной ему Москвой» (Веселовский Алексей. Западное влияние в новой русской литературе. 5-е изд., М., 1916, с. 145). С другой стороны, в ругательствах московских бар своеобразно отразилось новое качество «века нынешнего», воспитавшего Чацких, — повсеместное и постоянное стремление передовых людей к революционным преобразованиям.
Ч а ц к и й 
Поверили, глупцы, другим передают,
              Старухи вмиг тревогу бьют —
              И вот общественное мненье!
      Общественное мнение — одна из основных категорий учения просветителей, согласно которому уровень исторического прогресса определялся тем, насколько разумны господствующие в обществе идеи. Формирование общественного мнения просветители ставили в зависимость от образа правления и господствующих законов. «Самые действительные наставники народов, — писал в „Русской правде“ П. И. Пестель, — суть законы государственные: они образуют и, так сказать, воспитывают народы и по ним нравы, обычаи, понятия, вид свой и деятельность свою получают. От них исходит направление умов и волей, и потому утвердительно сказать можно, что политические и гражданские законы соделывают народы таковыми, каковыми они суть» (Избранные... произведения декабристов, т. 2, с. 123).
      С другой стороны, общественное мнение, даже в деспотическом государстве, могло изменяться под влиянием распространения «истинного просвещения». Декабристский Союз благоденствия, образованный в 1818 году, ставил главной своей задачей формирование общественного мнения всеми доступными способами: распространением познаний, поощрением и развитием искусства «высокого и к добру увлекающего», личным примером членов Союза, даже личными знакомствами. «В это время, — вспоминал И. Якушкин, — главные члены Союза благоденствия вполне ценили предоставленный им способ действия посредством слова истины, они верили в его силу и орудовали успешно. Влияние их в Петербурге было очевидно» (Избранные... произведения декабристов, т. 1, с. 114—115). Однако подобный энтузиазм держался недолго. Усиление правительственной реакции со всей очевидностью обнаружило неэффективность мирных средств воздействия на власть, и это послужило главной причиной реорганизации ранних декабристских обществ и перехода к революционным методам борьбы.
Л и з а
Пригож и мил, кто недоест
И недоспит до свадьбы.
      Здесь перефразирована пословица «Кто хочет жениться, тому всю ночь не спится».
      Пословицы вообще часто служат моделью (звуковой, синтаксической, смысловой) для афористических выражений, которые составляют яркую примету грибоедовского стиля. Ср:
Ах! Злые языки страшнее 
                                       пистолета.

Мне в петлю лезть, а ей смешно. 
Вон из Москвы! Сюда я 
                                 больше не ездок.
Слово не стрела, а разит.
Хоть слово не обух, а от него люди гибнут.

Тебе смешно, а мне к сердцу дошло.
Нет, я в Моздок не ездок
В других случаях пословица подразумевается как оппозиция сказанному:
Грех не беда, молва нехороша.

Как платья, волосы, так и умы 
                                           коротки.
Беда не беда, лишь бы не было 
греха.
Долог волос, да ум короток.
Иногда пословица остается в подтексте:
Ну, гость неприглашенный,
Быть может, батюшка войдет.

А тем, кто выше, лесть, как 
                             кружево, плели.

А ты неисцелим, хоть брось.
Незваный гость хуже татарина.


Языком кружево плести. 


Дурака учить, как мертвого 
                                              лечить.
М о л ч а л и н
                                    Мне завещал отец:
Во-первых, угождать всем людям без изъятья —
                Хозяину, где доведется жить,
                Начальнику, с кем буду я служить,
                Слуге его, который чистит платья,
Швейцару, дворнику, для избежанья зла,
Собаке дворника, чтоб ласкова была.
      Обычно строки эти сопоставляют с описанием просителей в «Житии Федора Васильевича Ушакова»:
      «Большая часть просителей думают, и нередко справедливо, что для достижения своей цели нужна приязнь всех тех, кто хотя мизинцем до дела их касается; и для того употребляют ласки, лесть, ласкательство, дары, угождения и все, что вздумать можно, не только к самому тому, от кого исполнение просьбы их зависит, но и ко всем его приближенным, как-то: к секретарю его, к секретарю его секретаря, если у него оный есть, к писцам, сторожам, лакеям, любовницам, и если собака тут случится, и ту погладить не пропустят» (Радищев А. Н. Полн. собр. соч. М.—Л., 1938, т. 1, с. 159).
      Образ этот встречается и в современной Грибоедову журналистике:
«Князь
      Послушай, любезный Нулиев: мне хочется сделать тебе один вопрос. Здесь церемонии не нужны; скажи мне откровенно, каким способом тебе удалось на том свете из ничего сделаться чем-нибудь?
Нулиев
      Весьма легким. — Я не имел никакой природной гордости. При первом появлении моем на свет я принялся ласкать, подличать и таким образом полз да полз и наконец дополз не до чина знатного человека, но до позволения бывать в хороших обществах, оказывать всякого рода услуги своим покровительницам, переносить вести и составлять иногда партию в бостон. Мужья, для коих я казался нимало не опасным, ласкали меня из угождения своим супругам, жены любили меня по привычке. Я сделался для них так же необходим, как спальные собачки, попугаи и прочие домашние звери» (З<агоскин> М. Разговор о царстве мертвых // Северный наблюдатель, 1817, ч. 1, № 4, с. 119).
      Уже в ранней комедии «Студент», написанной в соавторстве с П. А. Катениным, Грибоедов намечал некоторые молчалинские черты в Полюбине: на протяжении всей пьесы в молодом человеке настойчиво подчеркивалось «умение подслужиться», что даже вызывает раздражение его друга Саблина: «Ступай и подличай!» Выражения «я только придерживался вашего мнения»; «ваши слова могут служить наставлением» типичны для Полюбина; от этого уже недалеко до молчалинского: «В мои лета не должно сметь Свое суждение иметь».
      И все же тип Молчалина Грибоедов открыл только в «Горе от ума», где сатирическое изображение лицемера, преуспевающего в эпоху аракчеевской реакции (ср. девиз, начертанный на гербе Аракчеева: «Без лести предан»), неотделимо от анализа социальных условий, породивших подобный характер.
      Классическая русская литература всесторонне исследовала молчалинский тип в различных исторических условиях.
      Так, в романе Тургенева «Рудин» духовным наследником Молчалина является приживала Пандалевский: он «воспитывался где-то в Белоруссии, на счет благодетельной и богатой вдовы. Другая вдова определила его на службу. Вообще дамы средних лет охотно покровительствовали Константину Диомидычу. Он и теперь жил у богатой помещицы, Дарьи Михайловны Ласунской, в качестве приемыша или нахлебника. Он был весьма ласков, услужлив и втайне сластолюбив, обладал приятным голосом, порядочно играл на фортепьяно и имел привычку, когда говорил с кем-нибудь, так и впиваться в него глазами...» (Тургенев И. С. Собр. соч., т. 2, с. 10).
      В русской литературе прослежено и исполнение пророчества Чацкого: «он дойдет до степеней известных». Тенденция к исторической перспективе типа Молчалина намечается уже в отзыве о нем Гоголя: «Молчалин... замечательный тип. Метко схвачено это лицо, безмолвное, покамест тихомолком пробирающееся в люди, но в котором, по словам Чацкого, готовится будущий Загорецкий... лгун, плут, но в то же время мастер угодить всякому сколько-нибудь значительному лицу... готовый, в случае надобности, сделаться патриотом и ратоборцем нравственности...» (Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. М., 1952, т. 8, с. 398—399). В судьбе гоголевского Чичикова эти потенциальные качества молчалинского типа получили художественное воплощение. Исходные заветы у Чичикова те же самые: «Смотри же, Павлуша... больше всего угождай учителям и начальникам. Коли будешь угождать начальнику, то, хоть в науке не успеешь и таланту Бог не дал, все пойдешь в ход и всех опередишь...» (там же, т. 6, с. 225). И первый, самый трудный свой порог в жизни Чичиков преодолевает почти по-молчалински, рассыпав любезности «в угодность дочери такого человека, который кормит и поит, а иногда и чином подарит». Однако не на путях чиновничьего благополучия настоящее призвание Чичикова: у него новый бог, и бог этот — копейка. И потому молчалинство — лишь его молодость, русская жизнь вырабатывала в Чичикове новый тип.
      Иное дело — герой романа Гончарова «Обрыв», чиновник Аяков, который «строевую жизнь прошел хорошо, протерши лямку около 15 лет в канцеляриях, в должности исполнителя чужих проектов. Он тонко угадывал мысль начальника, разделял его взгляды на дело и ловко излагал на бумаге разные проекты... Менялся начальник, а с ним и взгляд на проект: Аяков работал так же ловко и умно и с новым начальником, над новым проектом — и докладные записки его нравились всем министрам, при которых он служил...
      ...Повыситься из статских в действительные статские, а под конец, за долговременную и полезную службу и „неусыпные труды“, как по службе, так и в картах, — в тайные советники, и бросить якорь в порте, в какой-нибудь нетленной комиссии или в комитете, с сохранением окладов, — а там волнуйся себе человеческий океан, меняйся век, лети в пучину судьба народов, царств, — все пролетит мимо его, пока апоплексический или другой удар не остановит течение его жизни» (Гончаров И. А. Собр. соч., т. 5, с. 10).
      Столь же «величественен» и герой комедии А. Н. Островского «Доходное место» Юсов, дошедший также до «степеней известных», но на вершине служебной деятельности столкнувшийся с новым Чацким, с Жадовым.
      Почти невероятную умозрительно, но столь же обусловленную российской действительностью модификацию молчалинский тип претерпевает в романе Тургенева «Дым», обогатившись скалозубовскими чертами. Это генерал Ратмиров. «Валериан Александрович, по протекции попав в Пажеский корпус, обратил на себя внимание начальства — не столь успехами в науках, сколько фронтовой выправкой, хорошими манерами и благонравием... — и вышел в гвардию. Карьеру он сделал блестящую, благодаря скромной веселости своего нрава, ловкости в танцах, мастерской езде верхом ординарцем на параде... и наконец, какому-то особенному чувству фамильярно-почтительного обращения с высшими, грустно-ласкового, почти сиротливого прислуживания, не без примеси общего, легкого, как пух, либерализма... Этот либерализм не помешал ему, однако, перепороть пятьдесят человек крестьян в взбунтовавшемся белорусском селении, куда его послали для усмирения. Наружностью он обладал привлекательной и необычайно моложавой: гладкий, румяный, гибкий и липкий, он пользовался удивительными успехами у женщин: знатные старушки просто с ума от него сходили. Осторожный по привычке, молчаливый из расчета, генерал Ратмиров, подобно трудолюбивой пчеле, извлекающей сок из самых даже плохих цветов, постоянно обращался в высшем свете — и без нравственности, без всяких сведений, но с репутацией дельца, с чутьем на людей и пониманием обстоятельств, а главное — с неуклонно-твердым желанием добра самому себе — видел наконец перед собою все пути открытыми...» (Тургенев И. С. Полн. собр. соч., т. 4, с. 64—65).
      Еще более поразительную личину носит новейший Молчалин 1870-х годов в комедии-памфлете А. Н. Островского «На всякого мудреца довольно простоты», в которой необычайно сильна грибоедовская традиция. От лица «века нынешнего» в комедии выступают Городулин, Голутвин, Глумов. По грибоедовскому паспорту, Городулин не кто иной, как Репетилов («Шумим, братец, шумим!»), а Голутвин — Загорецкий («При нем остерегись: переносить горазд»). Глумов же, в глубине души считая себя Чацким, добровольно занимает место Молчалина.
      Часто Глумов прямо говорит словами Молчалина. Однако это всего лишь его уловка, в мыслях своих он сохраняет иное мнение о себе, всегда готов заклеймить того же Молчалина, предстать пылким Чацким.
      Глумов нередко толковался (особенно на сцене) как «падший Чацкий». Такое толкование на первый взгляд поддерживается текстом пьесы. Кем-то вроде Чацкого представляется он вначале («Что я делал до сих пор? Я только злился и писал эпиграммы на всю Москву...»), чуть ли не гневным Чацким он и сходит со сцены. Это его любимая поза. Но именно поза — не более того. Логика его характера такова, что, будучи «гением» в своем роде — «гением» приспособленчества, — он не мог претендовать на ведущую историческую роль. Сам Глумов этого не осознает. В «Бешеных деньгах» он по-прежнему тщится «сыграть комедию» с окружающими. Однако по сравнению с тем, каким мы видели его в предыдущей пьесе, Глумов потускнел во всех отношениях. Он уже не мечтает о важной государственной должности, не ведет дневника (только записную книжку, в которую заносит разные полезные сведения), эпиграммы его довольно грязного свойства, а конец его — в роли «интимного секретаря» у «одной пожилой дамы» — это то, над чем он когда-то глумился, «обольщая» Мамаеву.
      Глубочайшее исследование социальной психологии Молчалиных предпринял М. Е. Салтыков-Щедрин. По щедринской классификации Молчалины представляют собой самый низший сорт «пестрых людей», т. е. людей, добровольно искоренивших в себе всякое личностное начало, в угоду «сильным мира сего». «Грибоедов воспроизвел этот тип в своем бессмертном Молчалине. Это человек, в пеленках познавший натиск судьбы и потому готовый отдать себя в рабство кому угодно и куда угодно, готовый поклониться истинному Богу и пустому идолу, не имея ни способности, ни навыка проникать в сущность вещей. Одно качество, которое до известной степени смягчает его суетливую готовность, — это отсутствие злонамеренности. Все в деятельности этих людей запечатлено неразумением и твердой решимостью удержать за собой тот нищенский кусок, который им выбросила судьба. Это недоразумение, эта прирожденная неосознанная приниженность спасает их от проклятий... Этим людям никогда не приходит в голову, что дети их могут ужаснуться той обстановки и тех разговоров, среди которых они выросли. Вообще никакого представления о той грызущей семейной боли, которая сторожит их впереди, они не имеют. Идут без ясно определенной цели до тех пор, пока боль сама не подкрадется и не заставит изойти кровью сердца их... В сущности, это прирожденные жертвы общественного темперамента. Общество искони воспитало в себе особую среду и заранее обрекло ее... в качестве рабов, они несут только иго апостазии, не пользуясь ее осязаемыми благами. В награду за эту отрицательную заслугу суд истории пройдет о них молчанием» (Салтыков-Щедрин М. Е. Полн. собр. соч., т. 16, кн. 1, с. 386—388).
      Тип этот всесторонне раскрыт в специальном щедринском цикле «Господа Молчалины».
С о ф и я 
(вся в слезах)
Не продолжайте, я виню себя кругом.
Но кто бы думать мог, чтоб был он так коварен!
      Первоначально Софья, которой так и не суждено было в ранней редакции пьесы узнать о низости Молчалина, представала в заключительной сцене совершенно в ином свете. Она отвечала Чацкому резко и гордо:
Какая низость! подстеречь!
Подкрасться; и потом, конечно, обесславить.
Что? этим думали к себе меня привлечь?
И страхом, ужасом вас полюбить заставить?
Отчетом я себе обязана самой,
Однако вам поступок мой
Чем кажется так зол и так коварен?
Не лицемерила и права я кругом...
(II, 205.)
      Пусть она заблуждалась, но ее убежденность в собственной правоте несомненно придавала бóльшую силу ее характеру, вовсе не ординарному, почти так же выделявшемуся из толпы действующих лиц, как и Чацкий.
      При переработке пьесы драматург последовательно исключал из реплик Софьи наиболее яркие штрихи, оттеняющие самобытность ее поведения.
      Так, в начале пьесы в ответ на предостережение Лизы о возможной расправе Фамусова с Молчалиным Софья отвечала:
Меня к монастырю скорее заохотят. 
Ах нет! Куда его, и я за ним же вслед.
(II, 114.)
      В придуманном Софьей «сне» в первой редакции существовал такой эпизод:
Так будто бы середь тюрьмы
И я, и друг мой новый,
Грустили долго, долго мы.
Он все роптал на жребий свой суровый...
(II, 111—112.)
      В конце второго действия на предложение сгладить впечатление ее несветского поведения Софья отвечала энергичным отказом:
Не стану лгать, не уважаю света.
(II, 151.)
      Оставшийся в окончательном тексте комедии эквивалент этой реплики:
Да что мне до кого? до них? до всей вселенны?
лишь на первый взгляд схож с первоначальным вариантом — при помощи тонкой стилистической акцентировки драматург здесь подчеркнул излишнюю аффектацию фразы, которая теперь оформлена по образцу сентиментальных литературных штампов. Выразительным знаком книжности здесь является «поэтическое» слово «вселенна» (вместо обычного «вселенная»).
      Характерно, что от указанной первоначальной реплики Софьи писатель отказался в ходе работы над Музейным автографом, что позволяет обнаружить — возникшую уже на ранних стадиях воплощения замысла — тенденцию к снижению образа героини.
      Так что же такое Софья в пьесе Грибоедова? Пушкину она показалась начертанной неясно. Иного мнения был Вяземский: «Если искать вывески современных нравов в Софии, единственном характере в комедии, коей все прочие лица одни портреты в профиль, в бюст или во весь рост, то должно сказать, что эта вывеска — поклеп на нравы или исключение, неуместное на сцене» (Грибоедов в русской критике, с. 95). Как видим, критик считает характер Софьи вполне определенным, но осуждает ее за нарушение светских норм поведения.
      Отвечая на подобные обвинения, И. А. Гончаров писал: «Софья Павловна вовсе не так виновна, как кажется. Это — смесь хороших инстинктов с ложью, живого ума с отсутствием всякого намека на идеи и убеждения, путаница понятий, умственная и нравственная слепота — все это не имеет в ней характера личных пороков, а является как общие черты ее круга. В собственной, личной ее физиономии прячется в тени что-то свое, горячее, нежное, даже мечтательное. Остальное принадлежит воспитанию» (Гончаров И. А. Собр. соч., т. 8, с. 26).
      Психологическая точность этой характеристики подтверждается анализом языка героини. По справедливому наблюдению Н. К. Пиксанова, «от материального и конкретного речь ее постоянно поднимается к отвлеченному, обобщенному. В речах ее много афористического: „счастливые часов не наблюдают“, „подумаешь, как счастье своенравно“, „судьба нас будто берегла“, „а горе ждет из-за угла“ (Пиксанов Н. К. Грибоедов. Исследования и характеристики. Л., 1934, с. 287). Собственно, в самой обобщенности суждений Софьи нет еще ничего, особо выделяющего ее из толпы действующих лиц, — почти каждый из них апеллирует для доказательства справедливости своих мнений к каким-то общим правилам — отсюда насыщенность комедии афоризмами. Но в «отвлеченностях» Софьи нет ни невольного комизма, ни преднамеренного сарказма, они лиричны, внушают к ней невольную симпатию — в том случае, если они искренны. Однако, как отмечалось выше, Софья склонна и к излишней аффектации, к наигрышу, к сентиментальным штампам.
      Заметно и то, что, несмотря на мелькающие в ее речи типично народные выражения, не они составляют основной рисунок ее словесного портрета. «Обратим внимание и на то, — замечает В. А. Филиппов, — что Софья далеко не всегда умеет для выражения своих мыслей найти нужные слова. В самом деле, она вместо „удалюсь“ говорит „уклонюсь“, вместо того чтобы сказать „появился предо мной“ или „явился ко мне“, она говорит „явился тут со мной“, вместо „будьте великодушны“ она говорит „явитесь великодушны“, вместо „засядет на целый день“ ей ничего не стоит сказать „целый день засядет“, вместо „вздохнуть“ — „дохнуть“, вместо „не подходите“ — „нейдите далее“... Найдем мы в речи Софьи ряд неправильных — не русских — оборотов: „сказать вам сон“, „очень вижу“, „делить смех“. Зачастую она говорит тяжелым языком и строит фразу с нерусским расположением членов предложения:
...Молчалин за других себя забыть готов, 
Враг дерзости, всегда застенчиво, несмело...
(I, 281.)
      ...Ряд галлицизмов в ее речи подтверждает неизбежное влияние на ее речь французского языка. Так, например, Софья говорит вместо „в довершенье чуда“ — „для довершенья чуда“ (французская конструкция с предлогом „pour“ — „pour completer le prodige“); вместо „какая низость“ — „какие низости“; или, например, „вольности ты лишней не бери“ — „nе prends pas trop de liberté“, „веселостей искать бы мог“ — „il pourrait cher — chercher des distractions...“
      А. А. Яблочкина, воплощая образ Софьи на сцене, именно так и играла ее, воспитанной французскими гувернантками и гувернерами, даже думающей на французском языке» (Филиппов Вл. Язык действующих лиц «Горя от ума», с. 154—156).
      Конечно, галлицизмы мы встречаем и в речи других действующих лиц — без них не обходился язык дворянского общества, однако их концентрация в речи Софьи — результат особой установки автора, подчеркнувшей в героине — при несомненно самобытных задатках ее характера — нивелирующую силу общественного воспитания. К такому же выводу приходит и Ю. П. Фесенко, проанализировавший соотнесенность образа Софьи с другими женскими персонажами пьесы.
      «Выясняется, что Софья и похожа, и не похожа на этих дам. Она не ищет выгодного брака, встречается с Молчалиным наперекор воле отца. При этом — по установленным здесь правилам — ее идеал семейной жизни требует подчиненности, обезличенности избранника... Противопоставленная женскому лагерю как индивидуальность, героиня сближается с ним как социальный тип...
      Поступая наперекор моральным прописям фамусовского общества, героиня тем не менее по-своему утверждает его устои... пытаясь использовать фамусовское общество как орудие против Чацкого, она становится орудием в руках этого общества. В судьбе Софьи по-своему конкретизируется основная мысль комедии Грибоедова о необходимости бескомпромиссного выбора в борьбе за право быть личностью» (Творчество, с. 58—59).
Ф а м у с о в
Ты, Филька, ты прямой чурбан,
В швейцары произвел ленивую тетерю...
      Прямой — здесь: настоящий, подлинный. 
      Тетеря (ругат.) — (тетерев) нерасторопный.
В работу вас, на поселенье вас...
      «Во вторую половину XVIII столетия помещики получили очень широкие права относительно наказания своих крепостных: в конце царствования императрицы Елизаветы им было дозволено отправлять крепостных на поселение (в Сибирь. — С. Ф.), причем мужчины засчитывались им даже за рекрут, а Екатерина II в 1865 году разрешила отдавать крепостных и в каторжную работу. Последняя прерогатива помещиков была отменена в царствование Александра I в 1809 году... Ссылку крепостных на поселение, по желанию помещиков, государь также приказал в 1802 году остановить „впредь до повеления“... Однако то, что было постановлено в первую половину царствования императора Александра I... впоследствии подверглось изменению... В 1823 году сенат разъяснил, чтобы губернские правления исполняли просьбы помещиков „о ссылке крепостных из людей за дурные поступки в Сибирь на поселение“, не произведя по этим делам никаких исследований в судебных местах. В 1824 году было еще пояснено, чтобы крепостных людей принимали для ссылки в Сибирь на поселение и без ограничения лет. Кроме права отдавать своих крепостных в каторжную работу и ссылать их на поселение, помещики получили во второй половине XVIII века возможность во всякое время отдавать их в военную службу с зачетом за рекрут во время рекрутских наборов. Право это они сохраняли и во все время царствования Александра I... Относительно крепостных, не годных к военной службе, государь в 1802 году повелел, чтобы таких людей, кроме престарелых и увечных, принимая без зачета (за рекрут. — С. Ф.), отсылали партиями в крепостные работы, а пока не составится партия, употребляли бы их на работу в городе» (Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России, т. 1, с. 495—498).
      Там будешь горе горевать,
За пяльцами сидеть, за святцами зевать.
      Пяльцы — рамка, куда вставляется туго натянутая ткань, по которой вышивают.
      Святцы — месяцеслов, список святых и праздников, расположенных в календарном порядке.
Ч а ц к и й 
(после некоторого молчания)
            Не образумлюсь... виноват,
            И слушаю, не понимаю,
      Как будто всё еще мне объяснить хотят,
Растерян мыслями... чего-то ожидаю.
(с жаром)
Слепец! я в ком искал награду всех трудов!
Спешил!.. летел! дрожал! вот счастье, думал, близко.
.    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .
Вон из Москвы! сюда я больше не ездок.
Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету,
Где оскорбленному есть чувству уголок!..
Карету мне, карету!
(Уезжает.)
      Последний монолог Чацкого дошел до нас в трех редакциях. В Музейном автографе он выглядел так:
Ч а ц к и й
(Софье)
      Я перед вами виноват.
      Не знаю, почему вас с теми ставил в ряд, 
      Которым, впрочем, здесь найдутся сотни ровных, 
      Искательниц фортун и женихов чиновных, 
      Которым красотой едва дано расцвесть, — 
      Уж глубоко натвержено искусство 
      Не сердцем поискать, а взвесить и расчесть 
      И продавать себя в замужество. 
      Вы свыше этого. По вас такой, чтоб был 
      Немножко прост и очень мил, 
      Чтоб вы могли его и в возрасте бы зрелом 
      Беречь, и пеленать, и спосылать за делом, 
      Муж-мальчик, муж-слуга, из жениных пажей: 
      Высокий идеал московских всех мужей! 
      Но Боже мой! кого вы поискали! 
      Когда размыслю я, кого вы предпочли! 
      За что меня вы завлекли, 
      Повергли в бездну зол, мученья и печали! 
      Я сам, где я искал награду всех трудов? 
      Спешил, летел, дрожал, вот счастье, думал, близко. 
      И перед кем я давиче так страстно и так низко 
      Был расточитель нежных слов!! 
      Но верьте, с вами я горжусь моим разрывом. 
      А вы, сударь отец, вы, страстные к чинам: 
      В дворянской спеси вам желаю быть счастливым. 
      Я сватаньем моим не угрожаю вам. 
      Другой найдется благонравный 
      Низкопоклонник и делец, 
      Достоинствами наконец 
      Он будущему тестю равный. 
      Так! отрезвился я сполна 
      От слепоты своей, от смутнейшего сна, 
      Теперь мне кстати б было сряду 
      На дочь, и на отца, 
      И на любовника глупца,
      И на весь мир излить всю желчь и всю досаду. 
      Вон из Москвы! Сюда я больше не ездок. 
      Бегу, не оглянусь, пущусь искать по свету, 
      Где для рассудка есть и чувства уголок... 
      Карету мне, карету.
II, 207.)
      Сохранилась и промежуточная редакция монолога, не оставшаяся, правда, целиком в авторизованных (Жандровском и Булгаринском) списках комедии, но, несомненно, написанная Грибоедовым, что подтверждается не только многочисленными ранними (1824 года) неавторизованными списками пьесы, где мы находим монолог именно в таком виде, но и Жандровским списком. Здесь, на с. 252, сохранились шесть последних строк посредствующей редакции (предыдущие страницы 240—241 представляют собой автограф Грибоедова на вставленном позже листе); из этих шести строк первые три зачеркнуты, а две последующие переделаны автором в окончательный вид.
      Промежуточная редакция монолога была такова:
Не образумлюсь, виноват!
Не знаю, как я невпопад
Представил вас себе одной  из  хладнокровных
Искательниц фортун и женихов чиновных,
Которой красоте едва дано расцвесть,
Уж глубоко натвержено искусство
Не сердцем поискать, а взвесить, и расчесть,
И торговать собой в замужество.
Нет, нет, ошибся я. — Намечен был у вас
Любезник миленький, которого подчас
Могли бы, несмотря что в возрасте он зрелом,
Беречь, и пеленать, и посылать за делом. —
Муж-мальчик, муж-слуга, из жениных пажей,
Высокий идеал московских всех мужей!
Но Боже мой! кого себе избрали?
Когда размыслю я, кого вы предпочли?
За что меня взманили, завлекли,
Повергли в бездну зол, мучений и печали?
Слепец! я в ком искал награду всех трудов? —
Спешил, летел, дрожал, вот счастье, думал, близко,
Пред кем я давиче так страстно и так низко
Был расточитель нежных слов!!
Но что? наказаны вы горем справедливым.
А вы, сударь отец, вы жертвуйте чинам
Собой и дочерью; желаю быть счастливым,
Я сватаньем моим не угрожаю вам.
(Далее как в окончательном тексте.)
(II, 238.)
      Нетрудно заметить, что переход от первой редакции монолога ко второй (промежуточной) был вызван необходимостью подытожить в заключительных словах героя окончательно осознанный им и бесповоротный разрыв с фамусовским обществом — так в монологе появилась обобщающая картина «толпы мучителей» («С кем был...» и пр. до слов «рассудок уцелеет»), — все остальные переделки носили характер стилистической правки. Первая половина монолога в ранней редакции (так она выглядит и в промежуточном варианте) представляла собой итоговую характеристику Софьи, а отчасти и ее драмы, ею самой не осознанной (не забудем, что в Музейном автографе изобличающей низость Молчалина сцены не было). По-видимому, в связи с появлением этой сцены, драматургическими средствами исчерпывающей линию Софьи, надобность в описательности отпала. Чацкий теперь не объясняет себе Софьи, он переживает мучительный стыд, вспоминая свои пылкие признания той, которая с первых мгновений встречи предавала его.
      Чацкий появился в доме Фамусова после трехлетнего отсутствия. Идеалы юности, рожденные общественным подъемом первых послевоенных лет, пробудили в нем страстное желание честно служить отечеству. С тех пор он испытал немало разочарований («Мундир... теперь уж в это мне ребячество не впасть»; «Служить бы рад — прислуживаться тошно»; «Где ж лучше? — Где нас нет» и пр.). И это не вина героя, а его горе, причиной которого являются «превращения», противоположные его юношеским стремлениям, обозначившие эпоху реакции: бездушного солдафонства, откровенного подличанья перед «власть имущими», жестокого крепостнического гнета. Чацкий бросился в Москву после какого-то особенно горького потрясения — в отчаянной попытке обрести ускользающую веру. В памяти сердца — «Там стены, воздух, все приятно! Согреют, оживят...» Воспоминания эти освящены первой любовью, и она, пожалуй, теперь почти единственное, в чем он твердо уверен. «Всякий шаг Чацкого, почти всякое слово в пьесе, — замечал И. А. Гончаров, — тесно связано с игрой чувства его к Софье» (Гончаров И. А. Собр. соч., т. 8, с. 15). Но важно при этом помнить, чтó это чувство значило для героя, и станет понятным, почему к этому чувству постоянно примешивается горький опыт жизненных испытаний, почему так непрактично ведет себя Чацкий. Поэтому так сокрушительно и его конечное разочарование. В столкновении пылкого правдолюбца с фамусовским миром (а Софья оказывается плотью от плоти этого мира) обнажилась пропасть, отделившая вольнолюбцев от основной массы крепостнического дворянства. Личная драма героя подчеркнула бескомпромиссную принципиальность конфликта: отречение честного человека не только от расхожих «истин» и лицемерной «морали» общества, но и от самых кровных, интимных связей с этим обществом.
      Автор оставляет героя на распутье, когда, оборвав все привычные человеческие связи, он собирается в путь. Куда?
      «Комедия Грибоедова, — писал Достоевский, — гениальна, но сбивчива: „Пойду искать по свету...“ то есть где? Ведь у него только и свету, что в его окошке, у московского хорошего круга — не к народу же он пойдет. А так как московские его отвергли, то значит „свет“ означает здесь Европу. За границу хочет бежать» (Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. Достоевского. СПб., 1883, с. 375).
      Это, конечно, публицистическое истолкование литературного образа, намеченное Достоевским уже в его «Зимних заметках о летних впечатлениях»: «Чацкий — это совершенно особый тип нашей русской Европы, это тип милый, восторженный, страдающий, взывающий и к России, и к почве, а между тем все-таки уехавший опять в Европу, когда надо было сыскать „Где оскорбленному есть чувству уголок“, — одним словом, тип, совершенно бесполезный теперь и бывший полезным когда-то» (Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч., т. 5, с. 61—62).
      Такая точка зрения находит подтверждение и в тех героях классической русской литературы, в которых подчеркнуто психологическое родство с Чацким, — как правило, это честные и душевно чистые неудачники. Таков и Жадов («Доходное место» Островского), и Рудин (в одноименном романе Тургенева), и Райский («Обрыв» Гончарова), и Версилов («Подросток» Достоевского), и Чацкий у Щедрина (в «Господах Молчалиных»). Дворянская революционность, переживавшая в деятельности декабристских обществ свой пик, в новых поколениях уже не могла рождать героического типа Чацкого. На смену ему пришли новые люди.
      И все же обвинение Достоевского («за границу бежать хочет»), в сущности, несправедливо. «Горе от ума» было создано Грибоедовым до трагедии 14 декабря 1825 года, оно предвещало столкновение Чацкого с фамусовским миром, но вовсе не предопределяло исторического поражения героя. Смысл последнего монолога Чацкого и всей комедии в целом не в том, что герой повержен, а в том, что он наконец осознал свою противоположность фамусовскому миру и порвал с ним: «Довольно!.. с вами я горжусь моим разрывом».
Ф а м у с о в
Ах! Боже мой! что станет говорить
      Княгиня Марья Алексевна!
      После высокого монолога Чацкого следует заключительная реплика Фамусова, своего рода комедийная — в жанре всего произведения — точка. Реплика эта комична и в силу обычной для пьесы Грибоедова фарсовой ситуации: «И слышат — не хотят понять», и неожиданным упоминанием некоей «княгини Марьи Алексевны», мнение которой страшит Фамусова куда больше, нежели все действительные невзгоды, обрушившиеся на его семью.
      Комментаторы комедии пытались неоднократно разгадать, кого подразумевает под этой княгиней Фамусов, и называли различных влиятельных московских дам грибоедовского времени.
      В устах Фамусова фраза эта, возможно, имела вполне конкретный смысл: вспомним, что единственная княгиня, которая прибыла на «бал» в его дом, это Тугоуховская.
