ИЗ АРХИВА

Горькому

Сильный! Ты пришел со дна,
Ты пришел со дна глубокого, чудовищного, мутного.
Мир твой — пропасть, светлый мир мой — вышина,
Тишь забвенья,
Прелесть тучек, измененность их движенья
Поминутного.

Мир твой — яростный протест,
Возмущенье,
Крик ума, неправосудьем долгим скованного.
Мир мой — сладкий сон невест,
Чары леса, тишь лесных безлюдных мест,
Сон колодца зачарованного.

Горький! Ты пришел со дна,
Но душою возмущенной любишь нежное, утонченное.
В нашей жизни — скорбь одна:
Мы возжаждали величья, видя бледное кругом, незаконченное.

Ты, томясь во мгле страстей,
В тайне сердца любишь грезы, сны лесные в их пленительности.
Я тоскую без людей
И томлюсь душой моей
В этой мирной, в этой мерной упоительности.

Декабрь 1901 

Снежный лик

Памяти Блока

Крутилась пушистая вьюга,
Он шел, не боясь ничего.
От Севера шел он до Юга,
Но Север скучал без него.

И кликнули в воздух метели,
До волчьих приземившись ям.
И снежные птицы летели
Вернуть его снежным полям.

Кружились снежистые лики,
Был в саван весь город одет.
И вихри, безумны и дики,
Роняли мерцанья примет.

В зловещих полночных хоромах
Он пил золотое вино.
К отстою терзаний знакомых
Вело обнаженное дно.

Кружился он в пляске повторной,
В багряном свиданьи сердец.
И в сказке напевно-узорной
Острийный змеился конец.

Снежистые пчелы летели,
Мерцал серебристый полет.
И лилии лунно глядели,
И был в них отравленный мед.

Крутясь, все напевы упали
На снежный обветренный скат.
И в перстне, в заветном опале,
Зажегся кровавый гранат.

Зажженный, светился, молился,
Истаял с оснеженной тьмой.
И с Млечной Дорогою слился
Изгнанник, пришедший домой.

Пряжа

Рукой, привыкшей, нежа гладь,
Распутывать узлы и нити,
Душой, привыкшей долго ждать
Несущих легкий звон наитий, —

Я ткани черные пряду,
И только ночь — моя основа,
И лишь падучую звезду
Могу вплетать я в мрак покрова.

Кому же черный мой покров,
Где лоснится, чуть зыбясь, алость
Из всех сожженных вечеров,
Из всех часов, чей ход — усталость?

О чем поет мой тихий звон,
Гласящий мне, что нет стремлений,
Что только ночь и только сон
Спасение от утомлений?

Далеко от бесцветных мест,
Крещенных именем Европы,
Горит на небе Южный Крест,
Змеиные на Море тропы.

Обломки храмов, где Луну
Впускали в тайное оконце,
И где, взойдя на вышину,
Жрецы кропили кровью Солнце.

Я в далях чисел, где-то там,
Где было все в сомкнутой связи,
По угасающим мечтам
Плыву в слабеющем рассказе.

Закрыв глаза, в полубреду,
Лунатик, чары лунной чаю,
И, мраков черных взяв, пряду
Густую ночь, где звезды с краю.

Москва
(Отрывок)

Я помню... Маленькие руки,
Смешные, и мои притом,
Раскрыли очень старый том.
«Москва... как много в этом звуке...» —
Ребенок прочитал, дивясь, —
Он слов не понял в этот час.

«Москва... как много в этом звуке
Для сердца русского...» Опять
Поет старинная печать.
Тут слово первое науки,
Но мне неведомой. Тут — знак,
А смысл понять нельзя никак.

Зачем Москва? Но я в деревне,
В моей, рожден, люблю ее.
В ней мать, отец, в ней все мое.
Подобна сказочной царевне
Любая бабочка в саду.
Здесь всю Россию я найду.

Так я шептал, — внемлите, внуки
Мои, от дочери моей, —
Дивясь, шептал на утре дней:
«Москва! Так много в этом звуке?»
А ею жил. И ей живу.
Люблю, как лучший звук, Москву!

Lacanau — Océan — Gironde
28 октября 1926 

Из цикла «В России»

1

ЛИШЬ С НЕЙ

Я был в России. Грачи кричали.
Весна дышала в мое лицо.
Зачем так много в тебе печали?
Нас обвенчали. Храни кольцо.

Я был повсюду. Опять в России.
Опять тоскую. И снова нем.
Поля седые. Поля родные.
Я к вам вернулся. Зачем? Зачем?

Кто хочет жертвы? Ее несу я.
Кто хочет крови? Мою пролей.
Но дай мне счастья и поцелуя.
Хоть на мгновенье. Лишь с ней. С моей.

2

ПРОЩАНИЕ

Меня встречали. Меня венчали.
Сердца горели среди цветов.
Зачем так много во мне печали?
Обвенчан с грустью на ряд годов.

Сам говорил я, что светлым богом,
Что ярким солнцем возможно быть.
Я пел влюбленный. Я шел чертогом.
Учило сердце любовь любить.

Но свет мой светит сквозь мглу страданья.
Мне вновь дорога в далекий край.
Прости. Так должно. Когда свиданье?
Я сам не знаю. Теперь — прощай.

Заветная рифма

Не Пушкин, за ямбами певший хореи,
            Легчайший стиха образец, 
Не Фет, иссекавший в напевах камеи,
            Усладу пронзенных сердец, 
Не Тютчев, понявший созвучия шума,
            Что Хаос родит по ночам, 
Не Лермонтов — весь многозвездная дума,
            Порыв, обращенный к мечам, 
Не тот многомудрый, в словах меткострельный,
            Кем был Баратынский для нас, — 
Меня научили науке свирельной,
            Гранили мой светлый алмаз. 
Хореи и ямбы с их звуком коротким
            Я слышал в журчанье ручьев, 
И голубь своим воркованием кротким
            Учил меня музыке слов. 
Качаясь под ветром, как в пляске, как в страхе,
            Плакучие ветви берез 
Мне дали певучий размер амфибрахий, —
            В нем вальс улетающих грез. 
И дактиль я в звоне ловил колокольном,
            И в марше солдат — анапест. 
Напевный мой опыт был с детства невольным,
            Как нежность на лике невест. 
В саду, где светили бессмертные зори
            Счастливых младенческих дней, 
От липы до липы, в обветренном хоре
            Качались шуршанья ветвей. 
Близ нивы беседовал сам я с собою
            И видел в колосьях намек, 
И рифмою чудился мне голубою
            Среди желтизны василек. 
В горячем июле, в пробегах безгласных
            Качавших полнеба зарниц, 
Читал я сказанья о странах прекрасных,
            Где райских увижу я птиц. 
В звучанье ли долгом пастушьего рога,
            В громах ли — всё звонче, светлей — 
Мне слышались, снились напев и дорога, —
            И я полюбил журавлей. 
Свершилось. Дорога моя беспредельна.
            Певучие — песни мои. 
Хваленье, что пели вы мне колыбельно,
            В далекой деревне ручьи. 
Быть может, дадутся другому удачи
            Полней и светлей, чем моя. 
Но мир облетел я. И как же иначе
            Крылатым ответил бы я? 
Я видел всю Землю от края до края —
            Но сердцу всех сказок милей, 
Как в детстве, та рифма моя голубая
            Широкошумящих полей. 

Шатэлейон
3 июля 1924 


