Михаил
Васильевич
ЛОМОНОСОВ
1711—1765
      Биография великого русского ученого и замечательного поэта М. В. Ломоносова достаточно хорошо известна. Поэтому напомним только основные даты его жизни и деятельности. Ломоносов родился 8 ноября 1711 года в деревне Куростров близ Холмогор в семье зажиточного крестьянина Василия Дорофеевича Ломоносова. Мать Михайлы Ломоносова — Елена Ивановна (дочь дьякона) — умерла, когда мальчику было 8—9 лет.
      Первыми книгами Ломоносова, по которым он учился грамоте, были «Псалтырь рифмотворная» Симеона Полоцкого, «Грамматика славенская» Мелетия Смотрицкого и «Арифметика» Леонтия Магницкого (в последней давались сведения не только по математике, но и по физике, географии, астрономии, навигации и прочим наукам).
      В декабре 1730 года Ломоносов уходит с рыбным обозом в Москву и в январе 1731 года начинает учиться в Славяно-греко-латинской академии. В декабре 1735 года он в числе лучших двенадцати студентов отправлен в Петербургскую Академию наук для дальнейшего обучения философии, физике и математике. В сентябре 1736 года Ломоносов и еще два студента направлены за границу для изучения горного дела. С ноября 1736 года по май 1741 года Ломоносов обучается физике, химии и металлургии в Германии, сначала в Марбурге, а затем в Фрейберге. Там же, в Германии, он женится на Елизавете-Христине Цильх, дочери пивовара.
      В июне 1741 года Ломоносов возвращается в Россию и с этого времени до конца своей жизни работает в Петербургской Академии наук — сначала в должности адъюнкта (помощника профессора) физики, а с 1745 года — профессора химии. В 1754 году он составляет проект создания Московского университета, который был открыт в 1755 году. В 1758 году Ломоносов назначен директором Географического департамента Академии наук, а в 1763 году избран почетным членом Петербургской Академии художеств. Ломоносов умер 4 апреля 1765 года и был погребен на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры в Петербурге.
      Основные филологические труды Ломоносова — это «Письмо о правилах Российского стихотворства» (1739), «Риторика» («Краткое руководство к красноречию») (1748), «Российская грамматика» (1755), «Предисловие о пользе книг церковных в российском языке» (1758). Остановимся на первом из этих трудов, поскольку он имеет прямое отношение к поэзии.
      В «Письме о правилах Российского стихотворства» Ломоносов довел до логического завершения половинчатую реформу русского стиха Тредиаковского. Вопреки Тредиаковскому, он доказал, что в русских стихах правомерен не только хорей, но и ямб, а из трехсложных размеров — дáктиль (трехсложная стопа с ударением на первом слоге) и анáпест (трехслолжная стопа, где ударным является последний, третий слог). Еще один трехсложный размер — амфибрáхий (трехсложная стопа с ударением на среднем, втором слоге) — был предложен впоследствии другим русским поэтом — А. П. Сумароковым. Из всех этих стихотворных размеров Ломоносов особо выделял ямб: «Чистые ямбические стихи хотя и трудновато сочинять, однако, поднимаясь тихо вверх, материи благородство, великолепие и высоту умножают. Оных нигде не можно лучше употреблять, как в торжественных одах...»
      Ломоносов пошел дальше Тредиаковского и в вопросе о рифме. Он предложил широко использовать в поэзии все виды рифм: и мужские (это рифма с ударением на последнем слоге стиха), и женские, и дактилические, где ударение в рифмующихся строчках падает на третий от конца стиха слог. (Впрочем, эта рифма довольно редкая, и сам Ломоносов ее почти не употреблял.) Ломоносов считал возможным также чередование, соединение мужских и женских рифм в одном стихотворении.
      Все свои теоретические положения о преобразовании русского стиха Ломоносов иллюстрировал целым рядом примеров. Однако лучшим и самым веским доводом в пользу его реформы была его собственная поэтическая практика. Всю свою жизнь в самых различных жанрах поэзии Ломоносов продолжал совершенствовать тот силлабо-тонический стих, который он теоретически обосновал в своем «Письме».
      Одним из основных вопросов в стихотворениях Ломоносова был вопрос о назначении поэта и поэзии. Для Ломоносова он имел не только чисто литературный, профессиональный характер. В контексте своей просветительской деятельности великий русский ученый и выдающийся поэт придавал этому вопросу большое общественное значение.
      Свой взгляд на задачи поэта и назначение поэзии Ломоносов в своеобразной и оригинальной форме выразил в стихотворении «Разговор с Анакреоном» (между 1758 и 1761?). Оно построено в виде диалога, литературной полемики Ломоносова с певцом любви, земных радостей и наслаждений, древнегреческим поэтом Анакреонтом, жившим во второй половине VI в. до н. э. Это произведение состоит из четырех од, приписывающихся Анакреонту и переведенных Ломоносовым, и четырех ломоносовских ответов (также в стихотворной форме) на каждую из этих од.
      Чтобы придать своему спору с Анакреонтом (или, как он его называет, Анакреоном) предельную конкретность, ясность и четкость, Ломоносов в каждой паре стихотворений затрагивает какую-то одну тему, проблему. При этом Ломоносов строго соблюдает основное правило объективной полемики: он не дает себе никаких преимуществ, не позволяет себе более пространных и развернутых ответов, чем у Анакреонта: сколько стихотворных строк у античного поэта, столько же, как правило, и у его российского собрата по перу. Естественно, что к одним и тем же темам, мотивам, образам оба поэта, разделенные как бы временной дистанцией в два десятка веков, не только подходят по-разному, но и рассматривают их с разных жизненных, философских и эстетических позиций, как правило, резко полярных, контрастных.
      Общим для первой пары стихотворений является образ «гуслей» (Ломоносов позволяет себе несколько «русифицировать» струнный инструмент древнегреческого поэта, которому, конечно, больше подошла бы так называемая лира или кифара). Эти условные «гусли» у Анакреона и у Ломоносова воспевают совершенно разные предметы и чувства. Если Анакреону гусли «любовь... петь велят», то Ломоносову «струны поневоле звучат геройский шум».
      Во второй паре диалогических стихотворных реплик оба поэта размышляют о скоротечности человеческого бытия. Анакреон считает, что раз каждой человеческой жизни «положен срок», т. е. определенный временной предел, и что раз от смерти все равно никакими богатствами не откупиться, то не нужно и напрасно копить сокровища. А лучше всего — «...без терзанья // С приятельми гулять // И нежны воздыханья // К любезной посылать». Ломоносов уважает «великого философа», у которого слова не расходились с делами, за эту последовательную жизненную позицию («Ты жил по тем законам, //Которые писал»), но принять ее никак не может.
      Третья пара стихотворений как бы развивает и углубляет проблему, затронутую во второй. Анакреон продолжает отстаивать свой взгляд на жизнь: «Лишь в том могу божиться,  // Что должен старичок // Тем больше веселиться, //  Чем ближе видит рок». В известной мере это автопортрет, так как, согласно преданию, Анакреон до старости предавался радостям жизни и умер во время возлияний, подавившись виноградной косточкой. Ломоносов противопоставляет певцу любви, вина и веселий образ сурового римлянина Катона, твердого и непреклонного в своих поступках политического деятеля, который покончил с собой, когда в Древнем Риме в середине I века до н. э. на смену республике пришла императорская власть в лице Юлия Цезаря («Кесаря»). В столкновении двух жизненных позиций — откровенно эпикурейской у Анакреона, когда смысл жизни находят в удовольствиях, в чувственных наслаждениях, и предельно аскетичной (проповедующей крайнюю степень воздержания, отказ от жизненных удовольствий во имя высокой цели, идеи) у Катона — Ломоносов не берет на себя роль третейского судьи: «Умнее кто из вас, другой будь в том судья». Но чувствуется, что все симпатии Ломоносова на стороне Катона.
      Полемику Ломоносова с Анакреоном завершает состоящая из пяти строф (по восемь строк в каждой) ода XXVIII Анакреона и столь же пространный ответ Ломоносова. Эта пара стихотворений в наибольшей степени проясняет существо спора и творческую, эстетическую позицию двух столь различных по своему мировоззрению поэтов. Оба они (сначала Анакреон, а затем Ломоносов) обращаются к живописцу с одной просьбой — написать портрет их возлюбленных. Анакреон требует от художника нарисовать обольстительную красавицу и сам же в «словесном портрете» дает подробное и вдохновенное изображение всех ее прелестей. Идеал красоты у Ломоносова иной. Это не сладострастная обольстительница, а родина-мать, Россия. И соответственно созданная им в воображении картина — другая, возвышенная, полная спокойного величия, силы, мощи.
      «Разговор с Анакреоном» можно с полным правом назвать программным стихотворением Ломоносова, ибо здесь отчетливо и ясно выражена его поэтическая программа, его эстетическая и литературная позиция. Принимая жизнь во всей ее противоречивости и полноте, во всем разнообразии ее проявлений, Ломоносов не становится в позу высшего судии или тем более ханжеского обличителя той или иной морали, тех или иных жизненных устоев, нравов, привычек и поступков. Его цель иная. Ломоносов считает, что каждый поэт имеет право на создание любовных «песенок», любовной лирики. Да и сам он отдал дань этому жанру в анакреонтическом стихотворении «Ночною темнотою покрылись небеса...», ставшем популярной и широкоизвестной народной песней. Но подлинное удовлетворение ему как поэту приносили не любовные стишки, а произведения, в которых поднимались большие, общественно важные, государственные темы. И всю свою жизнь, все свое литературное дарование Ломоносов считал нужным посвятить разработке именно таких тем. Об этом и говорит его стихотворение «Разговор с Анакреоном».
      Те литературные принципы и идеи, которые Ломоносов пропагандировал в этом стихотворении, нашли свое наиболее полное и убедительное подтверждение прежде всего в его торжественных или «похвальных» одах. Торжественная ода была излюбленным жанром в поэзии Ломоносова, основным видом его поэтического творчества. Всего с 1739 по 1764 год им написано двадцать таких од. Основные темы од Ломоносова — это тема России и непосредственно связанная с ней тема Петра I, тема войны и мира, тема науки. Разумеется, в каждой из этих од поднимались и какие-то другие темы, но они, как правило, были частными и не характерными в целом для его поэтического творчества.
      Написание од было приурочено к каким-либо знаменательным датам, празднествам, к событиям общегосударственного значения: рождению или вступлению на престол царствующей особы (императрицы или великого князя), победе русского оружия в том или ином сражении. Но эти события были только поводом для изложения просветительских идей, выражения гражданских, патриотических чувств самого Ломоносова, его поэтических деклараций.
      Наиболее известная и совершенная в художественном отношении ода Ломоносова — «На день восшествия на всероссийский престол ея Величества государыни императрицы Елисаветы Петровны 1747 года». Она посвящена шестилетней годовщине пребывания на российском троне императрицы Елизаветы Петровны (в 1741 году в результате дворцового переворота малолетний Иоанн Антонович и его мать — регентша Анна Леопольдовна были отстранены от власти и на престол при поддержке гвардейцев Преображенского полка была возведена дочь Петра I Елизавета).
      В оде 1747 года Ломоносов с огромной поэтической силой прославляет мир («возлюбленную тишину») как необходимое условие для процветания и благоденствия России, ее политического и экономического могущества, ее культурного прогресса. Эта декларация мира была особенно актуальна в связи с воинственными планами Елизаветы Петровны послать русские войска на помощь Англии и Австрии, воевавшим против Франции и Пруссии. Вместо этого Ломоносов призывает царствующую императрицу способствовать развитию науки в России, ибо только наука, просвещение могут создать благосостояние государства.
      Образцом истинного монарха-просветителя, царя-преобразователя для Ломоносова всегда был и оставался Петр I. И в рассматриваемой оде Ломоносов не жалеет восторженных эпитетов и ярких поэтических красок для прославления деяний Петра Великого, в конечном итоге приведших к возвышению России, росту ее политического авторитета, укреплению ее могущества: «Сквозь все препятства он вознес // Главу, победами венчанну,  // Россию, грубостью попранну,  // С собой возвысил до небес».
      И Ломоносов побуждает Елизавету во всех своих начинаниях следовать примеру ее великого отца. Он указывает на неисчислимые природные, естественные богатства России, скрытые в ее необъятных просторах. Но для освоения, разработки этих богатств нужны не только руки, но и научные кадры. И вот почему ода 1747 года завершается вдохновенным гимном науке, волнующим призывом к будущим русским ученым доказать себе и всему миру, что «может собственных Платонов // И быстрых разумом Невтонов // Российская земля рождать».
      Высокому патриотическому содержанию оды в полной мере соответствуют ее стиль и язык. Впечатляют поэтическая страстность Ломоносова в этой оде, богатство и разнообразие используемых им художественно-изобразительных средств: риторических вопросов, восклицаний, обращений, ярких и живописных метафор, смелых олицетворений, эпитетов и аллегорий, волнующих гипербол. Возвышенный стиль оды достигается также широким привлечением мифологических образов, обилием старославянизмов, ораторской интонацией.
      Не случайно лицейский товарищ А. С. Пушкина, поэт и проницательный литературный критик В. К. Кюхельбекер в статье «О направлении нашей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие» (1824) дал такую восторженную характеристику жанру оды (имея в виду прежде всего оды Ломоносова): «Ода, увлекаясь предметами высокими. передавая векам подвиги героев и славу отечества, воспаряя к престолу неизреченного и пророчествуя пред благоговеющим народом, парит, гремит, блещет, порабощает слух и душу читателя. Сверх того в оде поэт бескорыстен; он не ничтожным событиям собственной жизни радуется, не об их сетует; он вещает правду и суд промысла, торжествует о величии родимого края, мещет перуны в сопостатов, блажит праведника, клянет изверга». А другой декабрист, писатель и критик А. А. Бестужев (Марлинский) примерно в то же время в статье «Взгляд на старую и новую словесность в России» (1823) напишет о значении творчества Ломоносова кратко, но не менее выразительно и эмоционально, чем Кюхельбекер: «Русский язык обязан ему (Ломоносову. — С. Д.) правилами, стихотворство и красноречие — формами, тот и другие — образцами».
      Торжественная ода была не единственным жанром в поэзии Ломоносова. Он писал также оды духовные и стихотворения на научные темы, в которых раскрывал величественные картины мироздания («Утреннее размышление о Божием величестве», «Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого северного сияния»), а также просто лирические стихотворения самого разнообразного содержания («Я знак бессмертия себе воздвигнул...», «Ночною темнотою...», «Случилось вместе два Астрóнома в пиру...», «Кузнечик дорогой, коль много ты блажен...» и др.).
      Как и почти все поэты XVIII века, Ломоносов отдал дань и сатирическим произведениям. Среди последних выделяется его сатирическое стихотворение «Гимн бороде» (1756—1757). Это была злая, едкая пародия на некоторых реакционных представителей православного духовенства и старообрядчества. Ломоносов, естественно, никогда не выступал против религии как таковой. Более того, как отмечал еще Пушкин, «преложения псалмов и другие сильные и близкие подражания высокой поэзии священных книг суть его (Ломоносова. — С. Д.) лучшие произведения. Они останутся вечными памятниками русской словесности; по ним долго еще должны мы будем изучаться стихотворному языку нашему».
      Но Ломоносову как истинному ученому и предельно искреннему и открытому человеку всегда претили ханжество, лицемерие, воинствующее невежество, жестокий фанатизм и слепое суеверие. И именно на эти пороки, присущие как раскольникам, так и некоторым представителям официальной церкви, с негодованием и сарказмом обрушивается в своем «Гимне бороде» поэт-сатирик.
      Наконец, Ломоносов является автором неоконченной эпической поэмы «Петр Великий» (1756—1761), в которой повествуется о походе Петра I с гвардией на Север, о стрелецких бунтах, о начале Северной войны со шведами. Ту характеристику великому преобразователю России, которую дает в своей поэме Ломоносов («Строитель, плаватель, в полях, в морях Герой»), через несколько десятков лет подхватит в своих «Стансах» Пушкин: «То академик, то герой, // То мореплаватель, то плотник...»).
      В. Г. Белинский в статье «Литературные мечтания» (1834), говоря о развитии русской литературы, культуры и просвещения со времени Петра I, начинал историю отечественной литературы, и в частности поэзии, не с Кантемира и Тредиаковского, а именно с Ломоносова: «Да — первые попытки (имеется в виду творчество Кантемира и Тредиаковского. — С. Д.) были слишком слабы и неудачны. Но вдруг... на берегах Ледовитого моря, подобно северному сиянию, блеснул Ломоносов. Ослепительно и прекрасно было это явление! Оно доказало собой, что человек есть человек во всяком состоянии и во всяком климате, что гений умеет торжествовать над всеми препятствиями, какие ни противопоставляет ему враждебная судьба, что, наконец, русский способен ко всему великому и прекрасному не менее всякого европейца... С Ломоносова начинается наша литература; он был ее отцом и пестуном; он был ее Петром Великим».
Разговор с Анакреоном
Анакреон
Ода I
Мне петь было о Трое,
О Кадме мне бы петь,
Да гусли мне в покое
Любовь велят звенеть.
Я гусли со струнами
Вчера переменил
И славными делами
Алкида возносил;
Да гусли поневоле
Любовь мне петь велят,
О вас, герои, боле,
Прощайте, не хотят.  
Ломоносов
Ответ
Мне петь было о нежной,
Анакреон, любви;
Я чувствовал жар прежней
В согревшейся крови,
Я бегать стал перстами
По тоненьким струнам
И сладкими словами
Последовать стопам.
Мне струны поневоле
Звучат геройский шум.
Не возмущайте боле,
Любовны мысли, ум,
Хоть нежности сердечной
В любви я не лишен,
Героев славой вечной
Я больше восхищен.  
Анакреон
Ода XXIII
Когда бы нам возможно
Жизнь было продолжить,
То стал бы я не ложно
Сокровища копить,
Чтоб смерть в мою годину,
Взяв деньги, отошла
И, за откуп кончину
Отсрочив, жить дала;
Когда же я то знаю,
Что жить положен срок,
На что крушусь, вздыхаю,
Что мзды скопить не мог;
Не лучше ль без терзанья
С приятельми гулять
И нежны воздыханья
К любезной посылать!
Ломоносов
Ответ
Анакреон, ты верно
Великой философ,
Ты делом равномерно
Своих держался слов,
Ты жил по тем законам,
Которые писал,
Смеялся забобонам,
Ты петь любил, плясал;
Хоть в вечность ты глубоку
Не чаял больше быть,
Но славой после року
Ты мог до нас дожить;
Возьмите прочь Сенеку,
Он правила сложил
Не в силу человеку,
И кто по оным жил?
Анакреон
Ода XI
Мне девушки сказали:
«Ты дожил старых лет»,
И зеркало мне дали:
«Смотри, ты лыс и сед»;
Я не тужу ни мало,
Еще ль мой волос цел,
Иль темя гладко стало,
И весь я побелел;
Лишь в том могу божиться,
Что должен старичок
Тем больше веселиться,
Чем ближе видит рок.
Ломоносов
Ответ
От зеркала сюда взгляни, Анакреон,
И слушай, что ворчит нахмурившись Катон:
«Какую вижу я седую обезьяну?
Не злость ли адская, такой оставя шум,
От ревности на смех склонить мой хочет ум?
Однако я за Рим, за вольность твердо стану,
Мечтаниями я такими не смущусь
И сим от Кесаря кинжалом свобожусь».
Анакреон, ты был роскошен, весел, сладок,
Катон старался ввесть в республику порядок,
Ты век в забавах жил и взял свое с собой,
Его угрюмством в Рим не возвращен покой;
Ты жизнь употреблял как временну утеху,
Он жизнь пренебрегал к республики успеху;
Зерном твой отнял дух приятной виноград.
Ножем он сам себе был смертный супостат;
Беззлобна роскошь в том была тебе причина,
Упрямка славная была ему судьбина;
Несходства чудны вдруг и сходства понял я,
Умнее кто из вас, другой будь в том судья.
Анакреон
Ода XXVIII
Мастер в живопистве первой,
Первой в Родской стороне,
Мастер, научен Минервой,
Напиши любезну мне.
Напиши ей кудри чорны,
Без искусных рук уборны,
С благовонием духов,
Буде способ есть таков.

Дай из роз в лице ей крови
И как снег представь белу,
Проведи дугáми брови
По высокому челу;
Не сведи одну с другою,
Не расставь их меж собою,—
Сделай хитростью своей,
Как у девушки моей.

Цвет в очах ее небесной,
Как Минервин, покажи
И Венерин взор прелестной
С тихим пламенем вложи;
Чтоб уста без слов вещали
И приятством привлекали,
И чтоб их безгласна речь
Показалась медом течь.

Всех приятностей затеи
В подбородок умести,
И кругом прекрасной шеи
Дай лилеям расцвести,
В коих нежности дыхают,
В коих прелести играют,
И по множеству отрад
Водят усумненной взгляд.

Надевай же платье ало,
И не тщись всю грудь закрыть,
Чтоб, ее увидев мало,
И о прочем рассудить.
Коль изображенье мочно!
Вижу здесь тебя заочно,
Вижу здесь тебя, мой свет:
Молви ж, дорогой портрет.
Ломоносов
Ответ
Ты счáстлив сею красотою,
И мастером, Анакреон,—
Но счастливей ты собою
Чрез приятной лиры звон.
Тебе я ныне подражаю
И живописца избираю,
Дабы потщился написать
Мою возлюбленную Мать.

О мастер в живопистве первой,
Ты первой в нашей стороне,
Достоин быть рожден Минервой,—
Изобрази Россию мне.
Изобрази мне возраст зрелой
И вид в довольствии веселой,
Отрады ясность по челу
И вознесенную главу.

Потщись представить члены здравы,
Как дóлжны у богини быть;
По плéчам волосы кудрявы
Признáком бодрости завить;
Огонь вложи в небесны очи
Горящих звезд в средине ночи,
И брови выведи дугой,
Что кажет после туч покой.

Возвысь сосцы, млеком обильны.
И чтоб созревша красота
Являла мышцы, руки сильны;
И полны живости уста
В беседе важность обещали
И так бы слух наш ободряли,
Как чистой голос лебедей,
Коль можно хитростью твоей.

Одень, одень ее в порфиру,
Дай скипетр, возложи венец,
Как должно ей законы миру
И распрям предписать конец.
О, коль изображенье сходно,
Красно, любезно, благородно,
Великая промолви Мать
И повели войнáм престать.
Между 1756 и 1761 (?)
Ода на день восшествия
на всероссийский престол
ея Величества государыни императрицы
Елисаветы Петровны 1747 года
Царей и царств земных отрада,
Возлюбленная тишина,
Блаженство сел, градов ограда,
Коль ты полезна и красна!
Вокруг тебя цветы пестреют
И класы на полях желтеют;
Сокровищ полны корабли
Дерзают в море за тобою;
Ты сыплешь щедрою рукою
Свое богатство по земли.

Великое светило миру,
Блистая с вечной высоты
На бисер, злато и порфиру,
На все земные красоты,
Во все страны свой взор возводит,
Но краше в свете не находит
Елисаветы и тебя.
Ты кроме той всего превыше;
Душа ее зефира тише,
И зрак прекраснее рая́.

Когда на трон она вступила,
Как Вышний подал ей венец,
Тебя в Россию возвратила,
Войне поставила конец;
Тебя, прияв, облобызала:
«Мне полно тех побед,— сказала,—
Для коих крови льется ток.
Я россов счастьем услаждаюсь,
Я их спокойством не меняюсь
На целый запад и восток».

Божественным устам приличен,
Монархиня, сей кроткий глас.
О, коль достойно возвеличен
Сей день и тот блаженный час,
Когда от радостной премены
Петровы возвышали стены
До звезд плескание и клик,
Когда ты крест несла рукою
И на престол взвела с собою
Доброт твоих прекрасный лик!

Чтоб слову с оными сравняться,
Достаток силы нашей мал;
Но мы не можем удержаться
От пения твоих похвал.
Твои щедроты ободряют
Наш дух и к бегу устремляют,
Как в понт пловца способный ветр
Чрез яры волны порывает,—
Он брег с весельем оставляет;
Летит корма меж водных недр.

Молчите, пламенные звуки,
И колебать престаньте свет:
Здесь в мире расширять науки
Изволила Елисавет.
Вы, наглы вихри, не дерзайте
Реветь, но кротко разглашайте
Прекрасны наши времена.
В безмолвии внимай, вселенна:
Се хощет лира восхищенна
Гласить велики имена.

Ужасный чудными делами,
Зиждитель мира искони
Своими положил судьбами
Себя прославить в наши дни:
Послал в Россию Человека,
Каков неслыхан был от века.
Сквозь все препятства он вознес
Главу, победами венчанну,
Россию, грубостью попранну,
С собой возвысил до небес.

В полях кровавых Марс страшился,
Свой меч в Петровых зря руках.
И с трепетом Нептун чудился,
Взирая на российский флаг.
В стенах внезапно укрепленна
И зданиями окруженна,
Сомненная Нева рекла:
«Или я ныне позабылась
И с оного пути склонилась,
Которым прежде я текла?»

Тогда божественны науки
Чрез горы, реки и моря
В Россию простирали руки
К сему монарху, говоря:
«Мы с крайним тщанием готовы
Подать в российском роде новы
Чистейшего ума плоды».
Монарх к себе их призывает,
Уже Россия ожидает
Полезны видеть их труды.

Но, ах, жестокая судьбина!
Бессмертия достойный муж,
Блаженства нашего причина,
К несносной скорби наших душ
Завистливым отторжен роком,
Нас в плаче погрузил глубоком!
Внушив рыданий наших слух,
Верьхи Парнасски восстенали,
И музы воплем провождали
В небесну дверь пресветлый дух.

В толикой праведной печали
Сомненный их смущался путь,
И токмо шествуя желали
На гроб и на дела взглянуть.
Но кроткая Екатерина,
Отрада по Петре едина,
Приемлет щедрой их рукой.
Ах, если б жизнь ее продлилась,
Давно б Секвана постыдилась
С своим искусством пред Невой!

Какая светлость окружает
В толикой горести Парнас?
О, коль согласно там бряцает
Приятных струн сладчайший глас!
Все хóлмы покрывают лики,
В долинах раздаются клики:
«Великая Петрова дщерь
Щедроты отчи превышает,
Довольство муз усугубляет
И к счастью отверзает дверь».

Великой похвалы достоин,
Когда число своих побед
Сравнить сраженьям может воин
И в поле весь свой век живет;
Но ратники, ему подвластны,
Всегда хвалы его причастны,
И шум в полках со всех сторон
Звучащу славу заглушает,
И грому труб ее мешает
Плачевный побежденных стон.

Сия тебе единой слава,
Монархиня, принадлежит,
Пространная твоя держава,
О как тебя благодарит!
Воззри на горы превысоки.
Воззри в поля свои широки,
Где Волга, Днепр, где Обь течет;
Богатство, в оных потаенно,
Наукой будет откровенно,
Что щедростью твоей цветет.

Толикое земель пространство
Когда Всевышний поручил
Тебе в счастливое подданство,
Когда сокровища открыл,
Какими хвалится Инди́я,—
Но требует к тому Россия
Искусством утвержденных рук.
Сие злату́ очистит жилу;
Почувствуют и камни силу
Тобой восставленных наук.

Хотя всегдашними снегами
Покрыта северна страна,
Где мерзлыми борей крылами
Твои взвевает знамена,
Но Бог меж льдистыми горами
Велик своими чудесами;
Там Лена чистой быстриной,
Как Нил, народы напояет
И бреги наконец теряет,
Сравнившись морю шириной.

Коль многи смертным неизвестны
Творит натура чудеса,
Где, густостью животным тесны,
Стоят глубокие леса,
Где в роскоши прохладных теней
На пастве скачущих еленей
Ловящих крик не разгонял;
Охотник где не метил луком,
Секирным земледелец стуком
Поющих птиц не устрашал.

Широкое открыто поле,
Где музам путь свой простирать!
Твоей великодушной воле
Что можем за сие воздать?
Мы дар твой до небес прославим
И знак щедрот твоих поставим,
Где солнца всход и где Амур
В зеленых берегах крутится,
Желая паки возвратиться
В твою державу от Манжур.

Се мрачной вечности запону
Надежда отверзает нам!
Где нет ни правил, ни закону,
Премудрость тамо зиждет храм;
Невежество пред ней бледнеет.
Там влажный флота путь белеет
И море тщится уступить:
Колумб российский через воды
Спешит в неведомы народы
Твои щедроты возвестить.

Там, тьмою островов посеян,
Реке подобен Океан,
Небесной синевой одеян,
Павлина посрамляет вран.
Там тучи разных птиц летают,
Что пестротою превышают
Одежду нежныя весны;
Питаясь в рощах ароматных
И плавая в струях приятных,
Не знают строгия зимы.

И се Минерва ударяет
В верхи Рифейски копием,
Сребро и злато истекает
Во всем наследии твоем.
Плутон в расселинах мятется,
Что россам в руки предается
Драгой его металл из гор,
Который там натура скрыла;
От блеску днéвного светила
Он мрачный отвращает взор.

О вы, которых ожидает
Отечество от недр своих
И видеть таковых желает,
Каких зовет от стран чужих,
О, ваши дни благословенны!
Дерзайте ныне ободренны
Раченьем вашим показать,
Что может собственных Платонов
И быстрых разумом Невтонов
Российская земля рождать.

Науки юношей питают,
Отраду старым подают,
В счастливой жизни украшают,
В несчастной случай берегут;
В домашних трудностях утеха
И в дальних странствах не помеха.
Науки пользуют везде:
Среди народов и в пустыне,
В градском шуму и наедине,
В покое сладки и в труде.

Тебе, о милости источник,
О ангел мирных наших лет!
Всевышний на того помощник,
Кто гордостью своей дерзнет,
Завидя нашему покою,
Против тебя восстать войною;
Тебя Зиждитель сохранит
Во всех путях беспреткновенну
И жизнь твою благословенну
С числом щедрот твоих сравнит.
1747
Вечернее размышление
о Божием величестве
при случае великого северного сияния
Лице свое скрывает день;
Поля покрыла мрачна ночь;
Взошла на горы черна тень,
Лучи от нас склонились прочь.
Открылась бездна звезд полна;
Звездáм числа нет, бездне дна.

Песчинка как в морских волнах,
Как мала искра в вечном льде,
Как в сильном вихре, тонкой прах,
В свирепом как перо огне,—
Так я, в сей бездне углублен,
Теряюсь, мысльми утомлен!

Уста премудрых нам гласят:
«Там разных множество светов,
Несчетны солнца там горят,
Народы там и круг веков;
Для общей славы Божества
Там равна сила естества».

Но где ж, натура, твой закон?
С полночных стран встает заря!
Не солнце ль ставит там свой трон?
Не льдисты ль мещут огнь моря?
Се хладный пламень нас покрыл!
Се в ночь на землю день вступил!

О вы, которых быстрый зрак
Пронзает в книгу вечных прав,
Которым малый вещи знак
Являет естества устав!
Вам путь известен всех планет,—
Скажите, что нас так мятет?

Что зыблет ясный ночью луч?
Что тонкий пламень в твердь разит?
Как молния без грозных туч
Стремится от земли в зенит?
Как может быть, чтоб мерзлый пар
Среди зимы рождал пожар?

Там спорит жирна мгла с водой;
Иль солнечны лучи блестят,
Склонясь сквозь воздух к нам густой;
Иль тучных гор верхи горят;
Иль в море дуть престал зефир,
И гладки волны бьют в эфир.

Сомнений полон ваш ответ
О том, что óкрест ближних мест.
Скажите ж, коль пространен свет?
И что малейших дале звезд?
Несведом тварей вам конец?
Скажите ж, коль велик Творец?
1743
Утреннее размышление
о Божием величестве
Уже прекрасное светило
Простерло блеск свой по земли
И Божия дела открыло:
Мой дух, с веселием внемли;
Чудяся ясным толь лучам,
Представь, каков Зиждитель сам!

Когда бы смертным толь высоко
Возможно было возлететь,
Чтоб к солнцу бренно наше око
Могло, приближившись, воззреть,
Тогда б со всех открылся стран
Горящий вечно Океан.

Там огненны валы стремятся
И не находят берегов,
Там вихри пламенны крутятся,
Борющись множество веков;
Там камни, как вода, кипят,
Горящи там дожди шумят.

Сия ужасная громада
Как искра пред Тобой одна.
О, коль пресветлая лампада
Тобою, Боже, возжена
Для наших повседневных дел,
Что Ты творить нам повелел!

От мрачной ночи свободились
Поля, бугры, моря и лес
И взору нашему открылись,
Исполненны Твоих чудес.
Там всякая взывает плоть:
Велик Зиждитель наш Господь!

Светило днéвное блистает,
Лишь только на поверхность тел;
Но взор Твой в бездну проницает,
Не зная никаких предел.
От светлости Твоих очей
Лиется радость твари всей.

Творец! покрытому мне тьмою
Простри премудрости лучи
И что угодно пред Тобою
Всегда творити научи,
И на Твою взирая тварь,
Хвалить Тебя, Бессмертный Царь.
Вторая половина 1740-х годов (?)
Гимн бороде
Не роскошной я Венере,
Не уродливой Химере
В имнах жертву воздаю:
Я похвальну песнь пою
Волосам, от всех почтенным,
По груди распространенным,
Что под старость наших лет
Уважают наш совет.

      Борода предорогая!
      Жаль, что ты не крещена
      И что тела часть срамная
      Тем тебе предпочтена.
Попечительна природа
О блаженстве смертных рода
Несравненной красотой
Окружает бородой
Путь, которым в мир приходим
И наш первый взор возводим.
Не явится борода,
Не открыты ворота.
       Борода предорогая!.. и т. д.
Борода в казне доходы
Умножает по вся годы:
Керженцам любезной брат
С радостью двойной оклад
В сбор за оную приносит
И с поклоном низким просит
В вечный пропустить покой
Безголовым с бородой.
       Борода предорогая!.. и т. д.
Не напрасно он дерзает,
Верно свой прибыток знает:
Лишь разгладит он усы,
Смертной не боясь грозы,
Скачут в пламень суеверы;
Сколько с Оби и Печеры
После них богатств домой
Достает он бородой.
       Борода предорогая!.. и т. д.
О, коль в свете ты блаженна,
Борода, глазам замена!
Люди обще говорят
И по правде то твердят:
Дураки, врали, проказы
Были бы без ней безглазы,
Им в глаза плевал бы всяк;
Ею цел и здрав их зрак.
       Борода предорогая!.. и т. д.
Если правда, что планеты
Нашему подобны свéты,
Конче в оных мудрецы
И всех пуще там жрецы
Уверяют бородою,
Что нас нет здесь головою.
Скажет кто: мы вправды тут,
В струбе там того сожгут.
       Борода предорогая!.. и т. д.
Если кто невзрачен телом
Или в разуме незрелом;
Если в скудости рожден
Либо чином не почтен,
Будет взрачен и рассуден,
Знатен чином и не скуден
Для великой бороды:
Таковы ее плоды!
       Борода предорогая!.. и т. д.
О прикраса золотая,
О прикраса даровая,
Мать дородства и умов,
Мать достатков и чинов,
Корень действий невозможных,
О завеса мнений ложных!
Чем могу тебя почтить,
Чем заслуги заплатить?
       Борода предорогая!.. и т. д.
Через многие расчосы
Заплету тебя я в косы
И всю хитрость покажу,
По всем модам наряжу,
Через разные затеи
Завивать хочу тупеи:
Дайте ленты, кошельки
И крупичатой муки.
       Борода предорогая!.. и т. д.
Ах, куда с добром деваться?
Все уборы не вместятся:
Для их многого числа
Борода не доросла.
Я крестьянам подражаю
И как пашню удобряю.
Борода, теперь прости,
В жирной влажности расти.
       Борода предорогая!
      Жаль, что ты не крещена
      И что тела часть срамная
      Тем тебе предпочтена.
Между концом 1756
и февралем 1757
* * *
Ночною темнотою
Покрылись небеса,
Все люди для покою
Сомкнули уж глаза.
Внезапно постучался
У двери Купидон.
Приятной перервался
В начале самом сон.
«Кто так стучится смело?»
Со гневом я вскричал;
«Согрей обмерзло тело»,
Сквозь дверь он отвечал.
«Чего ты устрашился?
Я мальчик, чуть дышу,
Я ночью заблудился,
Обмок и весь дрожу».
Тогда мне жалко стало,
Я свечку засветил,
Не медливши нимало
К себе его пустил.
Увидел, что крилами
Он машет за спиной,
Колчан набит стрелами,
Лук стянут тетивой.
Жалея о несчастье,
Огонь я разложил
И при таком ненастье
К камину посадил.
Я теплыми руками
Холодны руки мял,
Я крылья и с кудрями
До су́ха выжимал.
Он чуть лишь ободрился,
«Каков-то,— молвил,— лук,
В дожде чать повредился»;
И с словом стрéлил вдруг.
Тут грудь мою пронзила
Преострая стрела
И сильно уязвила,
Как злобная пчела.
Он громко рассмеялся
И тотчас заплясал:
«Чего ты испугался?»
С насмешкою сказал,
«Мой лук еще годится,
И цел и с тетивой;
Ты будешь век крушиться
Отнынь, хозяин мой».
1747
* * *
Жениться хорошо, да много и досады.
Я слова не скажу про женские наряды:
Кто мил, на том всегда приятен и убор;
Хоть правда, что при том и кошелек неспор.
Всего несноснее противные советы,
Упрямые слова и спорные ответы.
Пример нам показал недавно мужичок,
Которого жену в воде постигнул рок.
Он, к берегу пришед, увидел там соседа:
Не усмотрел ли он, спросил, утопшей следа.
Сосед советовал вниз берегом идти:
Что быстрина туда должна ее снести.
Но он ответствовал: «Я, братец, признаваюсь,
Что век она жила со мною вопреки;
То истинно теперь о том не сумневаюсь,
Что, потонув, она плыла против реки».
<1747>
* * *
Случились вместе два Астрóнома в пиру
И спорили весьма между собой в жару.
Один твердил: Земля, вертясь, круг Солнца ходит;
Другой,— что Солнце все с собой планеты водит:
Один Коперник был, другой слыл Птоломей.
Тут повар спор решил усмешкою своей.
Хозяин спрашивал: «Ты звезд теченье знаешь?
Скажи, как ты о сем сомненье рассуждаешь?»
Он дал такой ответ: «Что в том Коперник прав,
Я правду докажу, на Солнце не бывав.
Кто видел простака из поваров такова,
Которой бы вертел очаг кругом жаркова?»
<1761>
* * *
Кузнечик дорогой, коль много ты блажен,
Коль больше пред людьми ты счастьем одарен!
Препровождаешь жизнь меж мягкою травою
И наслаждаешься медвяною росою.
Хотя у многих ты в глазах презренна тварь,
Но в самой истине ты перед нами царь;
Ты ангел во плоти, иль, лучше, ты бесплотен!
Ты скачешь и поешь, свободен, беззаботен,
Что видишь, всё твое; везде в своем дому,
Не просишь ни о чем, не должен никому.
Лето 1761
* * *
Я знак бессмертия себе воздвигнул
Превыше пирамид и крепче меди,
Что бурный Аквилон сотреть не может,
Ни множество веков, ни едка древность.
Не вовсе я умру, но смерть оставит
Велику часть мою, как жизнь скончаю.
Я буду возрастать повсюду славой,
Пока великий Рим владеет светом.
Где быстрыми шумит струями Авфид,
Где Давнус царствовал в простом народе,
Отечество мое молчать не будет,
Что мне беззнатной род препятством не был,
Чтоб внесть в Италию стихи эольски
И перьвому звенеть Алцейской лирой
Взгордися праведной заслугой, муза,
И увенчай главу Дельфийским лавром.
<1747>

 КОММЕНТАРИИ 
      Разговор с Анакреоном. Стихотворение при жизни Ломоносова не было напечатано. Впервые опубликовано в книге «Российский Парнас» (ч. I) в 1771 году. Печатается (как и все другие стихотворения Ломоносова, представленные в настоящей антологии) по изданию: Ломоносов М. В. Избр. произв. — Л., 1986 (Библиотека поэта. Большая серия).
      Анакреон (или Анакреонт) (VI в. до н. э.) — древнегреческий поэт, прославлявший в своей лирике радости жизни, чувственные наслаждения. Согласно преданию, Анакреон умер, подавившись виноградной косточкой.
      Троя — античный город на Западном побережье Малой Азии, ставший центром Троянской войны, описанной в «Илиаде» Гомера.
      Кадм — один из героев греческой мифологии, легендарный основатель Фив (в Беотии).
      Алки́д — одно из имен Геракла, сына Зевса и смертной женщины Алкмéны. Геракл был внуком царя Алкая, поэтому его часто называли Алкидом. Совершил двенадцать подвигов, прославился необычайной силой и храбростью.
      Сенéка Луций Анней (ок. 4  до н. э. — 65 н. э.) — римский политический деятель, философ и писатель.
      Катóн — Катон Младший (95—46 до н. э.), политический деятель Древнего Рима, республиканец по своим взглядам и убеждениям. Выступал против Юлия Цезаря, стремившегося установить в Риме императорскую власть. Покончил самоубийством, когда победа Цезаря стала неизбежной.
      Кéсарь — Юлий Цезарь (100—44 до н. э.).
      Мастер в живопистве первой — имеется в виду древнегреческий живописец Апеллес (IV в. до н. э.), родом с острова Кос, неподалеку от Родоса.
      Минерва — в римской мифологии богиня, покровительница науки, искусства и ремесла.
      Венера — в римской мифологии богиня любви.
      ...И повели войнáм престать. — По-видимому, имеется в виду Семилетняя война (1756—1763).
      Ода на день восшествия на всероссийский престол ея Величества государыни императрицы Елисаветы Петровны 1747 года. Посвящена шестилетней годовщине вступления на престол императрицы Елизаветы Петровны (1709—1761), дочери Петра I. Ода написана в конце 1747 года и в том же году опубликована отдельным изданием.
      Возлюбленная тишина — т. е. мир.
      Клáсы — колосья.
      Порфи́ра — длинная пурпуровая мантия, символ власти монарха.
      Зефир — теплый легкий ветерок.
      Зрак — вид, образ, облик.
      ...Войне поставила конец... — Вступив на престол в 1741 году, Елизавета начала мирные переговоры со Швецией.
      Ток — струя, поток.
      Плескáния — хлопки в ладоши, рукоплескания.
      Клик — громкие возгласы, крики людей.
      Понт — море.
      Наглы вихри — неожиданные, внезапные ветры.
      Ужасный чу́дными делами — т. е. удивительный чудесными деяниями.
      Зиждитель мира — создатель, основатель мира, т. е. Бог.
      ...Послал в Россию Человека. — Ломоносов имеет в виду Петра I. 
      Марс — в римской мифологии бог войны.
      Нептун — в римской мифологии бог морей.
      Внуши́в... — т. е. услышав.
      Парнáс — в древнегреческой мифологии место обитания Аполлона и муз.
      Секвáна — река Сена в Париже, на берегах которой находилась Французская Академия наук. Российская Академия наук находилась на берегу Невы в Петербурге. Ломоносов имеет в виду, что, если бы не внезапная смерть Елизаветы Петровны в 1761 году, Французская Академия наук осталась бы в развитии науки позади Российской.
      Боре́й — холодный, северный ветер.
      ...Где Амур...  // Желая паки возвратиться // В твою державу от Манжур. — В 1689 году бассейн реки Амур был временно захвачен маньчжурами.
      Колумб российский — мореплаватель Витус Беринг (1681— 1741), стоявший во главе экспедиции для изучения берегов Дальнего Востока и Америки.
      ...Тьмою островов посеян... — речь идет о Курильских островах.
      Верхи Рифéйски — Урал.
      Плутóн — в греческой мифологии бог подземного царства.
      Платóн — древнегреческий философ (ок. 429—348 до н. э.).
      Невтóн — т. е. Исаак Ньютон (1643—1727), выдающийся английский физик и математик.
      Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого северного сияния. Впервые опубликовано в книге Ломоносова «Краткое руководство к красноречию» (СПб., 1748).
      Утреннее размышление о Божием величестве. Впервые напечатано в «Собрании разных сочинений в стихах и в прозе Михайла Ломоносова, книга первая» (СПб., 1751).
      Горящий вечно Океан — имеется в виду солнце.
      Гимн бороде. Это сатирическое стихотворение, предположительно написанное в 1756—1757 годах, впервые опубликовано в журнале «Библиографические записки» (1859. — № 15).
      Химера — в греческой мифологии чудовище с тремя головами (льва, козы и змеи), рожденное Ехи́дной и Тифóном, опустошавшее страну.
      Борода в казне доходы // Умножает по вся годы... — За ношение бороды при Петре I нужно было платить большой штраф.
      Кéрженцы — старообрядцы, укрывавшиеся в керженских лесах (на территории Костромской и Нижегородской губерний).
      Скачут в пламень суеверы — имеются в виду массовые самосожжения раскóльников (старообря́дцев).
      Кóнче — конечно.
      Струб — т. е. сруб, бревенчатая постройка, обычно без крыши и без пола. В срубах обитали отшельники и раскольники (старообрядцы).
      ...Завивать хочу тупéи...— Тупéй — французская прическа (взбитый хохолок на голове).
      ...Дайте ленты, кошельки // И крупи́чатой муки. — Для ношения и поддержания косы у мужских париков употребляли особые мешочки («кошельки»). Солдатские парики, за неимением пудры, посыпали обыкновенной мукой.
      «Ночною темнотою...» Впервые напечатано в книге Ломоносова «Краткое руководство к красноречию...» (СПб., 1748). Здесь это стихотворение приведено как пример переводов из Анакреона.
      «Жениться хорошо, да много и досады». Впервые — «Краткое руководство к красноречию...». Стихотворение представляет собою вольный перевод басни Лафонтена (кн. 3, № 16) и переложение известной русской социально-бытовой сказки о строптивой жене.
      «Случились вместе два Астрóнома в пиру...» Впервые напечатано в работе Ломоносова «Явление Венеры на Солнце, наблюденное в Санктпетербургской императорской Академии наук майя 26 дня 1761 года» (СПб., 1761). Стихотворение в шутливой форме защищает учение Коперника.
      «Кузнечик дорогой, коль много ты блажен...» Впервые под названием «Стихи, сочиненные на дороге в Петергоф, когда я в 1761 году ехал просить о подписании привилегии для Академии, быв много раз прежде за тем же» напечатаны в издании «Собеседник любителей российского слова, содержащий разные сочинения в прозе российских писателей» (1784. Ч. II). Представляет собою переложение стихотворения Анакреонта «К цикаде».
      «Я знак бессмертия себе воздвигнул...» Впервые — «Краткое руководство к красноречию...». Стихотворение представляет собой перевод 30-й оды Горация «К Мельпомене» (кн. 3). Позднее к теме «Памятника» в русской литературе обращались Г. Р. Державин, А. С. Пушкин, В. Я. Брюсов и другие поэты.
      Аквилóн (лат.) — северный и северо-восточный ветер.
      Авфид — река в Южной Италии, на родине Горация.
      Дáвнус — Давн, легендарный царь Апулии, родины Горация.
      Стихи эóльски — стихи эолийских поэтов Алкея и Сапфо считались образцом древнегреческой лирики.
      Алцéйской лирой — Альцей (Алкей) — древнегреческий лирик (конец VII — первая половина VI в. до н. э.), писал на эолийском диалекте.
      Дельфийский лавр. — Главный храм Аполлона находился в Дельфах, а лавр считался священным деревом бога Аполлона.
      
