Василий
Иванович
МАЙКОВ
1728—1778
      В. И. Майков вошел в историю русской поэзии прежде всего как автор «ирои-комической» поэмы «Елисей, или Раздраженный Вакх», о которой восторженно отзывался А. С. Пушкин. В. Г. Белинский называл Майкова подражателем Сумарокова, что не совсем справедливо, так как Майков шел в литературе своей дорогой. И если уж говорить о чьем-либо влиянии на Майкова, то его скорее можно назвать поэтом школы М. М. Хераскова — главы русского классицизма последней трети XVIII века.
      В. И. Майков происходил из старинного, но небогатого дворянского рода. Его отец был отставным военным, ярославским помещиком, человеком довольно просвещенных взглядов. Отдав армии бóльшую часть жизни, он и для сына избрал военную карьеру. Получив весьма скудное домашнее образование (он даже не знал ни одного иностранного языка, что было большой редкостью для писателей из дворянской среды) и не окончив курса петербургской гимназии при Академии наук, будущий поэт в 1747 году начал служить в гвардейском Семеновском полку, где прошел путь от рядового солдата до капитана. Не выслужив больших чинов (правда, в конце жизни ему было пожаловано военное звание бригадира), в 1761 году Майков вышел в отставку и предался всецело литературной деятельности. Он поселился в Москве и близко сошелся с кружком литераторов, объединившихся вокруг Хераскова.
      Первые поэтические опыты Майкова — это небольшие лирические стихотворения и торжественные оды, написанные в начале 60-х годов. Поэзии Майкова не были чужды и другие стихотворные жанры: духовные оды, нравоучительные басни, эпиграммы, эклоги. Майков попробовал себя и как драматург: в конце 60-х — начале 70-х годов он сочинил две трагедии — «Агриопа» (1769), «Фемист и Иеронима» (1773). Но эти произведения носили в основном подражательный характер и не принесли громкого успеха их автору. Майков прославил свое имя как создатель оригинальных пародийных поэм «Игрок ломбера» (1763) и «Елисей, или Раздраженный Вакх» (1771).
      В 1766 году Майков вновь поступил на службу. Он был назначен товарищем (т. е. помощником) московского губернатора. В 1768 году Майков принимает участие в работе Законодательной комиссии по составлению «Нового уложения», т. е. собрания российских законов. Но в связи с начавшейся в том же году войной с Турцией работа комиссии была прекращена, и Майков на некоторое время остался не у дел. В 1770 году он стал прокурором Военной коллегии, но и там прослужил недолго — до 1775 года. Скончался Майков в 1778 году в Москве и был похоронен в Донском монастыре.
      Что представлял собою тот жанр, который принес литературную славу Майкову,— пародийная, «ирои-комическая» поэма? Родиной ее была Франция, где наиболее успешно разрабатывал этот жанр французский поэт и писатель Поль Скаррон. В середине XVII века он издал поэму «Перелицованный Вергилий». Здесь знаменитая героическая эпопея римского поэта Вергилия «Энеида» пересказана в пародийном, нарочито сниженном виде, а ее серьезное, местами трагическое содержание облечено в шутливую, комическую форму. Эта пародийная поэма Скаррона положила начало так называемому «бурлеску» (от итальянского слова «burla» — шутка), виду поэзии и драматургии, для которого характерно нарочитое несоответствие между возвышенной темой произведения и ее юмористическим воплощением, низким, просторечным слогом.
      Но существовала и другая разновидность жанра пародийной, «ирои-комической» поэмы. Она была представлена произведением теоретика классицизма, французского поэта Никола Буало «Налой» (1674). Если Скаррон снижал высокое и показывал мифологических богов и богинь, легендарных героев древности в нарочито приземленном, порою в карикатурном, шаржированном виде, то в поэме Буало комический эффект был основан на пародийном возвышении незначительных, мелких, частных событий и бытовых подробностей. Здесь пустяковая ссора церковников из-за того, где стоять церковному столу — налóю (или, как мы привыкли говорить, аналóю), изложена высоким, торжественным слогом, стилем героической эпопеи.
      В первой «ирои-комической» поэме «Игрок ломбера» Майков следует традициям Буало. Здесь он возвышенным языком повествует о деяниях, не достойных воспевания: о необыкновенных приключениях незадачливого игрока в ломбéр — модную карточную игру того времени — молодого дворянина Леáндра. Зато во второй поэме, «Елисей, или Раздраженный Вакх», Майков отходит и от поэтических заветов Буало, и от традиций Скаррона, создав новый вид травестированной (от итальянского слова «travestire» — переодевать), шутливой, пародийной, бурлескной поэмы. Используя фамильярные, жаргонные, порою нарочито бранные обороты речи и слова, т. е. низкий стиль, Майков изображает «низкий» быт и «низкую» действительность, сделав героем своей поэмы пьяницу и драчуна ямщика Елисея.
      Озорная, пронизанная юмором и сатирой, поэма Майкова была явно рассчитана на то, чтобы эпатировать (от французского слова «épater» — поражать, скандализировать), ошарашить, ошеломить благопристойного и чопорного читателя обилием грубонатуралистических описаний и сцен, просторечной, вульгарной и весьма далекой от салонной изысканности лексикой.
      «Елисея» с полным правом можно назвать не только комическим, но и сатирическим произведением, в котором Майков смело нападает на купцов-откупщиков, подьячих, полицейских. Объектом его аллегорической сатиры являются и не отличающиеся целомудрием нравы при дворе Екатерины II, и поведение самой императрицы, которую поэт пародийно изобразил в образе распутной начальницы Калинкина дома.
      Простонародному языку и стилю поэмы Майкова в какой-то степени соответствует и ее фольклорный колорит: упоминание масленицы, широкое привлечение пословиц и поговорок (например, «Утро вечера всегда помудренее»), сказочных мотивов (посланец Зевса Ермий (Гермес) надевает на Елисея шапку-невидимку), явных и скрытых цитат из народных песен (например, наряд Вакха — «персидский кушак», «шапочка соболья», «черкесски чеботы» — взят из исторической песни петровского времени «Вниз было по матушке Камышенке-реке»), других образов и мотивов устного народного творчества. Майков смело, новаторски использует и богатейшие традиции русской демократической сатиры предшествующего времени, в частности бытовых сатирических повестей XVII века.
      А. С. Пушкин высоко ценил веселую, задорную «ирои-комическую» поэму Майкова, ее грубоватый, сочный народный юмор. В письме А. А. Бестужеву от 13 июня 1823 года он утверждал: «„Елисей” истинно смешон. Ничего не знаю забавнее обращения поэта к порткам:
Я мню и о тебе, исподняя одежда,
Что и тебе спастись худа была надежда!
      А любовница Елисея, которая сожигает его штаны в печи,
Когда для пирогов она у ней топилась:
И тем подобною Дидоне учинилась.
      А разговор Зевеса с Меркурием, а герой, который упал в песок
И весь седалища в нем образ напечатал.
И сказывали те, что ходят в тот кабак,
Что виден и поднесь в песке сей самый знак,
все это уморительно. Тебе, кажется, более нравится благовещение (Пушкин имеет в виду свою пародийную поэму „Гавриилиада“ (1821). — С. Д.), однако же „Елисей“ смешнее, следственно полезнее для здоровья».
ЕЛИСЕЙ, ИЛИ РАЗДРАЖЕННЫЙ ВАКХ
К ЧИТАТЕЛЮ
      Благосклонный читатель! я хотел было написать к сей поэме преогромное предисловие, в котором намерен был подробно изъяснить побуждающую меня к сочинению ее причину; но рассудил, что как бы ни важна была причина даже до того, что хотя бы я наконец и поклепал какого-нибудь почтенного мужа, что он меня принудил к сему сочинению, сказав мне: «Не смотри-де ты на всех критиков и пиши-де то, что тебе на ум взбредет, ты-де пишешь хорошо». Однако ж все сие нимало не украсило бы моего сочинения, буде бы оно само по себе не заслужило от благосклонного читателя похвалы. Я ж знаю и то, что не только по совету какого-либо почтенного мужа, но ниже по самому строжайшему приказу скаредный писец ничего хорошего во век свой не напишет, так как и лягушка, сколько ни станет надуваться, равна с быком не будет.
СОДЕРЖАНИЕ ПОЭМЫ
Песнь первая
      Вакх, раздражен будучи гордостию откупщиков, гневается на них, что по причине дороговизны вина, пива и меду стало число пьяных менее; приезжает в питейный дом, где, увидя ямщика, именем Елисея, радуется, что он нашел такого человека, который по виду кажется ему, что может служить орудием ко отмщению его. Между тем Елисей просит у чумака вина в пивную чашу и выпивает ее одним духом, чрез то Вакх и более в надежде своей утверждается. А Елисей, выпив вино, ударил чумака в лоб чашею и сделал в кабаке драку, которую услышав, объездной капрал зашел и Елисея, взяв под караул, повел в полицию, а Вакх поехал к Зевесу просить, чтоб он освободил Елисея из-под караула. Зевес ему сказывает, что на самого его дошла к нему просьба от Цереры, будто бы оттого, что все крестьяне спилися, земледелие упадает, и повелевает Ермию собрать всех богов на Олимп для разобрания ссоры между Вакхом и Церерою, и после идти в полицию и оттоль освободить Елисея из-под караула.
Песнь вторая
      Ермий приходит в полицейскую тюрьму и там Елисея, перерядя в женское платье, переносит в Калинкинский дом, где тогда сидели под караулом распутные женщины. Елисей пробуждается, дивится, как он там очутился, и думает, что он в монастыре. Между тем начальница того дома, вставши, будит всех женщин и раздает им дело. Но, увидя Елисея, скоро его узнала, что он не женщина, ведет его в особый покой, где он ей о себе открывает, что он есть ямщик, а потом рассказывает ей о побоище, бывшем у зимогорцев с валдайцами за сенокос.
Песнь третия
      Окончание повествования Елисеева. Любовь начальницы с Елисеем. Собрание богов на Олимп по повелению Зевесову. Суд у Вакха с Церерою и решение Зевесово. Между тем, когда Елисей готовился с начальницею ночевать, начальник стражи пошел дозором, увидел у начальницы Елисея в женском платье и, думая, что он есть девка, но пришлая, спрашивает, откуда она и для чего ее у него нет в реестре. Хотя начальница и оправдывается, но сей строгий начальник, не приемля оправдания, велит взять мнимую девку под караул, откуда его паки освобождает Ермий и дает ему шапку-невидимку, в которой Елисей опять забрался к начальнице и пробыл несколько месяцев. Но, наскуча ее любовию, уходит вон из дома. Начальница тоскует о его уходе. Командир в самое то время входит и видит оставшие после Елисея вещи, гневается на нее, хочет ее сечь; но скоро, провором ее быв улещен, с нею помирился.
Песнь четвертая
      Елисей, вышедши из Калинкинского дома, пошел в город и, утомясь, лег в лесу спать. Но вдруг проснулся от крика одной женщины, которую два вора хотели ограбить. Он ее от них избавляет и находит в ней жену свою. Она ему рассказывает свое похождение после того, как с ним рассталась. Он ее отпускает в город, а сам остается в лесу, где, ему явясь, Силен ведет его в дом одного богатого откупщика, чтоб он тут пил сколько хочет, а сам отходит на небо к Вакху. Елисей, искав погреба, зашел нечаянно в баню, где тогда откупщик с женою своею парился. Он их оттуда выгоняет, а сам, выпарясь, оделся в откупщиково платье, приходит в своей шапке-невидимке в палаты откупщиковы и, забившись под его кровать, лежал до тех пор, как откупщик, бывши встревожен случившеюся тогда грозою, встал с постели, а он, вышед из-под оныя, лег с его женою спать. По окончании грозы откупщик, приметя странное движение жены своей, думает, что ее давит домовой, хочет наутро посылать по ворожею, которая бы выгнала вон из его дома сего домового черта. Ямщик, услыша то, убоялся прихода ворожеи, выходит вон из палат и ищет погреба, где думает утолить вином свою жажду.
Песнь пятая
      Елисей, забравшись в откупщиков погреб, обретает в нем много напитков и радуется. Тут к нему явился Вакх с своею свитою, и, сделав погребу разгром, уходят Вакх и Елисей пустошить погреба у других откупщиков. Поутру же, когда откупщик проснулся, посылает по ворожею. Она приходит, а в самое то время прибегает его ключник, сказывает о опустошении погреба. Откупщик с печали обмирает, просит ворожею, чтоб она чертей из дома его выгнала. Та обещается сие сделать; но по многим разговорам откупщик с нею поссорился и выгнал самое ворожею от себя вон. Между тем Зевес видит, что Елисей многих откупщиков разоряет, призывает паки богов и делает над ним суд. Наконец определяет ему быть отдану в солдаты, что с ним и последовало.
Песнь первая
(Отрывок)
      Пою стаканов звук, пою того героя,
Который во хмелю беды ужасны строя
В угодность Вакхову, средь многих кабаков,
Бивал и опивал ярыг и чумаков;
Ломал котлы, ковши, крючки, бутылки, плошки,
Терпели ту же часть кабацкие окошки,
От крепости его ужасныя руки
Тряслись подносчики и все откупщики,
Которы и тогда сих бед не ощущали,
Когда всех грабили, себя обогащали.
О муза! ты сего отнюдь не умолчи,
Повеждь, или хотя с похмелья проворчи,
Коль попросту тебе сказати невозможно.
Повеждь: ты ведаешь вину сего не ложно,
За что пиянства бог на всех откупщиков,
Устроя таковой прехитростнейший ков,
Наслал богатыря сего не очень кстати
Любимую свою столицу разоряти.

      А ты, о душечка, возлюбленный Скаррон!
Оставь роскошного Прияпа пышный трон,
Оставь писателей кощунствующих шайку,
Приди, настрой ты мне гудок иль балалайку,
Чтоб я возмог тебе подобно загудить,
Бурлáками моих героев нарядить;
Чтоб Зевс мой был болтун, Ермий — шальной детина,
Нептун — как самая преглупая скотина,
И словом, чтоб мои богини и божки
Изнадорвали всех читателей кишки.

      Против Семеновских слобод последней роты
Стоял воздвигнут дом с широкими вороты,
До коего с Тычка не близкая езда;
То был питейный дом названием «Звезда»,
В котором Вакхов ковш хранился с колесницей,
Сей дом был Вакховой назначен быть столицей;
Под особливым он его покровом цвел,
В нем старый сам Силен, раскиснувши, сидел;
Но злых откупщиков противно Вакху племя
Смутило к пьянству им назначенное время,
Когда они на хмель лишь цену наднесли:
Ужасны из того беды́ произросли:
Вино со водкою соделались дороже
И с пивом пенистым случилось само то же;
Дороже продавать и сладкий стали мед.
Тогда откупщики, взгордясь числом побед,
На Вакха в гордости с презрением смотрели
И мнят, что должен он плясать по их свирели.
Но Вакх против того иное размышлял.
«Иль мне оставить то?—  с похмелья закричал. —
Какие из сего вперед я вижу следства!
Лишусь я моего дражайшего наследства:
На водку, на вино цена уж прибыла,
Для пьяниц за алтын чарчоночка мала,
И если бы в таком случáе несчастливом
Хотел бы пьяница какой напиться пивом?
К несчастию его, дороже и оно.
Не станет действовать ни пиво, ни вино.
Не бóльшая ль теперь случилась мне обида,
Как нежели была Юноне от Парида?
Или я не могу повергнуть сих затей?..»
Уже он закричал: «Робята, дай плетей!»
Но вздумал, что сие бессмертным непристойно,
Хоть дело, по его, плетей сие достойно,
Но сан ему его дурить не дозволял,
Он инако отмстить обиду помышлял,
И рек: «Когда я мог ругавшуюся мною
Достойно наказать прегорду Алкиною,
Презревши некогда мой праздник, сам Пентей
Отведал и дубья, не только что плетей;
Не эдакие я безделки прежде строил
Над теми, что меня в пиянстве беспокоил».
При сих речах его смутился пьяный зрак;
Он сел на роспуски, поехал на кабак,
Неукротиму месть имея в мыслях рьяных.
О стеночке лепясь, приходит в шайку пьяных.
Тогда был праздный день от всех мирских сует:
По улицам народ бродил лишь чуть был свет,
Вертелися мозги во лбах у пьяных с хмеля,
А именно, была то сырная неделя.
Как мыши на крупу ползут из темных нор,
Так чернь валила вся в кабак с высоких гор,
Которы строило искусство, не природа,
Для утешения рабочего народа;
Там шли сапожники, портные и ткачи
И зараженные собою рифмачи,
Которые, стихи писавши, в нос свой дуют
И сочиненьями, как лаптями, торгуют;
Там много зрелося расквашенных носов,
Один был в синяках, другой без волосóв,
А третий оттирал свои замерзлы губы,
Четвертый исчислял, не все ль пропали зубы,
От поражения сторонних кулаков.
Там множество сошлось различных дураков;
Меж прочими вошел в кабак детина взрачный,
Картежник, пьяница, буян, боец кулачный,
И словом, был краса тогда Ямской он всей,
Художеством ямщик, названьем Елисей;
Был смур на нем кафтан и шапка набекрене,
Волжаный кнут его болтался на колене,
Который пьяный дом лишь только посетил,
Как море пьяных шум мгновенно укротил;
Под воздухом простер свой ход веселый чистым,
Поехал, как Нептун, по вод верхам пенистым.
Прости, о муза! мне, что так я захотел
И два сии стиха неистово воспел;
Тебе я признаюсь, хотя в них смысла мало,
Да естество себя в них хитро изломало,
Чрез них-то, может быть, хвалу я получу,—
Отныне так я петь стихи мои хочу;
Мне кажется, что я тебя не обижаю,
Когда я школьному напеву подражаю.
Но если их пером ты действуешь сама,
Не спятила ль и ты на старости с ума?
Ах! нет, я пред тобой грешу, любезна муза,
С невеждами отнюдь не ищешь ты союза,
Наперсники твои знакомы между нас;
Единого из них вмещает днесь Парнас,
Другие и теперь на свете обитают,
Которых жительми парнасскими считают1,
Итак, полезнее мне мнится самому
Последовати их рассудку и уму.

      Уже напря́гнув я мои малейши силы
И следую певцам, которые мне милы;
Достигну ли конца, иль пусть хотя споткнусь,
Я оным буду прав, что я люблю их вкус;
Кто ж будет ху́лить то, и тем я отпущаю;
И к повести своей я мысли обращаю.

      Уж Вакх пияного увидел ямщика,
В нем радость разлилась по сердцу, как река;
Уж мысленно себе успех свой предвещает;
К Силену обратясь, и так ему вещает:
«Не се ли вышния судьбы теперь предел,
Что я уж то нашел, чего искать хотел?
Детина оный дюж мне кажется по взору,
На нем созижду я надежды всей подпору,
Он кажется на то как будто и рожден,
Что будет всякий им ярыга побежден,
И он меня в моей печали не покинет,
Он все то выпьет, что лишь глазом ни окинет,
Я весь оставлю страх, чем был я возмущен;
Уже я радуюсь, как будто отомщен:
Не ясно ли моя мне видится победа,
Когда возлюбленник мой пьян и до обеда?
И ежели тебя еще смущает страх,
Воззри, то у него все видно на очах;
Ланиты то его являют мне зарделы,
Что, если попущу, превзóйдет он пределы
И выпьет более вина, чем выпьешь ты».
Силен было сие почел за пустоты;
Но сей пияница Силена в том уверил,
Что он его провор своим аршином мерил;
Он, за ворот схватя за стойкой чумака,
Вскричал: «Подай вина! иль дам я тумака,
Подай, иль я тебе нос до крови расквашу!»
При сем он указал рукой пивную чашу:
«В нее налей ты мне анисной за алтын,
Или я подопру тобой кабацкий тын».
Чумак затрепетал при смерти очевидной,
А Вакх вскричал: «О мой питомец непостыдный!
Тобой я все мои напасти прекращу,
Тобой откупщикам я грозно отомщу,
Противу прать меня весь род их перестанет,
Как купно воевать со мной кулак твой станет.
Польются не ручьи здесь пива, но моря».
Вещает тако Вакх, отмщением горя...
Песнь вторая
(Отрывок)
      Итак, уже Ермий капралу стал подобен,
А обмануть всегда и всякого способен;
Не только чтоб цыган или коварный грек,
Не мог бы и француз провесть его вовек.
Такие он имел проворства и затеи,
Каких не вымыслят и сами иудеи.

      Когда утухнула вечерняя заря,
Покрылись темнотой и суша и моря,
По улицам шуметь буяны перестали
И звезды частые по небу возблистали,
Тогда посланник сей темничну дверь отверз
И вшел не яко тать, но яко воин влез;
Тут петли у дверей хотя и заскрипели,
Но караульные, разиня рты, храпели;
Ермий, однако же, чтоб их не разбудить,
В темницу лествицей тихонько стал сходить,
Иль красться, ежели то вымолвить по-русски;
К несчастью, лествичны ступени были узки,
И тако сей тогда проворный самый бог
Споткнулся, полетел, упал и сделал жох.
А попросту сказать — на заднице скатился,
Чем сырной всей конец неделе учинился.
И если бы не Ермий, но был бы сам капрал,
Конечно бы свою он спину изодрал
И сделал позвонкам немало бы ущерба;
Не обойтися бы служивому без герба,
А попросту сказать — не быть бы без тавра,
И не дочесться бы девятого ребра;
Но он, как божество, не чувствовал сей боли,
Скатился без вреда в темничные юдоли,
Где скука, распростря свою ужасну власть,
Предвозвещала всем колодникам напасть;
Там зрелися везде томления и слезы,
И были там на всех колодки и железы;
Там нужных не было для жителей потреб,
Вода их питие, а пища только хлеб,
Не чермновидные стояли тамо ложи,
Висели по стенам циновки и рогожи,
Раздранны рубища — всегдашний их наряд,
И обоняние единый только смрад;
Среди ужасного и скучного толь дома
Не видно никого в них было эконома;
Покойно там не спят и сладко не едят;
Все жители оттоль как будто вон глядят,
Лишенны вольности, напрасно стон теряют,
И своды страшные их стон лишь повторяют;
Их слезы, их слова не внятны никому:
Сей вид ужасен стал Ермию самому.
И се увидел он собор пияниц разных,
Но всех увидел он друг другу сообразных,
Однако ж ямщика багровые черты
Не скрылись и среди ночныя темноты;
Встревоженная кровь от хмеля в нем бродила
И, будто клюква, вся наружу выходила...
Песнь третия
(Отрывки)
«Уже утихло все, и ночь свою завесу
Простерла по всему ближайшему к нам лесу,
Покрыла землю всю и с нею купно нас:
Настал спокойствия желанный всеми час;
Покоилися мы, покоились валдайцы,
И на побоище бродили только зайцы,
И там же на рожках играли пастухи,
А дома нé спали лишь я да петухи;
Которы песнь свою пред курами кричали,
А куры им на то по-курьи отвечали.

      Лишь в дом я только вшел, нашел жену без кос,
А матушку прошиб от ужаса понос:
Она без памяти в избушке пребывала
И с печи в дымовник, как галочка, зевала,
Перебирая всех по памяти святых:
Всех пятниц, семика, сочельников честны́х,
Чтобы обоих нас в сраженьи сохранили
И целых к ней домой с Илюхой возвратили;
Однако ж, по ее не сталося сие:
Отгрызли ухо прочь у дитятка ее,
А с нею и сего рок пущий совершился:
Лишь только вшел я в дом, безмерно устрашился,
Увидя мать мою, лежащую в кути;
Она, увидевши меня, ворчит: „Прости,
Прости, мое дитя, я с светом расстаюся“,—
Она сие ворчит, а я слезами льюся.
Приходит мой и брат с войны окровавлен,
Смерть матерня и вой обеих наших жен
Ко жалости сердца и наши преклонили;
Крепились мы, но ах! и мы, как бабы, взвыли;
Уж тело старое оставила душа,
А тело без души не стоит ни гроша,
Хотя б она была еще и не старуха;
Я плачу, плачет брат, но тот уже без уха.
И трудно было всем узнать его печаль,
Старухи ли ему, иль уха больше жаль;
Потеря наша нам казалась невозвратна,
Притом и мертвая старуха неприятна.
Назавтре отдали мы ей последню честь:
Велели из дому ее скорее несть,
Закутавши сперва холстом в сосновом гробе,
Предати с пением ее земной утробе.
Сим кончилась моя последняя беда.
Потом я выслан был на станцию сюда,
О чем уже тебе я сказывал и прежде.
Но как я зрю себя здесь в дéвичьей одежде,
Того не знаю сам, и кем я занесен
В обитель оную, в число прекрасных жен,
Не знаю, по Христе...» Тут речь перерывает
Начальница и так ему повелевает:
«Когда ты хочешь быть здесь весел и счастлив;
Так ты не должен быть, детинушка, болтлив;
Молчание всего на свете сем дороже:
Со мною у тебя едино будет ложе,
А попросту сказать, единая кровать,
На коей ты со мной здесь будешь ночевать;
Но чтоб сие меж нас хранилось без промашки,
Возьми иголочку, садись и шей рубашки».
В ответ он ей: «О мать! я прямо говорю,
Что шить не мастер я, а только я порю,
Так если у тебя довольно сей работы,
Отдай лишь только мне и буди без заботы:
Я это дело все не мешкав сотворю;
Хоть дюжину рубах я мигом распорю!»
Она увидела, что есть провор в детине.
Немножко побыла еще с ним наеди́не,
Потом оставила в комнáточке его,
Пошла и заперла Елесю одного,
Не давши ни одной узнать о том девице.
И так уже он стал в приятнейшей темнице...

      ...Но наконец уж он наскучил сим житьем,
Хотя доволен был он пищею и всем;
Но Вакх вселил в него уйтить оттоль охоту
И делать на него взложенную работу,
Дабы откупщиков немного пощунять;
А Елисей сие был мастер исполнять.

      Во время сна сея несчастныя старушки
Оставил Елисей постелю и подушки,
Оставил он свои и пóрты и камзол,
Оставил и ее во сне, а сам ушел.

      Лишь только поутру начальница проснулась,
Зевнула и на ту сторонку обернулась,
На коей Елисей возлюбленный лежал,
Ан след уже простыл, любовник убежал.
Подушку хвать рукой, нашла подушку хладну;
Подобно так Тезей оставил Ариадну
И так же изменил любовнице Эней,
Как сделал со своей старушкой Елисей.

      Собрав остаток сил, собрав всю крепость духа,
Сначала думала несчастная старуха,
Что с нею Елисей нарочно пошутил
И что из комнаты он вон не выходил;
Встает и по углам как бешеная рыщет,
По стульям, по столам его руками ищет;
Но, как ни су́ется, Елеси не найдет,
Упала на кровать, вскричала: «Ах, мой свет!
Куда, Елесенька, куда ты отлучился?
И где обманывать людей ты научился,
Что ты и самое меня тем превзошел,
Куда, Елесенька, куда, мой свет, ушел?
Где скрылся от меня и где ты пребываешь?
Или ты у какой негодной обитаешь,
Которая, собой пленив твой нежный взор...»
Старухе между тем хотелося на двор;
Она трепещущей рукою таз достала
И только исполнять свою лишь ну́жду стала,
Узрела на полу и порты и камзол.
«Теперь я чувствую,— вскричала,— сколь ты зол!
Ты пуще мне тоски и бедствия прибавил.
Начто ты порты здесь, начто камзол оставил,
Или на то, чтоб я была обличена?
Не сам ли в том тебя наставил сатана!
Ну, если командир зайдет сюда дозором,
Не скроешь этыя ты рухляди пред взором,
Который ежели захочет примечать!
И что пред ним тогда я буду отвечать?
Не ясная ли мне последует улика?
Хоть как ни рассуждай, напасть моя велика!»
Когда она сие в печали вопиет,
Ан глядь, уж командир к ней в комнату идет;
Она тут затряслась и вдруг оторопела,
Портков схватить с собой с камзолом не успела,
Вскочила на кровать, а тот уже вошел,
Мерещатся ему и порты и камзол;
Приближился потом как бешеный к постеле,
Увидел на полу камзол он в самом деле,
И также видит он лежащие портки.
«О небо! — закричал,— здесь в доме мужики!»
Приспичивает он ее в сем деле тесно,
Кричит: «Живут ли так, моя голубка, честно?
Какой я у тебя увидел здесь мундир,
На то ль над вами здесь поставлен командир,
Чтоб только вы его словами лишь ласкали?
А ночью спать с собой сторонних допускали?
Позору я себе такого не хочу,
Я первую тебя батóжьем укрочу».
Она туда-сюда хвостишком помотала,
Подъехала к нему и тотчас уласкала;
Уже мой командир пред бабою погас,
Утихнул и закис, как будто ячный квас;
Хотя ей постегать он спину и ярился,
Однако ж наконец с старушкой помирился;
Тут не было меж их Гимена и любви
И также пламени в застылой их крови,
Но им и не было большия нужды в этом,
Затем что не зимой сие уж было, летом,
Они между собой спокойствия делят,
Без жару старички друг друга веселят.
Уж стала заживать ее любовна рана,
Когда ей командир стал другом из тирана.
Хотя прошло еще тому не много дней,
Как отбыл от сея Дидоны прочь Эней,
Но оная не так, как прежняя, стенала
И с меньшей жалостью Елесю вспоминала;
Она уже о нем и слышать не могла,
Портки его, камзол в печи своей сожгла,
Когда для пирогов она у ней топилась,
И тем подобною Дидоне учинилась.
<1769>, 1771
Песнь четвертая
(Отрывок)
      Уж Феб чрез зодиак Близняток проезжал,
Когда мой Елисей от бабушки сбежал,
Хотя и редкие из низкой столь породы
Любуются красой приятныя природы,
Но сей, как в малом том Парижце побывал,
Он мыслил инако и инак рассуждал:
Он знал уж, например, что в свете есть амуры,
Что постоянные одни лишь только дуры;
Он знал, как надобно к кокеткам подбегать,
Он знал, как надобно божиться им и лгать;
Когда ж бы побывал в великом он Париже,
Конечно б был еще к дурачеству поближе.
Но шутка ль и в прямом Париже побывать,
Чтоб только на одни безделки позевать
И только высмотреть живущих в оном моды,
Не тщася рассмотреть их прáва и доходы;
Узнать, чем Франция обильна, чем скудна
И без других держав пробудет ли одна?
Какие ремесла, какие в ней науки?
Но ездят щеголи туда не ради скуки.
А если весело там время проводить,
Так должно по домам кофейным походить,
Узнать, в какие дни там зрелища бывают,
Какие и когда кафтаны надевают,
Какие носят там тупеи и виски,
Какие тросточки, какие башмаки,
Какие стеклышки, чулки, манжеты, пряжки,
Чтоб, выехав оттоль, одеться без промашки
И тем под суд себе подобным не попасть,
Умети изъяснить свою бесстыдно страсть,
Вертеться, вздор болтать по самой новой моде,
Какая только есть во ветреном народе,
Подобно и ямщик сим ум свой навострил;
С манерными он сам манерно говорил,
Коль женщина б каким вертушкой ослепилась,
Елеся бы сказал: «Она им зацепилась»,
А если бы он сам за кем таскаться стал,
Он множество бы слов манерных наболтал,
Которые когда б не очень тут приличны,
Так это оттого, что слишком политичны.
И как об нем уж кто теперь ни полагай,
А он теперь совсем ученый попугай.

      Уже пленил свой дух ямщик весны красами,
Пошел ко Питеру не улицей, лесами,
В которых множество росло тогда грибов,
И он бы набрал их хоть десять коробов;
Но не было при нем и маленькой плетюшки,
Затем что наскоро он отбыл от старушки,
Оставя у нее и собственный убор;
Он и́дет, веселя природою свой взор,
А солнце уж тогда с полудни своротило
И луч умеренный на землю ниспустило,
И так уж ямщика не очень больно жгло,
Там воды ясные, как чистое стекло,
Между зелеными кустами извиваясь,
То инде меж собой в един ручей сливаясь,
Как сонные в брегах излучистых текли
И образ над собой стоящих древ влекли,
И роза и нарцисс себя в них также зрели;
Там слышатся везде пастушески свирели,
Которы стерегли овечек от зверей;
Там также слышался приятный соловей,
Который, пленник став прекрасныя Венеры,
Высвистывал любовь чрез разные манеры;
Тут стука не было от дятловых носов,
И также не было там филинов, ни сов;
Казалось, что тут вся природа отдыхала;
Одна лишь горлица о милом воздыхала,
Которого в тот день лишилася она;
Елеся молвил тут: «Вот так моя жена,
Я думаю, меня теперь воспоминает,
И будто горлица, о мне она стенает,
Хотя она без кос, но мне она мила»,—
Такую мысль ему та птица родила.
Он лег на бережок под ветвия зелены,
Желая тем свои спокоить томны члены,
Возлег и скоро он на нем тогда заснул;
Но криком женским быв встревожен, воспрянул,
И се увидел он сквозь связь кустов сплетенну,
Бегущу женщину к нему окровавленну;
Она была собой изрядныя красы;
Расстеганная грудь, растрепанны власы
Довольно бедствия ее предвозвещали;
И долго размышлять его не допущали;
Потом ямщик узрел бегущих двух мужчин
И уж касается одежд ее один,
Другой кричит: «Постой! от нас ты не избудешь
И нашей жертвою сей день, конечно, будешь».
Тогда Елеся, быв подвигнутый на гнев,
Стал легок, яко конь, а силен, яко лев:
Встает и, бывши сам невидим, нападает.
Подобно как орел на птицу налетает,
И вдруг озорнику такой влепил удар,
Что разом кинуло в озноб его и в жар;
Другому дал тычка в живот своим коленом,
От коего он пал, как будто бит поленом;
Потом ударов им десяток рассовал;
Хотя он не был врач и также коновал,
Но выпустил из них немало лишней крови.
Подбил им обои́м глаза, скулы́ и брови.
Но как он их щелкáл, сам быв им невидим,
Чрез что помстилося буянам обои́м,
Что будто подрались они с собою сами;
Схватилися, и ну меняться волосами,
Друг друга в рыло бьют и тычут по носкам;
Досталося щекам, затылкам и вискам;
То вдруг расскочатся, то вдруг опять сопрутся,
Как будто петухи задорные дерутся;
Так бились меж собой сии озорники:
Трещат их волосы, кафтаны, кушаки.
Я мню и о тебе, исподняя одежда.
Что и тебе спастись худа была надежда...
Песнь пятая
      О муза! умились теперь ты надо мною,
Расстанься хоть на час с превыспренней страною;
Накинь мантилию, насунь ты башмаки,
Восстани и ко мне на помощь притеки.
Не школьник у тебя об этом просит спасский,
Но требует ее себе певец парнасский,
Который завсегда с тобой в союзе жил
И со усердием сестрáм твоим служил.
И се я слышу глас с ее высока трона:
«Послала я к тебе давно уже Скаррона;
Итак, не льстись теперь на помощь ты мою,
Я битву Чесмскую с Херасковым пою:
Он, мною восприняв настроенную лиру,
Гласит преславную сию победу миру;
Я ныне действую сама его пером,
И из-под рук его исходит важный гром;
Но ежели и ты сим жаром воспылаешь
И петь оружие России пожелаешь,
Тогда сама к тебе на помощь притеку
И всех подвижников деянья изреку».
О муза! лишь всели ты жар в меня сердечный,
Прейдет через меня то в роды бесконечны.
Приди и ободри охоту ты мою,
Тогда на лире я песнь нову воспою.

      А ныне паки я гудочек мой приемлю,
И паки голосу певца Скаррона внемлю,
Уже он мысль мою вослед себе влечет,
Уже и слог его здесь паки потечет.

      Лишь только Елисей до погреба доскребся,
Уже он заживо в могиле сей погребся;
Хотя и заперт был он павловским замком,
Но он его сразил с пробоев кулаком
И смелою рукой решетку отворяет,
Нисходит в хлябь сию, и тамо озирает
Расставлены везде бочонки по стенам,
Там склянки видит он, бутылки видит там,
Он видит бочки там с вином сороковые,
Любуется, узря предметы таковые,
Летает, как сокóл над стадом робких птиц,
Он видит лебедей, и галок, и синиц.
Лишь к первой он тогда бутылке прилетает,
Уж первую ее в объятия хватает,
Как глазом мгнуть, так он затычку ототкнул
И в три глотка сию он пташку проглонул;
Потом придвинулся к большой он самой бочке,
Откупорил и рот приставил к средней точке,
Из коея вино текло ему в гортань.
Елесенька, уймись, опомнись, перестань:
Ведь бочка не мала, тебя с нее раздует.
Но он сосет, речей как будто и не чует.
Он после сказывал, и если он не лгал,
Что будто бы ему сам Вакх в том помогал,
Который со своей тут свитою явился
И обще с ним над сей работою трудился;
Что будто сам Силен бутылки оттыкал
И будто сам из них вино в себя глотал;
Что духи Вакховы мертвецки были пьяни,
Кормилица и все вино тянули няни.
Какой тогда всему был погребу разгром,
Клокочут скляницы, бутылки все вверх дном,
Трещат все обручи, вино из бочек льется,
И в них ни капельки его не остается.
Уже окончен был преславный этот труд,
Ушли из погреба, оставя винный пруд.
А откупщик, сего не ведая разгрома,
Покоится среди разграбленного дома;
Но только лишь с своей постели он восстал,
Работника, как пса, к себе он присвистал
И тотчас, оного к старухе посылает,
С которой гнать чертей вон и́з дома желает;
Такая-то ему пришла на мысли пыль!

      Уже сия идет, опершись на костыль,
Имея при себе бобы, коренья, травы
И многие при том волшебные приправы.
Громовы стрелки тут, иссохлы пауки,
Тут пальцы чертовы, святóшны угольки,
Которых у нее в мешке с собой немало;
И в сем-то знанье сей Медеи состояло.

      Лишь только в дом она ступила чрез порог,
Повергла на скамье чиненой свой пирог,
В котором были все волшебные приборы,
Бобы и прочие тому подобны вздоры.

      Уже мой откупщик навстречу к ней течет,
И с благочинием он бабушке речет:
«Помилуй, бабушка! на нынешней неделе
Всем домом у меня здесь черти овладели;
Вчера меня один из бани выгнал вон,
Другой нанес жене ужасный самый сон,
Сие случилося прошедшей самой ночи,
Помилуй ты меня, а мне не стало мочи!»
Лишь он сие изрек, ан ключник прибежал,
Который был в слезах и с ужаса дрожал:
О бывшей в погребе беде ему доносит.
Купец, рехнувшися, попа в безумстве просит,
Дабы ему в своих грехах не умереть
И вечно во огне гееннском не гореть.
О подлая душа! к чему ты приступаешь?
И сею ли ценой ты небо покупаешь?
Когда обиженны тобою сироты́
На оное гласят, чтоб был в аде ты,
Такое ли тебе довлеет покаянье?
Да будет ад твой дом и мука воздаянье.
Сперва обиженным ты щедро заплати
И после прямо в рай на крыльях тех лети,
Которые туда честны́х людей возносят,
А на тебя тобой обиженные просят.

      Но наконец его оставил смертный страх,
Опомнился купец у бабушки в руках
И просит, чтоб она ему поворожила,
Откуда истекла сих бед ужасна жила.
Старушка говорит на то ему в ответ:
«О дитятко мое! лихих людей не нет;
Я знаю, что тебе злодеи то помстили
И это на тебя по ветру напустили:
Я все тебе сие на деле покажу,
Бобами разведу, и это отхожу;
Не станут больше здесь водиться в доме черти;
Я выгоню их вон иль всех побью до смерти.
Третьéва дни меня просил один рифмач,
Дабы я испекла такой ему калач,
Который бы отшиб к стихам ему охоту;
И я с успехом ту исполнила работу:
Лишь только он рожок в желудок пропустил,
С рожком свою к стихам охоту проглотил,
И ныне больше сим дурачеством не дышит,
Хотя не щегольски ж, да прозою он пишет.
О, если бы сему подобны рифмачи
Почаще кушали такие калачи,
Конечно б петь стихи охоту потеряли
И слуха нежного других не оскорбляли.
Другой меня просил, чтоб был он стиходей,—
Он съел лишь корешок по милости моей,
С тех пор спознался он и с небом вдруг, и с адом
И пишет множество стихов, дурным лишь складом,
Однако ж кажется хорошим для него;
Мне это сотворить не стоит ничего.
Пропажа ли в дому какая где случится,
Иль старый вздумает за девкой волочиться,—
Не празден никогда бывал еще мой труд.
Купцы, подьячие со всех сторон бредут:
Одни, что будут ли на их товары падки,
Другие — выйдет ли указ, чтоб брать им взятки;
Я всем с охотою бобами развожу
И никому из них неправду не скажу.
Вчерась лишь одному врачу я отгадала,
Что скоро свет его почтет за коновала;
То предвещание немедленно сбылось,
Сегодня в городе повсюду разнеслось,
Что от лечбы его большая людям трата,—
И так он сделался палач из Иппократа.
А если пьяница, хотя бы он какой,
Я страсть с него сию снимаю как рукой!»
Тут всю свою болезнь купец позабывает
И речь старушкину своею прерывает:
«Помилуй, бабушка, не делай ты сего,
Чрез это есть ущерб дохода моего,
И эдак откупы мне будет брать несходно;
А вот бы для меня что было лишь угодно:
Чтоб пьяницами весь соделался народ,
Чрез что ты сделаешь великий мне доход».
Тут бабушка ему: «Я это разумею,
Но делать, дитятко, я худо не умею».
На то ей откупщик: «Так слушай же, мой свет,
Не надобен такой мне вредный твой совет,
Когда пияниц ты от пьянства отвращаешь,
Так сим против меня ты чернь всю возмущаешь.
А мне лишь надобно, чтоб больше шло вина,
Так мне твоя теперь и помощь не нужна,
Не верю, как тебе, я бахарю такому;
Возьми свои бобы и ну скоряй из дому,
Доколе я тебя батóжьем не взварил».
Се тако откупщик во гневе говорил,
А та, как ласточка, из дому полетела
И множество чертей наслать к нему хотела,
Которые к нему, как галки, налетят,
И весь его припас и выпьют и съедят,
За что купец велел нагреть старухе уши.
Се так поссорились тогда две подлы ду́ши!

      Когда уже ямщик сей дом вина лишил,
Ушел и погреба другие пустошил,
Тогда Зевес другим богам сие вещает:
«Вы зрите, как ямщик купцов опустошает,
И если я теперь им помощи не дам,
Так сильного руке бессильных я предам;
Вещайте вы: что мне творить бы с ним довлело?»
Тут все собрание, как море восшумело,
И шум сей был меж их поболее часá,
Потом ударились все в разны голоса;
Однако ж все они хоть разно рассуждали,
Но все его за то согласно осуждали.
Тогда отец богов сию предпринял речь:
«По-вашему, его, я вижу, должно сжечь;
Но я не соглашусь казнить его столь строго,
Понеже шалунов таких на свете много,
И если мне теперь их жизни всех лишить,
Так должен я почти весь свет опустошить.
Когда б и я, как вы, был мыслей столь нестройных,
Побил бы множество я тварей недостойных,
Которые собой лишь землю тяготят;
И первых бы с нее льстецов я свергнул в ад,
Жестокосердых всех и всех неблагодарных,
Неправедных судей, воров, друзей коварных;
Потом не миновал и тех бы мой указ,
Которые ползут без спросу на Парнас.
Помыслите же вы, чему я свет подвергну,
Когда я тварей сих в дно адово низвергну?
Послушайте меня: оставим месть сию,
Я время каждому исправиться даю.
Не столько виноват ямщик, как вам он зрится,
Так ныне и́нако он мною усмирится;
Чрез два дни у «Руки» кулачный будет бой,
Где будет воевать сей новый наш герой;
Он многих там бойцов ужасно завоюет,
За братскую любовь носки им всем рассует,
И се какой ему предел я положил:
Хочу, чтоб он один за нескольких служил;
Вы у́зрите, чего сей будет муж достоин.
Он был худой ямщик, а будет добрый воин».
Сие Зевес богам со важностью сказал
И всем разъехаться им в домы приказал.
Когда бы смертные все тако помышляли,
Дабы по склонности к делам определяли,
Тогда бы, может быть, негодный самый врач
Престал людей лечить и добрый был палач;
Судья, который дел совсем не понимает
И только за сукном лишь место занимает,
Он мог бы лучше быть, когда б он был кузнец.
Приемлют за сребро ошибкой и свинец.
Бывает добрый муж — худой единоборец,
Порядочный дьячок — прескверный стихотворец.
Итак, когда бы всяк в степéнь свою попал,
Давно б в невежестве уж свет не утопал.

      Уже настал тот день, стал слышен рев медвежий.
На рев сей собралось премножество невежей,
Стекается к «Руке» со всех сторон народ,
Там множество крестьян, приказных и господ;
Одни между собой идут туда сражаться,
Другие травлею медвежьей забавляться.
О утешение! от скуки позевать,
Как псы невинного там зверя будут рвать,
Иль над подобными глумиться дураками,
Как рыцарствуют, бьясь взаимно кулаками.
Там несогласие стоит уже давно,
И злоба там бойцам разносит всем вино,
Невежество над всем там власть свою имеет,
И мудрость в сих местах явиться не посмеет.

      Уже к сражению стояли две стены,
И славные бойцы вином напоены,
Которые сию забаву составляли,
Вытягивалися и руки поправляли;
Один снимал с себя и шапку, и кушак,
Другой навастривал на ближнего кулак,
Иной, до пояса спустя свою рубашку,
Примеривался, как идти ему вразмашку
И как сопернику за братскую любовь
Спустити из носу его излишню кровь
Или на личике фонарь кому поставить,
Чем мог бы всех на то смотрящих позабавить.

      Меж тем Зевес окно в зените отворил
И тако всем тогда бессмертным говорил:
«Да будет, боги, вам сие известно ныне:
Выглядывать отсель льзя богу и богине,
Как некогда со мной вы зрели с сих же стран
На битвы страшные меж греков и троян;
Но вы меня тогда нередко облыгали,
Украдкой обои́м народам помогали.
А ныне, ежели кто пóмочь дать дерзнет,
Тот гнева моего никак не ускользнет.
Помощник целый год, как гладный пес, порыщет,
Ни в банях, ни в тюрьмáх убежища не сыщет;
Хотя бы посреде он скрылся кабака,
И там велю ему натыкать я бока,
Доколе не пройдет сие урочно время.
Как хочете, а вы не суйтесь в это стремя».
Тогда они свои потупили глаза,
И ждали, как сия минует их гроза,
Смирнехонько вокруг Зевеса все сидели
И только как сычи в окошечко глядели.
И се настал уже жестокой битвы час:
Сначала стал меж их ребячий слышен глас,
И в воздух раздались нестройные их крики,
А это было тут в подобие музыки.
Как туча, помрачив чистейший оризонт,
Облегшись тягостью своей на тихий понт,
Ужасной бурею на влагу лишь подует,
Престанет тишина и море возбунтует,
Потом ударит гром из темных облаков,—
Подобный оному стал стук от кулаков,
И с пыли облака густые вверх виются,
Удары громкие по рожам раздаются,
Лиется из носов кровавая река,
Побои чувствуют и спины и бока,
И от ударов сих исходят разны звоны;
Разносятся везде пощечин миллионы.
Один соперника там рéзнул под живот,
И после сам лежит, повержен, яко скот;
Другой сперва пошел на чистую размашку,
Нацелил прямо в нос; но, сделавши промашку,
Отверз свободный путь другого кулакам,
А тот, как по торгу́, гуляет по щекам.
Иной тут под глаза очки другому ставит,
Иной соперника, схватя за горло, давит,
Иному сделали лепешку из лица,
А он пошел в кабак и, выпив там винца,
Со прежней бодростью на битву устремился
И лучше прежнего сквозь стену проломился.

      Се тако билися безмозглы мужики:
С одной страны купцы, с другия ямщики,
Как вдруг с купеческой страны герой выходит
И спорника себе меж всеми не находит.
Подобно яко лев, расторгнув свой запор,
Рыкáет и бежит, бросая жадный взор,
Ко стаду робкому пасущейся скотины
В средине мягких трав прохладныя долины,
Где бедненький его увидя пастушок,
Из рук трепещущих повергнув посошок,
Единым бегствием живот свой избавляет,
А стадо хищнику на добычь оставляет.
Так новый сей Аякс, иль паче Диомид,
Имея на челе своем геройский вид,
Вломился и дели́т кулачные удары:
Побегли ямщики, как робкие татары,
Когда на их полях блеснул российский меч,—
Так дóлжны ямщики тогда все были бечь...
Но слог сей кудреват и здесь не очень кстати,
Не попросту ль сказать, они должны бежати,
А грозный тот герой, как коршун, в них летит
И кулаками их, бегущих, тяготит.
Смутились все, как прах пред тучи грозной зраком:
Один падет стремглав, другой ползет там раком,
А третий, как медведь пораненный, рычит,
Четвертый, яко бык ударенный, мычит.
О бой, ужасный бой! без всякия корысти,
Ни силы конские, ни мужеские лысти
Не могут быстроты геройския сдержать...
Все хочется словам высоким подражать.
Уймися, мой гудок, ведь ты гудишь лишь вздоры,
Так надобно ль тебе высоких слов наборы?
Посредственная речь тебе теперь нужна,
И чтобы не была надута, ни нежна;
Ступай своим путем, последуя Скаррону,
Скорее, может быть, достанешь ту корону,
Которую певцам парнасский бог дает.

      Герой купеческий ямских героев бьет
И нумерит им всем на задницах пашпóрты,
Трещат на ямщиках рубашки там и порты.
Все думали, что он в руках несет перун
И что он даст бойцам последний карачун,
Но вдруг лишился бой сего ужасна вида,
Когда пришел герой под сению Эгида,
Сокрытый им от всех смотрителей очей,—
То был под шапкою своею Елисей;
Не видим никому, он бой переменяет,
Смутил в единый час купцов и прогоняет,
Трясется от него их твердая стена,
А он на них кладет кровавы знамена.
От кулаков его все нáрозно деля́тся,
Не сотни перед ним, но тысящи валятся!
Победа к ямщикам прешла в единый миг,
И Елисей уже бойца того достиг,
Который воевал как черт меж ямщиками:
Уже разит его Елеська кулаками.
И множество ему тычков в глаза влепил,
Которыми его разбил и заслепил;
Свалился, яко дуб, секирою подсечен,
Лежит, Елесею разбит и изувечен;
Трикраты он себя с песку приподымал,
Трикраты на него он паки упадал,
И наконец на нем лежит и чуть-чуть дышит
И Елисееву победу тамо пишет,
А попросту песок он задницей чертил,
Но встать с него в себе он сил не находил.
Движенья таковы всех к жалости подвигли,
Товарищи его тотчас к нему достигли,
Полмертвого бойца в кабак перенесли
И там ему вина на гривну поднесли,
Которым дух его ослабший ободрили
И паки тем ему дыханье возвратили.

      Исправился купец, идет из кабака,
Вторично он в бою попал на ямщика;
Тут паки на него насунулся Елеся,
И паки, раз ему десятка два отвеся,
Сильнее прежнего он дал ему толчок,
Он паки задницей повергся на песок;
Но так уже ямщик купца туда запрятал,
Что весь седалища в нем образ напечатал,
И сказывают все, кто ходит в тот кабак,
Что будто и поднесь в песке тот виден знак.
Ямщик, сразя его, разить всех начал встречных,
Умножа за собой подбитых и увечных,
Загнал в трущобу всех купеческих повес,
И словом, он тогда был храбр, как Ахиллес.
Но можно ли кому с свирепым спорить роком!
Не знаю, кто с него сшиб шапку ненароком,
А он с открытою главою стал, как рак.
Хотел было бежать с побоища в кабак,
Но тут его свои, бегущего, схватили,
Свели во свой приказ и на цепь посадили.
Сбылася истина Зевесовых речей —
Елесеньке весь лоб подбрили до ушей;
Какой бы это знак, куда Елесю рядят,
Неу́жели его и впрямь во службу ладят?
Увы, то истина! был сделан приговор:
«Елеська как беглец, а может быть, и вор,
Который никакой не нес мирския платы,
Сведен в военную и отдан там в солдаты».

 КОММЕНТАРИИ 
      Елисей, или Раздраженный Вакх. Впервые — отдельное издание (СПб., 1771). В рукописи поэма была известна уже в 1769 году. Печатается (в отрывках) по изданию: Майков В. Избр. произв. / Вступ. ст., подгот. текста и примеч. А. В. Западова. — М.; Л., 1966 (Библиотека поэта. Большая серия).
      К читателю. Обращение «К читателю» было написано самим Майковым.
      Преогромное предисловие. — Имеется в виду пространное (на 14 страницах) «предуведомление» русского поэта В. П. Петрова к выполненному им переводу «Энеиды» Вергилия в книге «Еней, героическая поэма Публия Вергилия Марона. Переведена с латинского Васильем Петровым» (СПб., 1770).
      Поклепал. —  «Клепать всякого смело можно, знавши, что в таком поклепе никого на очную ставку не позовут» (примечание Майкова).
      Лягушка... равна с быком не будет. Намек на В. П. Петрова, пытавшегося соперничать в своих одах с Ломоносовым.
      Содержание поэмы. Краткое прозаическое изложение поэмы написано самим Майковым.
      Вакх (или Дионис) — бог плодородия, виноградарства и земледелия в греческой мифологии. Соответствует Бáхусу у римлян.
      Откупщики — люди, получившие от государства право на временное владение, пользование чем-либо или монопольную продажу чего-либо. В поэме Майкова имеются в виду прежде всего откупщики, торговавшие спиртными напитками и наживавшие огромные состояния.
      Чумак — продавец в кабаке, прислужник целовальника в питейном доме. На Украине чумаками называли также перевозчиков каких-либо товаров на лошадях или волах.
      Зевес — Зевс, верховный бог в греческой мифологии. Соответствует Юпитеру у римлян.
      Церера — богиня плодородия и земледелия в римской мифологии.
      Ермий — Гермес, вестник богов, бог торговли, воровства, покровитель путешественников в греческой мифологии. Соответствует Меркурию у римлян.
      Калинкинский дом — прядильный двор в Петербурге, который в то время служил исправительным заведением для женщин легкого поведения.
      Зимогорцы и валдайцы — жители почтовых станций Зимогорье и Валдай, расположенных на почтовом тракте Петербург — Москва. Отличались распущенностью нравов.
      Реестр — список.
      Паки — снова, вновь, опять.
      Силéн — в греческой мифологии воспитатель Диониса. На всех картинах изображался вечно пьяным.
      Домовóй — в восточнославянской мифологии дух дома. Представлялся в виде человека, часто на одно лицо с хозяином дома или как старик с лицом, покрытым белой шерстью.
      Ворожея́ — гадалка, знахарка.
Песнь первая
      Пою стаканов звук, пою того героя... Здесь пародируется начало эпических поэм Гомера «Илиада» и Вергилия «Энеида». Последняя (в переводе В. Петрова) начиналась словами: «Пою оружий звук и подвиги героя».
      Яры́га — низший служитель полиции. Употребляется также в значении «мошенник», «пьяница».
      Повеждь — поведай.
      Ков — козни, злоумышление, заговор; оковы.
      А ты, о душечка, возлюбленный Скаррон!.. — Здесь Майков имеет в виду не французского поэта Поля Скаррона, автора «Перелицованной Энеиды», а русского поэта И. С. Баркова, автора оды «Приапу» (а также нескольких эротических произведений).
      Прия́п — Приап. В греческой мифологии бог плодородия, покровитель виноделия.
      Гудок — старинный народный музыкальный инструмент в виде трехструнной скрипки, которым пользовались скоморохи.
      Нептун — в римской мифологии бог морей.
      Против Семеновских слобод последней роты... — Казармы лейб-гвардии Семеновского полка располагались на окраине Петербурга. Неподалеку находилась Ямская слобода, где селились ямщики.
      Тычок — кабак на Московской дороге.
      Юнóна — богиня брака и семьи в римской мифологии, жена Юпитера (Зевса).
      Пари́д — Парис, сын троянского царя Приама, похитивший с помощью Афродиты Елену, жену спартанского царя Менелая, из-за чего началась Троянская война.
      Алкинóя — женщина, превращенная Дионисом (Вакхом) в летучую мышь в наказание за неуважение к празднествам в его честь (вакханалиям).
      Пентей — царь Фив, пытавшийся запретить вакханалии. За эту попытку был растерзан вакханками, среди которых была его собственная мать.
      Роспуски — длинные дроги или сани без кузова, приспособленные для перевозки бревен, досок и т. п.
      Сырная неделя — масленица.
      Волжаный кнут — кнут из прутьев волжанки, мелкой ивы, растущей по берегам Волги.
      Под воздухом простер свой ход веселый чистым, // Поехал, как Нептун, по вод верхам пенистым. — Здесь Майков пародирует строки из первой песни «Энеиды» в переводе В. Петрова, где были такие строки: «Под воздухом простер поезд веселый чистым, // Стремя коней полет по вод хребтам пенистым».
      ...Школьному напеву подражаю... — Имеется в виду подражание поэзии В. Петрова, который учился, а позднее преподавал в Славяно-греко-латинской академии.
      …Единого из них вмещает днесь Парнас... — Речь идет о Ломоносове, умершем в 1765 году. Днесь — сегодня.
      Созижду — создам, сотворю.
      Лани́ты — щеки.
      Зарделы — зардевшиеся.
      Алты́н — старинная русская монета в 3 копейки.
      Противу прать меня — идти против меня.
      Купно — вместе, одновременно.
Песнь вторая
      Капрал — первый унтер-офицерский чин в русской армии XVIII века.
      Сделал жох — перевернулся.
      Таврó — выжженное клеймо.
      Чермновидные... ложи — постели, застланные дорогими красными тканями.
Песнь третия
      Семи́к — народный праздник, справляемый на седьмой неделе после Пасхи.
      Сочельник — день перед праздником Рождества Христова.
      Куть — угол избы, наискось от «красного угла».
      Тезей (или Тесей) — афинский царь, легендарный герой древности.
      Ариадна — дочь Миноса и Парсифаи. Помогла Тезею выбраться из лабиринта при помощи клубка ниток. Отсюда выражение «нить Ариадны».
      …И так же изменил любовнице Эней... — Эней — главный герой «Энеиды» Вергилия. Эней тайно покинул влюбившуюся в него карфагенскую царицу Дидону, после чего та сожгла себя на костре, заколовшись мечом.
      Гимéн (или Гименей) — бог брака в греческой и римской мифологии.
Песнь четвертая
      Уж Феб чрез зодиак Близняток проезжал... — Феб — Аполлон, бог солнца и света, покровитель искусств. Имеется в виду май месяц, когда солнце проходит через созвездие Близнецов.
Песнь пятая
      Мантилия — накидка.
      Школьник... спасский. — Имеется в виду поэт В. Петров.
      …Я битву Чесмскую с Херасковым пою... — Имеется в виду поэма М. М. Хераскова «Чесменский бой» (1771), посвященная морскому сражению 1770 года при Чесме.
      …Хотя и заперт был он павловским замком... — Село Павлово в Нижегородской губернии славилось производившимися там замками и другими металлическими изделиями.
      Медéя — в греческой мифологии волшебница, дочь царя Колхиды, которая помогла Язону добыть в Колхиде золотое руно.
      Иппокрáт — Гиппократ (ок. 460 — ок. 370 до н. э.), знаменитый врач древности.
      Бáхарь — рассказчик, балагур, краснобай, сказочник (от глагола «баять» — говорить, рассказывать).
      …Чрез два дни у «Руки» кулачный будет бой... — «Рука» — петербургская харчевня у заставы на дороге в Москву. Обычно около нее происходили кулачные бои, собиравшие множество зрителей.
      Аякс — герой Троянской войны, победивший в поединке Гектора.
      Диоми́д (или Диомед) — герой Троянской войны, пользовавшийся покровительством Афины. Во время одного из боев с троянцами ранил богиню Афродиту, спасшую от гибели Энея.
      Перу́н — гром, молния.
      Карачу́н — смерть, гибель, конец.
      Эгид (Эгида) — щит Зевса и Афины, на котором была изображена голова Горгоны, наводившая ужас на врагов.
      Нарозно — порознь, в разные стороны.
      Гривна — гривенник, десять копеек.

 
1 Каков г. Сумароков и ему подобные. — Примеч. В. И. Майкова.
