КНИГА  ДЕВЯТАЯ

ПАСТУХ 

У Саввы, Пастуха (он барских пас овец), 
Вдруг убывать овечки стали. 
Наш молодец 
В кручине и печали: 
Всем плачется и распускает толк,
Что страшный показался волк, 
Что начал он овец таскать из стада
И беспощадно их дерет. 
«И не диковина, — твердит народ, — 
Какая от волков овцам пощада!»
Вот волка стали стеречи́.
Но отчего ж у Саввушки в печи 
То щи с бараниной, то бок бараний с кашей?
(Из поваренков, за грехи, 
В деревню он был сослан в пастухи:
Так кухня у него немножко схожа с нашей.) 
За волком поиски; клянет его весь свет;
Обшарили весь лес — а волка следу нет. 
Друзья! Пустой ваш труд: на волка только слава,
А ест овец-то — Савва. 
БЕЛКА 

В деревне, в праздник, под окном
Помещичьих хорóм, 
Народ толпился: 
На Белку в колесе зевал он и дивился.
Вблизи с березы ей дивился тоже Дрозд:
Так бегала она, что лапки лишь мелькали
И раздувался пышный хвост. 
«Землячка старая, — спросил тут Дрозд, — 
нельзя ли
Сказать, что делаешь ты здесь?» — 
«Ох, милый друг! тружусь день весь:
Я по делам гонцом у барина большого;
Ну, некогда ни пить, ни есть, 
Ни даже духу перевесть». 
И Белка в колесе бежать пустилась снова. 
«Да, — улетая, Дрозд сказал, — то ясно мне,
Что ты бежишь — а всё на том же ты окне». 
 
Посмотришь на дельца иного: 
Хлопочет, мечется, ему дивятся все;
Он, кажется, из кожи рвется, 
Да только все вперед не подается,
Как Белка в колесе. 
МЫШИ 

«Сестрица! знаешь ли, беда! — 
На корабле Мышь Мыши говорила, — 
Ведь оказалась течь: внизу у нас вода 
Чуть не хватила 
До самого мне рыла. 
(А правда, так она лишь лапки замочила.) 
И чтó диковинки — наш капитан
Или с похмелья, или пьян. 
Матросы все — один ленивее другого;
Ну, словом, нет порядку никакого. 
Сейчас кричала я во весь народ, 
Что кó дну наш корабль идет: 
Куда! — Никто и ухом не ведет, 
Как будто б ложные я распускала вести;
А ясно — только в трюм лишь стоит заглянуть, 
Что кораблю часá не дотянуть. 
Сестрица! неужли нам гибнуть с ними вместе! 
Пойдем же, кинемся скорее с корабля;
Авось не далеко земля!» 
Тут в Океан мои затейницы спрыгну́ли
И — утонули; 
А наш корабль, рукой искусною водим, 
Достигнул пристани и цел и невредим.
 
Теперь пойдут вопросы: 
А что же капитан, и течь, и что матросы? 
Течь слабая, и та 
В минуту унята; 
А остальное — клевета. 
ЛИСА 

Зимой, ранехонько, близ жи́ла, 
Лиса у проруби пила в большой мороз, 
Меж тем оплошность ли, судьба ль (не в этом сила),
Но — кончик хвостика Лисица замочила, 
И кó льду он примерз. 
Беда не велика, легко б ее поправить:
Рвануться только посильней 
И волосков хотя десятка два оставить,
Но до людей 
Домой убраться поскорей. 
Да как испортить хвост? А хвост такой пушистый,
Раскидистый и золотистый! 
Нет, лучше подождать — ведь спит еще народ;
А между тем авось и оттепель придет,
Так хвост от проруби оттает. 
Вот ждет-пождет, а хвост лишь боле примерзает.
Глядит — и день светает, 
Народ шевéлится, и слы́шны голоса. 
Тут бедная моя Лиса 
Туда-сюда метаться, 
Но уж от проруби не может оторваться. 
По счастью, Волк бежит.
«Друг милый! кум! отец! — 
Кричит Лиса. — Спаси! Пришел совсем конец!» 
Вот кум остановился — 
И в спáсенье Лисы вступился. 
Прием его был очень прост: 
Он нáчисто отгрыз ей хвост. 
Тут без хвоста домой моя пустилась дура. 
Уж рада, что на ней цела осталась шкура.
 
Мне кажется, что смысл не темен басни сей:
Щепотки волосков Лиса не пожалей — 
Остался б хвост у ней. 

ВОЛКИ И ОВЦЫ 

Овечкам от Волков совсем житья не стало,
И до того, что, наконец, 
Правительство зверей благие меры взяло 
Вступиться в спáсенье Овец, — 
И учрежден Совет на сей конец. 
Большая часть в нем, правда, были Волки;
Но не о всех Волках ведь злые толки.
Видали и таких Волков, и многократ, — 
Примеры эти не забыты, — 
Которые ходили близко стад 
Смирнехонько — когда бывали сыты. 
Так почему ж Волкам в Совете и не быть? —
Хоть надобно Овец оборонить, 
Но и Волков не вовсе ж притеснить. 
Вот заседание в глухом лесу открыли;
Судили, думали, рядили 
И, наконец, придумали закон. 
Вот вам от слова в слово он: 
«Как скоро Волк у стада забуянит 
И обижать он Овцу станет, 
То Волка тут властна Овца, 
Не разбираючи лица, 
Схватить за шиворот и в суд тотчас представить,
В соседний лес иль в бор». 
В законе нечего прибавить, ни убавить. 
Да только я видал: до этих пор, — 
Хоть говорят, Волкам и не спускают, — 
Что будь Овца ответчик иль истец, 
А только Волки все-таки Овец 
В леса таскают. 
КРЕСТЬЯНИН И СОБАКА 

У мужика, большого эконома, 
Хозяина зажиточного дома, 
Собака нанялась и двор стеречь, 
И хлебы печь, 
И, сверх того, полоть и поливать россаду — 
Какой же выдумал он вздор, 
Читатель говорит — тут нет ни складу, 
Ни ладу. 
Пускай бы стеречи уж двор; 
Да видано ль, чтоб где собаки хлеб пекали
Или россаду поливали? 
Читатель! Я бы был не прав кругом, 
Когда сказал бы да — да дело здесь не в том, 
А в том, что наш Барбос за все за это взялся, 
И вымолвил себе он плату за троих;
Барбосу хорошо: чтó нужды до других.
Хозяин между тем на ярмарку собрался, 
Поехал, погулял — приехал и назад, 
Посмотрит — жизни стал не рад 
И рвет и мечет он с досады: 
Ни хлеба дома, ни россады, 
А сверх того к нему на двор 
Залез и клеть его обкрал начисто вор. 
Вот на Барбоса тут посыпалось руганье;
Но у него на всё готово оправданье;
Он за россадою печь хлеб никак не мог, 
Россадник оттого лишь только не удался, 
Что, сторожá вокруг двора, он стал без ног;
А вора он за тем не устерег, 
Что хлебы печь тогда сбирался. 


ДВА МАЛЬЧИКА 

«Сенюша, знаешь ли, покамест, как баранов,
Опять нас не погнали в класс, 
Пойдем-ка да нарвем в саду себе каштанов!» — 
«Нет, Федя, те каштаны не про нас! 
Хоть, кажется, они и недалеко, 
Ты знаешь ведь, как дерево высоко: 
Тебе, ни мне туда не влезть, 
И нам каштанов тех не есть!» — 
«И, милой, да на что ж догадка! 
Где силой взять нельзя, там надобна ухватка. 
Я все придумал: погоди! 
На ближний сук меня лишь подсади. 
А там мы сами умудримся — 
И досыта каштанов наедимся». 
Вот к дереву друзья со всех несутся ног. 
Тут Сеня помогать товарищу принялся, 
Пыхтел, весь пóтом обливался 
И Феде, наконец, вскарабкаться помог. 
Взобрался Федя на приволье: 
Как мышке в закроме, вверху ему раздолье! 
Каштанов там не только всех не съесть, —
Не перечесть! 
Найдется чем и поживиться, 
И с другом поделиться. 
Что ж! Сене от того прибыток вышел мал:
Он, бедный, на низу облизывал лишь губки;
Федюша сам вверху каштаны убирал, 
А другу с дерева бросал одни скорлупки.
 
Видал Федюш на свете я, 
Которым их друзья 
Вскарабкаться наверх усердно помогали, 
А после уж от них — скорлупки не видали!

РАЗБОЙНИК И ИЗВОЩИК 

В кустарнике залегши у дороги, 
Разбойник пóд вечер добычи нажидал,
И, как медведь голодный из берлоги, 
Угрюмо даль он озирал. 
Посмотрит, грузный воз катит как вал. 
«О-го! — Разбойник мой тут шепчет, — знать, 
с товаром 
На ярмарку; чай, всё сукно, камки, парчи. 
Кручина, не зевай — тут будет на харчи:
Не пропадет сегодня день мой даром». 
Меж тем подъехал воз — кричит Разбойник: 
«Стой!» — 
И на Извощика бросается с дубиной;
Да лих схватился он не с олухом детиной:
Извощик малый удалой; 
Злодея встретил мостовиной, 
Стал за добро свое горой, 
И моему герою 
Пришлося брать поживу с бою — 
И долог и жесток был бой на этот раз.
Разбойник с дюжины зубов не досчитался, 
Да перешиблена рука, да выбит глаз;
Но победителем, однако ж, он остался, 
Убил Извощика злодей. 
Убил — и к дóбыче скорей. 
Чтó ж он завоевал? — Воз целый пузырей!
 
Как много из пустого 
На свете делают преступного и злого.

ЛЕВ И МЫШЬ 

У Льва просила Мышь смиренно позволенья 
Поблизости его в дупле завесть селенье 
И так примолвила: «Хотя-де здесь, в лесах, 
Ты и могуч и славен; 
Хоть в силе Льву никто не равен 
И рев один его на всех наводит страх;
Но будущее кто угадывать возьмется? 
Как знать? кому в ком ну́жда доведется?
И как я ни мала кажусь, 
А может быть, подчас тебе и пригожусь». — 
«Ты! — вскрикнул Лев. — Ты, жалкое созданье!
За эти дерзкие слова 
Ты стоишь смерти в наказанье, 
Прочь, прочь отсель, пока жива — 
Иль твоего не будет праху». 
Тут Мышка бедная, не вспомняся от страху, 
Со всех пустилась ног — простыл ее и след. 
Льву даром не прошла, однако ж, гордость эта:
Отправяся искать добычи на обед,
Попался он в тенета. 
Без пользы сила в нем, напрасен рев и стон,
Как он ни рвался, ни метался, 
Но все добычею охотника остался, 
И в клетке на показ народу увезен. 
Про Мышку бедную тут поздно вспомнил он,
Что бы помочь она ему сумела, 
Что сеть бы от ее зубов не уцелела 
И что его своя кичливость съела. 
 
Читатель, истину любя, 
Примолвлю к басне я, и то не от себя — 
Не попусту в народе говорится: 
Не плюй в колодезь, пригодится 
Воды напиться. 


КУКУШКА И ПЕТУХ 

«Как, милый Петушок, поешь ты громко, 
важно!» — 
«А ты, Кукушечка, мой свет, 
Как тянешь плавно и протяжно: 
Во всем лесу у нас такой певицы нет!» — 
«Тебя, мой куманек, век слушать я готова». —
«А ты, красавица, божусь, 
Лишь только замолчишь, то жду я, не дождусь,
Чтоб начала ты снова... 
Отколь такой берется голосок? 
И чист, и нежен, и высок!.. 
Да вы уж родом так: собою невелички,
А песни, что твой соловей!» — 
«Спасибо, кум; зато, по совести моей, 
Поешь ты лучше райской птички,
На всех ссылаюсь в этом я». 
Тут Воробей, случась, примолвил им: «Друзья! 
Хоть вы охрипните, хваля друг дружку, — 
Все ваша музыка плоха!..» 
 
За что же, не боясь греха, 
Кукушка хвалит Петуха? 
За то, что хвалит он Кукушку.

ВЕЛЬМОЖА 

Какой-то в древности Вельможа 
С богато убранного ложа 
Отправился в страну, где царствует Плутон.
Сказать простое, — умер он; 
И так, как встарь велось, в аду на суд явился. 
Тотчас допрос ему: «Чем был ты? где родился?» — 
«Родился в Персии, а чином был сатрап;
Но так как, живучи, я был здоровьем слаб,
То сам я областью не правил, 
А все дела секретарю оставил». — 
«Что ж делал ты?» — «Пил, ел и спал, 
Да все подписывал, что он ни подавал». — 
«Скорей же в рай его!» — «Как!
где же справедливость?» — 
Меркурий тут вскричал, забывши всю учтивость.
«Эх, братец! — отвечал Эак, — 
Не знаешь дела ты никак. 
Не видишь разве ты? Покойник — был дурак!
Что, если бы с такою властью 
Взялся́ он за дела, к несчастью, — 
Ведь погубил бы целый край!.. 
И ты б там слез не обобрался! 
Затем-то и попал он в рай, 
Что за дела не принимался». 
 
Вчера я был в суде и видел там судью:
Ну, так и кажется, что быть ему в раю!
