БАЛЛАДЫ
И
СКАЗКИ
ЛЮДМИЛА
«Где ты, милый? Что с тобою?
С чужеземною красою,
Знать, в далекой стороне
Изменил, неверный, мне;
Иль безвременно могила
Светлый взор твой угасила».
Так Людмила, приуныв,
К персям очи преклонив,
На распутии вздыхала.
«Возвратится ль он, — мечтала, —
Из далеких, чуждых стран
С грозной ратию славян?»

Пыль туманит отдаленье;
Светит ратных ополченье;
Топот, ржание коней;
Трубный треск и стук мечей;
Прахом панцири покрыты;
Шлемы лаврами обвиты;
Близко, близко ратных строй;
Мчатся шумною толпой
Жены, чада, обрученны...
«Возвратились незабвенны!..»
А Людмила?.. Ждет-пождет...
«Там дружину он ведет;

Сладкий час — соединенье!..»
Вот проходит ополченье;
Миновался ратных строй...
Где ж, Людмила, твой герой?
Где твоя, Людмила, радость?
Ах! прости, надежда-сладость!
Все погибло: друга нет.
Тихо в терем свой идет,
Томну голову склонила:
«Расступись, моя могила;
Гроб, откройся; полно жить:
Дважды сердцу не любить».

«Что с тобой, моя Людмила? —
Мать со страхом возопила. —
О, спокой тебя Творец!» —
«Милый друг, всему конец;
Что прошло — невозвратимо;
Небо к нам неумолимо;
Царь Небесный нас забыл...
Мне ль он счастья не сулил?
Где ж обетов исполненье?
Где святое провиденье?
Нет, немилостив Творец;
Все прости; всему конец».

«О Людмила, грех роптанье;
Скорбь — Создателя посланье;
Зла Создатель не творит;
Мертвых стон не воскресит». —
«Ах! родная, миновалось!
Сердце верить отказалось!
Я ль, с надеждой и мольбой,
Пред иконою святой
Не точила слез ручьями?
Нет, бесплодными мольбами
Не призвать минувших дней;
Не цвести душе моей.

Рано жизнью насладилась,
Рано жизнь моя затмилась,
Рано прежних лет краса.
Что взирать на небеса?
Что молить неумолимых?
Возвращу ль невозвратимых?» —
«Царь Небес, то скорби глас!
Дочь, воспомни смертный час;
Кратко жизни сей страданье;
Рай — смиренным воздаянье,
Ад — бунтующим сердцам;
Будь послушна Небесам».

«Что, родная, муки ада?
Что небесная награда?
С милым вместе — всюду рай;
С милым розно — райский край
Безотрадная обитель.
Нет, забыл меня Спаситель!» —
Так Людмила жизнь кляла,
Так Творца на суд звала...
Вот уж солнце за горами;
Вот усыпала звездами
Ночь спокойный свод небес;
Мрачен дол, и мрачен лес.

Вот и месяц величавый
Встал над тихою дубравой:
То из облака блеснет,
То за облако зайдет;
С гор простерты длинны тени;
И лесов дремучих сени,
И зерцало зыбких вод,
И небес далекий свод
В светлый сумрак облеченны...
Спят пригорки отдаленны,
Бор заснул, долина спит...
Чу!.. полночный час звучит.

Потряслись дубов вершины;
Вот повеял от долины
Перелетный ветерок...
Скачет по полю ездок:
Борзый конь и ржет и пышет.
Вдруг... идут... (Людмила слышит)
На чугунное крыльцо...
Тихо брякнуло кольцо...
Тихим шепотом сказали...
(Все в ней жилки задрожали.)
То знакомый голос был,
То ей милый говорил:

«Спит иль нет моя Людмила?
Помнит друга иль забыла?
Весела иль слезы льет?
Встань, жених тебя зовет». —
«Ты ль? Откуда в час полночи?
Ах! едва прискорбны очи
Не потухнули от слез.
Знать, тронулся Царь Небес
Бедной девицы тоскою?
Точно ль милый предо мною?
Где же был? Какой судьбой
Ты опять в стране родной?»

«Близ Наревы дом мой тесный.
Только месяц поднебесный
Над долиною взойдет,
Лишь полночный час пробьет —
Мы коней своих седлаем,
Темны кельи покидаем.
Поздно я пустился в путь.
Ты моя; моею будь...
Чу! совы пустынной крики.
Слышишь? Пенье, брачны лики.
Слышишь? Борзый конь заржал.
Едем, едем, час настал».

«Переждем хоть время ночи;
Ветер встал от полуночи;
Хладно в поле, бор шумит;
Месяц тучами закрыт». —
«Ветер буйный перестанет;
Стихнет бор, луна проглянет;
Едем, нам сто верст езды.
Слышишь? Конь грызет бразды,
Бьет копытом с нетерпенья.
Миг нам страшен замедленья;
Краткий, краткий дан мне срок;
Едем, едем, путь далек».

«Ночь давно ли наступила?
Полночь только что пробила.
Слышишь? Колокол гудит». —
«Ветер стихнул; бор молчит;
Месяц в водный ток глядится;
Мигом борзый конь домчится». —
«Где ж, скажи, твой тесный дом?» —
«Там, в Литве, краю чужом:
Хладен, тих, уединенный,
Свежим дерном покровенный;
Саван, крест и шесть досток.
Едем, едем, путь далек».

Мчатся всадник и Людмила.
Робко дева обхватила
Друга нежною рукой,
Прислонясь к нему главой.
Скоком, лётом по долинам,
По буграм и по равнинам;
Пышет конь, земля дрожит;
Брызжут искры от копыт;
Пыль катится вслед клубами;
Скачут мимо них рядами
Рвы, поля, бугры, кусты;
С громом зыблются мосты.

«Светит месяц, дол сребрится;
Мертвый с девицею мчится;
Путь их к келье гробовой.
Страшно ль, девица, со мной?» —
«Что до мертвых? что до гроба?
Мертвых дом земли утроба». —
«Чу! в лесу потрясся лист.
Чу! в глуши раздался свист.
Черный ворон встрепенулся;
Вздрогнул конь и отшатнулся;
Вспыхнул в поле огонек». —
«Близко ль, милый?» — «Путь далек».

Слышат шорох тихих теней:
В час полуночных видений,
В дыме облака, толпой,
Прах оставя гробовой
С поздним месяца восходом,
Легким, светлым хороводом
В цепь воздушную свились;
Вот за ними понеслись;
Вот поют воздушны лики:
Будто в листьях повилики
Вьется легкий ветерок;
Будто плещет ручеек.

Светит месяц, дол сребрится;
Мертвый с девицею мчится;
Путь их к келье гробовой.
«Страшно ль, девица, со мной?» —
«Что до мертвых? что до гроба?
Мертвых дом земли утроба». —
«Конь, мой конь, бежит песок;
Чую ранний ветерок;
Конь, мой конь, быстрее мчися;
Звезды утренни зажглися,
Месяц в облаке потух.
Конь, мой конь, кричит петух».

«Близко ль, милый?» — «Вот примчались».
Слышат: сосны зашатались;
Слышат: спал с ворот запор;
Борзый конь стрелой на двор.
Что же, что в очах Людмилы?
Камней ряд, кресты, могилы,
И среди них Божий храм.
Конь несется по гробам;
Стены звонкий вторят топот;
И в траве чуть слышный шепот,
Как усопших тихий глас...
Вот денница занялась.

Что же чудится Людмиле?
К свежей конь примчась могиле,
Бух в нее и с седоком.
Вдруг — глухой подземный гром;
Страшно доски затрещали;
Кости в кости застучали;
Пыль взвилася; обруч хлоп;
Тихо, тихо вскрылся гроб...
Что же, что в очах Людмилы?..
Ах, невеста, где твой милый?
Где венчальный твой венец?
Дом твой — гроб; жених — мертвец.

Видит труп оцепенелый;
Прям, недвижим, посинелый,
Длинным саваном обвит.
Страшен милый прежде вид;
Впалы мертвые ланиты;
Мутен взор полуоткрытый;
Руки сложены крестом.
Вдруг привстал... манит перстом...
«Кончен путь: ко мне, Людмила;
Нам постель — темна могила;
Завес — саван гробовой;
Сладко спать в земле сырой».

Что ж Людмила?.. Каменеет,
Меркнут очи, кровь хладеет,
Пала мертвая на прах.
Стон и вопли в облаках,
Визг и скрежет под землею;
Вдруг усопшие толпою
Потянулись из могил;
Тихий, страшный хор завыл:
«Смертных ропот безрассуден;
Царь Всевышний правосуден;
Твой услышал стон Творец;
Час твой бил, настал конец».
14 апреля 1808

СВЕТЛАНА
А. А. Воейковой
Раз в крещенский вечерок
      Девушки гадали:
За ворота башмачок,
      Сняв с ноги, бросали;
Снег пололи; под окном
      Слушали; кормили
Счетным курицу зерном;
      Ярый воск топили;
В чашу с чистою водой
Клали перстень золотой,
      Серьги изумрудны;
Расстилали белый плат
И над чашей пели в лад
      Песенки подблюдны.

Тускло светится луна
      В сумраке тумана —
Молчалива и грустна
      Милая Светлана.
«Что, подруженька, с тобой?
      Вымолви словечко;
Слушай песни круговой;
      Вынь себе колечко.
Пой, красавица: „Кузнец,
Скуй мне злат и нов венец,
      Скуй кольцо златое;
Мне венчаться тем венцом,
Обручаться тем кольцом
      При святом налое”».

«Как могу, подружки, петь?
      Милый друг далёко;
Мне судьбина умереть
      В грусти одинокой.
Год промчался — вести нет;
      Он ко мне не пишет;
Ах! а им лишь красен свет,
      Им лишь сердце дышит.
Иль не вспомнишь обо мне?
Где, в какой ты стороне?
      Где твоя обитель?
Я молюсь и слезы лью!
Утоли печаль мою,
      Ангел-утешитель».

Вот в светлице стол накрыт
      Белой пеленою;
И на том столе стоит
      Зеркало с свечою;
Два прибора на столе.
      «Загадай, Светлана;
В чистом зеркала стекле
      В полночь без обмана
Ты узнаешь жребий свой:
Стукнет в двери милый твой
      Легкою рукою;
Упадет с дверей запор;
Сядет он за свой прибор
      Ужинать с тобою».

Вот красавица одна;
      К зеркалу садится;
С тайной робостью она
      В зеркало глядится;
Тёмно в зеркале; кругом
      Мертвое молчанье;
Свечка трепетным огнем
      Чуть лиет сиянье...
Робость в ней волнует грудь,
Страшно ей назад взглянуть,
      Страх туманит очи...
С треском пыхнул огонек,
Крикнул жалобно сверчок,
      Вестник полуночи.

Подпершися локотком,
      Чуть Светлана дышит...
Вот... легохонько замком
      Кто-то стукнул, слышит;
Робко в зеркало глядит:
      За ее плечами
Кто-то, чудилось, блестит
      Яркими глазами...
Занялся от страха дух...
Вдруг в ее влетает слух
      Тихий, легкий шепот:
«Я с тобой, моя краса;
Укротились небеса;
      Твой услышан ропот!»

Оглянулась... милый к ней
      Простирает руки.
«Радость, свет моих очей,
      Нет для нас разлуки.
Едем! Поп уж в церкви ждет
      С дьяконом, дьячками;
Хор венчальну песнь поет;
      Храм блестит свечами».
Был в ответ умильный взор;
Идут на широкий двор,
      В ворота тесовы;
У ворот их санки ждут;
С нетерпенья кони рвут
      Повода шелковы.

Сели... кони с места враз;
      Пышут дым ноздрями;
От копыт их поднялась
      Вьюга над санями.
Скачут... пусто все вокруг;
      Степь в очах Светланы,
На луне туманный круг;
      Чуть блестят поляны.
Сердце вещее дрожит;
Робко дева говорит:
      «Что ты смолкнул, милый?»
Ни полслова ей в ответ:
Он глядит на лунный свет,
      Бледен и унылый.

Кони мчатся по буграм;
      Топчут снег глубокий...
Вот в сторонке Божий храм
      Виден одинокий;
Двери вихорь отворил;
      Тьма людей во храме;
Яркий свет паникадил
      Тускнет в фимиаме;
На средине черный гроб;
И гласит протяжно поп:
      «Буди взят могилой!»
Пуще девица дрожит;
Кони мимо; друг молчит,
      Бледен и унылой.

Вдруг метелица кругом;
      Снег валит клоками;
Черный вран, свистя крылом,
      Вьется над санями;
Ворон каркает: печаль!
      Кони торопливы
Чутко смотрят в темну даль,
      Подымая гривы;
Брезжит в поле огонек;
Виден мирный уголок,
      Хижинка под снегом.
Кони борзые быстрей,
Снег взрывая, прямо к ней
      Мчатся дружным бегом.

Вот примчалися... и вмиг
      Из очей пропали:
Кони, сани и жених
      Будто не бывали.
Одинокая, впотьмах,
      Брошена от друга,
В страшных девица местах;
      Вкруг метель и вьюга.
Возвратиться — следу нет...
Виден ей в избушке свет:
      Вот перекрестилась;
В дверь с молитвою стучит...
Дверь шатнулася... скрыпит...
      Тихо растворилась.

Что ж?.. В избушке гроб; накрыт
      Белою запоной;
Спасов лик в ногах стоит;
      Свечка пред иконой...
Ах! Светлана, что с тобой?
      В чью зашла обитель?
Страшен хижины пустой
      Безответный житель.
Входит с трепетом, в слезах;
Пред иконой пала в прах,
      Спасу помолилась;
И, с крестом своим в руке,
Под святыми в уголке
      Робко притаилась.

Все утихло... вьюги нет...
      Слабо свечка тлится,
То прольет дрожащий свет,
      То опять затмится...
Всё в глубоком мертвом сне,
      Страшное молчанье...
Чу, Светлана!.. в тишине
      Легкое журчанье...
Вот глядит: к ней в уголок
Белоснежный голубок
      С светлыми глазами,
Тихо вея, прилетел,
К ней на перси тихо сел,
      Обнял их крылами.

Смолкло все опять кругом...
      Вот Светлане мнится,
Что под белым полотном
      Мертвый шевелится...
Сорвался покров; мертвец
      (Лик мрачнее ночи)
Виден весь — на лбу венец,
      Затворены очи.
Вдруг... в устах сомкнутых стон;
Силится раздвинуть он
      Руки охладелы...
Что же девица?.. Дрожит...
Гибель близко... но не спит
      Голубочек белый.

Встрепенулся, развернул
      Легкие он крилы;
К мертвецу на грудь вспорхнул...
      Всей лишенный силы,
Простонав, заскрежетал
      Страшно он зубами
И на деву засверкал
      Грозными очами...
Снова бледность на устах;
В закатившихся глазах
      Смерть изобразилась...
Глядь, Светлана... о Творец!
Милый друг ее — мертвец!
      Ах!.. и пробудилась.

Где ж?.. У зеркала одна
      Посреди светлицы;
В тонкий занавес окна
      Светит луч денницы;
Шумный бьет крылом петух,
      День встречая пеньем;
Все блестит... Светланин дух
      Смутен сновиденьем.
«Ах! ужасный, грозный сон!
Не добро вещает он —
      Горькую судьбину;
Тайный мрак грядущих дней,
Что сулишь душе моей,
      Радость иль кручину?»

Села (тяжко ноет грудь)
      Под окном Светлана;
Из окна широкий путь
      Виден сквозь тумана;
Снег на солнышке блестит,
      Пар алеет тонкий...
Чу!.. в дали пустой гремит
      Колокольчик звонкий;
На дороге снежный прах;
Мчат, как будто на крылах,
      Санки кони рьяны;
Ближе; вот уж у ворот;
Статный гость к крыльцу идет...
      Кто?.. Жених Светланы.

Что же твой, Светлана, сон,
      Прорицатель муки?
Друг с тобой; все тот же он
      В опыте разлуки;
Та ж любовь в его очах,
      Те ж приятны взоры;
Те ж на сладостных устах
      Милы разговоры.
Отворяйся ж, Божий храм;
Вы летите к небесам,
      Верные обеты;
Соберитесь, стар и млад;
Сдвинув звонки чаши, в лад
      Пойте: многи леты! 
 
Улыбнись, моя краса,
      На мою балладу;
В ней большие чудеса,
      Очень мало складу.
Взором счастливый твоим,
      Не хочу и славы;
Слава — нас учили — дым;
      Свет — судья лукавый.
Вот баллады толк моей:
«Лучший друг нам в жизни сей
      Вера в провиденье.
Благ зиждителя закон:
Здесь несчастье — лживый сон;
      Счастье — пробужденье».

О! не знай сих страшных снов
      Ты, моя Светлана...
Будь, Создатель, ей покров!
      Ни печали рана,
Ни минутной грусти тень
      К ней да не коснется;
В ней душа — как ясный день;
      Ах! да пронесется
Мимо — Бедствия рука;
Как приятный ручейка
      Блеск на лоне луга,
Будь вся жизнь ее светла,
Будь веселость, как была,
      Дней ее подруга.
1808—1812 

ИВИКОВЫ ЖУРАВЛИ
На Посидонов пир веселый,
Куда стекались чада Гелы
Зреть бег коней и бой певцов,
Шел Ивик, скромный друг богов.
Ему с крылатою мечтою
Послал дар песней Аполлон;
И с лирой, с легкою клюкою
Шел, вдохновенный, к Истму он.

Уже его открыли взоры
Вдали Акрокоринф и горы,
Слиянны с синевой небес.
Он входит в Посидонов лес...
Все тихо: лист не колыхнется;
Лишь журавлей по вышине
Шумящая станица вьется
В страны полуденны к весне.

«О спутники, ваш рой крылатый,
Досель мой верный провожатый,
Будь добрым знамением мне.
Сказав: прости! родной стране,
Чужого брега посетитель,
Ищу приюта, как и вы;
Да отвратит Зевес-хранитель
Беду от странничьей главы».

И с твердой верою в Зевеса
Он в глубину вступает леса;
Идет заглохшею тропой...
И зрит убийц перед собой.
Готов сразиться он с врагами;
Но час судьбы его приспел:
Знакомый с лирными струнами,
Напрячь он лука не умел.

К богам и к людям он взывает...
Лишь эхо стоны повторяет —
В ужасном лесе жизни нет.
«И так погибну в цвете лет,
Истлею здесь без погребенья
И не оплакан от друзей;
И сим врагам не будет мщенья
Ни от богов, ни от людей».

И он боролся уж с кончиной...
Вдруг... шум от стаи журавлиной;
Он слышит (взор уже угас)
Их жалобно-стенящий глас.
«Вы, журавли под небесами,
Я вас в свидетели зову!
Да грянет, привлеченный вами,
Зевесов гром на их главу».

И труп узрели обнаженный;
Рукой убийцы искаженны
Черты прекрасного лица.
Коринфский друг узнал певца.
«И ты ль недвижим предо мною?
И на главу твою, певец,
Я мнил торжественной рукою
Сосновый положить венец».

И внемлют гости Посидона,
Что пал наперсник Аполлона...
Вся Греция поражена;
Для всех сердец печаль одна.
И с диким ревом исступленья
Пританов окружил народ
И вóпит: «Старцы, мщенья, мщенья!
Злодеям казнь, их сгибни род!»

Но где их след? Кому приметно
Лицо врага в толпе несметной
Притекших в Посидонов храм?
Они ругаются богам.
И кто ж — разбойник ли презренный,
Иль тайный враг удар нанес?
Лишь Гелиос то зрел священный,
Все озаряющий с небес.

С подъятой, может быть, главою,
Между шумящею толпою,
Злодей сокрыт в сей самый час
И хладно внемлет скорби глас;
Иль в капище, склонив колени,
Жжет ладан гнусною рукой;
Или теснится на ступени
Амфитеатра за толпой,

Где, устремив на сцену взоры
(Чуть могут их сдержать подпоры),
Пришед из ближних, дальних стран,
Шумя, как смутный океан,
Над рядом ряд, сидят народы;
И движутся, как в бурю лес,
Людьми кипящи переходы,
Всходя до синевы небес.

И кто сочтет разноплеменных,
Сим торжеством соединенных?
Пришли отвсюду: от Афин,
От древней Спарты, от Микин,
С пределов Азии далекой,
С Эгейских вод, с Фракийских гор...
И сели в тишине глубокой,
И тихо выступает хор.

По древнему обряду, важно,
Походкой мерной и протяжной,
Священным страхом окружен,
Обходит вкруг театра он.
Не шествуют так персти чада;
Не здесь их колыбель была.
Их стана дивная громада
Предел земного перешла.

Идут с поникшими главами
И движут тощими руками
Свечи, от коих темный свет;
И в их ланитах крови нет;
Их мертвы лица, очи впалы;
И, свитые меж их власов,
Ехидны движут с свистом жалы,
Являя страшный ряд зубов.

И стали вдруг, сверкая взором;
И гимн запели диким хором,
В сердца вонзающий боязнь;
И в нем преступник слышит: казнь!
Гроза души, ума смутитель,
Эринний страшный хор гремит;
И, цепенея, внемлет зритель;
И лира, онемев, молчит:

«Блажен, кто незнаком с виною,
Кто чист младенчески душою!
Мы не дерзнем ему вослед;
Ему чужда дорога бед...
Но вам, убийцы, горе, горе!
Как тень, за вами всюду мы,
С грозою мщения во взоре,
Ужасные созданья тьмы.

Не мните скрыться — мы с крылами;
Вы в лес, вы в бездну — мы за вами;
И, спутав вас в своих сетях,
Растерзанных бросаем в прах.
Вам покаянье не защита;
Ваш стон, ваш плач — веселье нам;
Терзать вас будем до Коцита,
Но не покинем вас и там».

И песнь ужасных замолчала;
И над внимавшими лежала,
Богинь присутствием полна,
Как над могилой, тишина.
И тихой, мерною стопою
Они обратно потекли,
Склонив главы, рука с рукою,
И скрылись медленно вдали.

И зритель — зыблемый сомненьем
Меж истиной и заблужденьем —
Со страхом мнит о Силе той,
Которая, во мгле густой
Скрываяся, неизбежима,
Вьет нити роковых сетей,
Во глубине лишь сердца зрима,
Но скрыта от дневных лучей.

И всё, и всё еще в молчанье...
Вдруг на ступенях восклицанье:
«Парфений, слышишь?.. Крик вдали —
То Ивиковы журавли!..»
И небо вдруг покрылось тьмою;
И воздух весь от крыл шумит;
И видят... черной полосою
Станица журавлей летит.

«Что? Ивик!..» Все поколебалось —
И имя Ивика помчалось
Из уст в уста... шумит народ,
Как бурная пучина вод.
«Наш добрый Ивик! наш, сраженный
Врагом незнаемым, поэт!..
Что, что в сем слове сокровенно?
И что сих журавлей полет?»

И всем сердцам в одно мгновенье,
Как будто свыше откровенье,
Блеснула мысль: «Убийца тут;
То Эвменид ужасных суд;
Отмщенье за певца готово;
Себе преступник изменил.
К суду и тот, кто молвил слово,
И тот, кем он внимаем был!»

И, бледен, трепетен, смятенный,
Незапной речью обличенный,
Исторгнут из толпы злодей;
Перед седалище судей
Он привлечен с своим клевретом;
Смущенный вид, склоненный взор
И тщетный плач был их ответом;
И смерть была им приговор.
1813

ДВЕНАДЦАТЬ СПЯЩИХ ДЕВ
Старинная повесть в двух балладах
Опять ты здесь, мой благодатный Гений,
Воздушная подруга юных дней;
Опять с толпой знакомых привидений
Теснишься ты, Мечта, к душе моей...
Приди ж, о друг! дай прежних вдохновений,
Минувшею мне жизнию повей,
Побудь со мной, продли очарованья,
Дай сладкого вкусить воспоминанья.

Ты образы веселых лет примчала —
И много милых теней восстает;
И то, чем жизнь столь некогда пленяла,
Что Рок, отняв, назад не отдает,
То все опять душа моя узнала;
Проснулась Скорбь, и Жалоба зовет
Сопутников, с пути сошедших прежде
И здесь вотще поверивших надежде.

К ним не дойдут последней песни звуки;
Рассеян круг, где первую я пел;
Не встретят их простертые к ним руки;
Прекрасный сон их жизни улетел.
Других умчал могущий Дух разлуки;
Счастливый край, их знавший, опустел;
Разбросаны по всем дорогам мира —
Не им поет задумчивая лира.

И снова в томном сердце воскресает
Стремленье в оный тáинственный свет;
Давнишний глас на лире оживает,
Чуть слышимый, как Гения полет;
И душу хладную разогревает
Опять тоска по благам прежних лет:
Все близкое мне зрится отдаленным,
Отжившее, как прежде, оживленным.

БАЛЛАДА ПЕРВАЯ
Г р о м о б о й
Leicht aufzuritzen ist das Reich der Geister;
Sie liegen wartend unter dünner Decke
Und, leise hörend, stürmen sie herauf. 
Schiller 1
Александре Андреевне Воейковой
Моих стихов желала ты —
      Желанье исполняю;
Тебе досуг мой и мечты
      И лиру посвящаю.
Вот повесть прадедовских лет.
      Еще ж одно — желанье:
Цвети, мой несравненный цвет,
      Сердец очарованье;
Печаль по слуху только знай;
      Будь радостию света;
Моих стихов хоть не читай,
      Но другом будь поэта.
 

Над пенистым Днепром-рекой,
      Над страшною стремниной,
В глухую полночь Громобой
      Сидел один с кручиной;
Окрест него дремучий бор;
      Утесы под ногами;
Туманен вид полей и гор;
      Туманы над водами;
Подернут мглою свод небес;
      В ущельях ветер свищет;
Ужасно шепчет темный лес,
      И волк во мраке рыщет.

Сидит с поникшей головой
      И думает он думу:
«Печальный, горький жребий мой!
      Кляну судьбу угрюму;
Дала мне крест тяжелый несть;
      Всем людям жизнь отрада:
Тем злато, тем покой и честь —
      А мне сума награда;
Нет крова защитить главу
      От бури, непогоды...
Устал я, в помощь вас зову,
      Днепровски быстры воды».

Готов он прянуть с крутизны...
      И вдруг пред ним явленье:
Из темной бора глубины
      Выходит привиденье,
Старик с шершавой бородой,
      С блестящими глазами,
В дугу сомкнутый над клюкой,
      С хвостом, когтьми, рогами.
Идет, приблизился, грозит
      Клюкою Громобою...
И тот как вкопанный стоит,
      Зря диво пред собою.

«Куда?» — неведомый спросил.
      «В волнах скончать мученья». —
«Почто ж, бессмысленный, забыл
      Во мне искать спасенья?» —
«Кто ты?» — воскликнул Громобой,
      От страха цепенея.
«Заступник, друг, спаситель твой:
      Ты видишь Асмодея». —
«Творец Небесный!» — «Удержись!
      В молитве нет отрады;
Забудь о Боге — мне молись;
      Мои верней награды.

Прими от дружбы, Громобой,
      Полезное ученье:
Постигнут ты судьбы рукой,
      И жизнь тебе мученье;
Но всем бедам найти конец
      Я способы имею;
К тебе нежалостлив Творец, —
      Прибегни к Асмодею.
Могу тебе я силу дать
      И честь и много злата,
И грудью буду я стоять
      За друга и за брата.

Клянусь... свидетель ада Бог,
      Что клятвы не нарушу;
А ты, мой друг, за то в залог
      Свою отдай мне душу».
Невольно вздрогнул Громобой,
      По членам хлад стремится;
Земли не взвидел под собой,
      Нет сил перекреститься.
«О чем задумался, глупец?» —
      «Страшусь мучений ада». —
«Но рано ль, поздно ль... наконец
      Все ад твоя награда.

Тебе на свете жить — беда;
      Покинуть свет — другая;
Останься здесь — поди туда —
      Везде погибель злая.
Ханжи-причудники твердят:
      Лукавый бес опасен.
Не верь им — бредни; весел ад,
      Лишь в сказках он ужасен.
Мы жизнь приятную ведем;
      Наш ад не хуже рая;
Ты скажешь сам, ликуя в нем:
      Лишь в аде жизнь прямая.

Тебе я терем пышный дам
      И тьму людей на службу;
К боярам, витязям, князьям
      Тебя введу я в дружбу;
Досель красавиц ты пугал —
      Придут к тебе толпою;
И словом, — вздумал, загадал,
      И всё перед тобою.
И вот в задаток кошелек:
      В нем вечно будет злато.
Но десять лет — не боле — срок
      Тебе так жить богато.

Когда ж последний день от глаз
      Исчезнет за горою,
В последний полуночный час
      Приду я за тобою».
Стал думу думать Громобой,
      Подумал, согласился
И обольстителю душой
      За злато поклонился.
Разрезав руку, написал
      Он кровью обещанье;
Лукавый принял — и пропал,
      Сказавши: «До свиданья!»

И вышел в люди Громобой —
      Откуда что взялося!
И счастье на него рекой
      С богатством полилося;
Как княжеский, разубран дом;
       Подвалы полны злата;
С заморским выходы вином,
      И редкостей палата;
Пиры — хоть пост, хоть мясоед;
      Музы́ка роговая;
Для всех — чужих, своих — обед
      И чаша круговая.

Возможно все в его очах,
      Всему он повелитель:
И сильным бич, и слабым страх,
      И хищник, и грабитель.
Двенадцать дев похитил он
      Из отческой их сени;
Презрел невинных жалкий стон
      И родственников пени;
И в год двенадцать дочерей
      Имел от обольщенных;
И был уж чужд своих детей
      И крови уз священных.

Но чад оставленных щитом
      Был ангел их хранитель;
Он дал им пристань — Божий дом,
      Смирения обитель.
В святых стенах монастыря
      Сокрыл их с матерями:
Да славят Вышнего Царя
      Невинных уст мольбами.
И горней благодати сень
      Была над их главою;
Как вешний ароматный день,
      Цвели они красою.

От ранних колыбельных лет
      До юности златыя
Им ведом был лишь Божий свет,
      Лишь подвиги благие;
От сна вставая с юным днем,
      Стекалися во храме;
На клиросе, пред алтарем,
      Кадильниц в фимиаме,
В священный литургии час
      Их слышалося пенье —
И сладкий непорочных глас
      Внимало провиденье.

И слезы нежных матерей
      С молитвой их сливались,
Когда во храме близ мощей
      Они распростирались.
«О! дай им кров, Небесный Царь
      (То было их моленье);
Да будет Твой святой алтарь
      Незлобных душ спасенье;
Покинул их родной отец,
      Дав бедным жизнь постылу;
Но призри Ты сирот, Творец,
      И грешника помилуй...»

Но вот... настал десятый год;
      Уже он на исходе;
И грешник горьки слезы льет:
      Всему он чужд в природе.
Опять украшены весной
      Луга, пригорки, долы;
И пахарь весел над сохой,
      И счастья полны селы;
Не зрит лишь он златой весны:
      Его померкли взоры;
В туман для них погребены
      Луга, долины, горы.

Денница ль красная взойдет —
      «Прости, — гласит, — денница».
В дубраве ль птичка пропоет —
      «Прости, весны певица...
Прости, и мирные леса,
      И нивы золотые,
И неба светлая краса,
      И радости земные».
И вспомнил он забытых чад;
      К себе их призывает;
И мнит: они Творца смягчат;
      Невинным Бог внимает.

И вот... настал последний день;
      Уж солнце за горою;
И стелется вечерня тень
      Прозрачной пеленою;
Уж сумрак... смерклось... вот луна
      Блеснула из-за тучи;
Легла на горы тишина;
      Утих и лес дремучий;
Река сравнялась в берегах;
      Зажглись светила ночи;
И сон глубокий на полях;
      И близок час полночи...

И, мучим смертною тоской,
      У Спасовой иконы
Без веры ищет Громобой
      От ада обороны.
И юных чад к себе призвал —
      Сердца их близки раю —
«Увы! молитесь (вопиял),
      Молитесь, погибаю!»
Младенца внятен Небу стон:
      Невинные молились;
Но вдруг... на них находит сон...
      Замолкли... усыпились.

И всё в ужасной тишине;
      Окрестность как могила;
Вот... каркнул ворон на стене;
      Вот... стая псов завыла;
И вдруг... протяжно полночь бьет;
      Нашли на небо тучи;
Река надулась; бор ревет;
      И мчится прах летучий.
Увы!.. последний страшный бой
      Отгрянул за горами...
Гул тише... смолк... и Громобой
      Зрит беса пред очами.

«Ты видел, — рек он, — день из глаз
      Сокрылся за горою;
Ты слышал: бил последний час;
      Пришел я за тобою». —
«О! дай, молю, хоть малый срок;
      Терзаюсь, ад ужасен». —
«Свершилось! неизбежен рок,
      И поздний вопль напрасен». —
«Минуту!» — «Слышишь? Цепь звучит».
      «О страшный час! помилуй!» —
«И гроб готов, и саван сшит,
      И роют уж могилу.

Заутра день взойдет во мгле,
      Подымутся стенанья;
Увидят труп твой на столе,
      Недвижный, без дыханья;
Кадил и свеч в дыму густом,
      При тихом ликов пенье,
Тебя запрут в подземный дом
      Навеки в заточенье;
И страшно заступ застучит
      Над кровлей гробовою;
И тихо клир провозгласит:
      „Усопший, мир с тобою!”

И мир не будет твой удел:
      Ты адово стяжанье!    —
Но время... и́дут... час приспел.
      Внимай их завыванье;
Сошлись... призывный слышу клич...
      Их челюсти зияют;
Смола клокочет... свищет бич...
      Оковы разжигают». —
«Спаситель-Царь, вонми слезам!» —
      «Напрасное моленье!» —
«Увы! позволь хоть сиротам
      Мне дать благословенье».

Младенцев спящих видит бес —
      Сверкнули страшно очи!
«Лишить их Царствия Небес,
      Предать их адской ночи...
Вот слава! мне восплещет ад
      И с гордым Сатаною».
И, усмирив грозящий взгляд,
      Сказал он Громобою:
«Я внял твоей печали глас;
      Есть средство избавленья;
Покорен будь иль в ад сейчас
      На скорби и мученья.

Предай мне души дочерей
      За временну свободу,
И дам, по милости своей,
      На каждую по году». —
«Злодей! губить невинных чад!» —
      «Ты медлишь? Приступите!
Низриньте грешника во ад!
      На части разорвите!»
И вдруг отвсюду крик и стон;
      Земля затрепетала;
И грянул гром со всех сторон;
      И тьма бесов предстала.

Чудовищ адских грозный сонм;
      Бегут, гремят цепями,
И стали грешника кругом
      С разверстыми когтями.
И ниц повергся Громобой,
      Бесчувствен, полумертвый;
И вóпит: «Страшный враг, постой!
      Постой, готовы жертвы!»
И скрылись все. Он будит чад...
      Он пишет их рукою...
О страх! свершилось... плещет ад
      И с гордым Сатаною.

Ты казнь отсрочил, Громобой,
      И дверь сомкнулась ада;
Но жить, погибнувши душой, —
      Сколь страшная отрада!
Влачи унылы дни, злодей,
      В болезни ожиданья;
Веселья нет душе твоей,
      И нет ей упованья;
Увы! и красный Божий мир
      И жизнь ему постылы,
Он в людстве дик, в семействе сир;
      Он вживе снедь могилы.

Напрасно веет ветерок
      С душистыя долины;
И свет луны сребрит поток
      Сквозь темны лип вершины;
И ласточка зари восход
      Встречает щебетаньем;
И роща в тень свою зовет
      Листочков трепетаньем;
И шум бегущих с поля стад
      С пастушьими рогами
Вечерний мрак животворят,
      Теряясь за холмами...

Его доселе светлый дом
      Уж сумрака обитель.
Угрюм, с нахмуренным лицом
      Пиров веселых зритель,
Не пьет кипящего вина
      Из чаши круговыя...
И страшен день; и ночь страшна;
      И тени гробовыя.
Он всюду слышит грозный вой;
      И в час глубокой ночи
Бежит одра его покой;
      И сон забыли очи.

И тьмы лесов страшится он:
      Там бродит привиденье;
То чудится полночный звон,
      То погребально пенье;
Страшит его и бури свист,
      И грозных туч молчанье,
И с шорохом падущий лист,
      И рощи содроганье.
Прокатится ль по небу гром —
      Бледнеет, дыбом волос:
«То мститель, послан Божеством;
      То казни страшный голос».

И вид прелестный юных чад
      Ему не наслажденье.
Их милый, чувства полный взгляд.
      Спокойствие, смиренье,
Краса — веселие очей,
      И гласа нежны звуки,
И сладость ласковых речей
      Его сугубят муки.
Как роза — благовонный цвет
       Под сению надежной,
Они цветут: им скорби нет;
      Их сердце безмятежно.

А он?.. Преступник... он, в тоске
      На них подъемля очи,
Отверзту видит вдалеке
      Пучину адской ночи.
Он плачет; он судьбу клянет:
      «О милые творенья,
Какой вас лютый жребий ждет!
      И где искать спасенья?
Напрасно вам дана краса;
      Напрасно сердцу милы;
Закрыт вам путь на Небеса;
      Цветете для могилы.

Увы! пора любви придет:
      Вам сердце тайну скажет,
Для вас украсит Божий свет,
      Вам милого покажет;
И взор наполнится тоской,
      И тихим грудь желаньем,
И, распаленные душой,
      Влекомы ожиданьем,
Для вас взойдет краснее день,
      И будет луг душистей,
И сладостней дубравы тень,
      И птичка голосистей.

И дни блаженства не придут;
      Страшитесь милой встречи;
Для вас не брачные зажгут,
      А погребальны свечи.
Не в Божий, гимнов полный, храм
      Пойдете с женихами...
Ужасный гроб готовят нам:
      Прокляты Небесами.
И наш удел тоска и стон
      В обителях геенны...
О, грозный жребия закон,
      О, жертвы драгоценны!..»

Но взор возвел он к небесам
      В душевном сокрушенье
И мнит: «Сам Бог вещает нам —
      В раскаянье спасенье.
Возносятся пред Вышний трон
      Преступников стенанья...»
И дом свой обращает он
      В обитель покаянья:
Да странник там найдет покой,
      Вдова и сирый друга,
Голодный сладку снедь, больной
      Спасенье от недуга.

С утра до ночи у ворот
      Служитель настороже;
Он всех прохожих в дом зовет:
      «Есть хлеб-соль, мягко ложе».
И вот уже из всех краев,
      Влекомые молвою,
Идут толпы́ сирот, и вдов,
      Инищих к Громобою;
И всех приемлет Громобой,
      Всем дань его готова;
Он щедрой злато льет рукой
      От имени Христова.

И Божий он воздвигнул дом;
      Подобье светла рая,
Обитель иноков при нем
      Является святая;
И в той обители святой
      От братии смиренной
Увечный, дряхлый, и больной,
      И скорбью убиенный
Приемлют именем Творца
      Отраду, исцеленье:
Да воскрешаемы сердца
      Узнают провиденье.

И славный мастер призван был
      Из города чужого;
Он в храме лик изобразил
      Угодника святого;
На той иконе Громобой
      Был видим с дочерями,
И на молящихся святой
      Взирал любви очами.
И день и ночь огонь пылал
      Пред образом в лампаде,
В златом венце алмаз сиял,
      И перлы на окладе.

И в час, когда редеет тень,
      Еще дубрава дремлет
И воцаряющийся день
      Полнеба лишь объемлет;
И в час вечерней тишины —
      Когда везде молчанье
И свечи, в храме возжены,
      Льют тихое сиянье, —
В слезах раскаянья, с мольбой,
      Пред образом смиренно
Распростирался Громобой,
      Веригой отягченный...

Но быстро, быстро с гор текут
      В долину вешни воды —
И невозвратные бегут
      Дни, месяцы и годы.
Уж время с годом десять лет
      Невидимо умчало;
Последнего двух третей нет —
      И будто не бывало;
И некий неотступный глас
      Вещает Громобою:
«Всему конец! твой близок час!
      Погибель над тобою!»

И вот... недуг повергнул злой
      Его на одр мученья,
Растерзан лютою рукой,
      Не чая исцеленья,
Всечасно пред собой он зрит
      Отверзту дверь могилы;
И у возглавия сидит
      Над ним призрáк унылый.
И нет уж сил ходить во храм
      К иконе чудотворной —
Лишь взор стремит он к небесам,
      Молящий, но покорный.

Увы! уж и последний день
      Край неба озлащает;
Сквозь темную дубравы сень
      Блистанье проникает;
Все тихо, весело, светло;
      Все негой сладкой дышит;
Река прозрачна, как стекло;
      Едва, едва колышет
Листами легкий ветерок;
      В полях благоуханье,
К цветку прилипнул мотылек
      И пьет его дыханье.

Но грешник сей встречает день
      Со стоном и слезами:
«О, рано ты, ночная тень,
      Рассталась с небесами!
Сойдитесь, дети, одр отца
      С молитвой окружите
И пред судилище Творца
      Стенания пошлите.
Ужасен нам сей ночи мрак;
      Взывайте: искупитель,
Смягчи грозящий гнева зрак;
      Не будь нам строгий мститель!»

И страшного одра кругом —
      Где бледен, изможденный,
С обезображенным челом,
      Все кости обнаженны,
Брада до чресл, власы горой,
      Взор дикий, впалы очи,
Вопил от муки Громобой
      С утра до поздней ночи —
Стеклися девы, ясный взор
      На небо устремили
И в тихий к провиденью хор
      Сердца совокупили.

О вид, угодный Небесам!
      Так ангелы спасенья,
Вонмя раскаянья слезам,
      С улыбкой примиренья,
В очах отрада и покой,
      От горнего чертога
Нисходят с милостью святой,
      Предшественники Бога,
К одру болезни в смертный час...
      И, утомлен страданьем,
Сын гроба слышит тихий глас:
      «Отыди с упованьем!»

И девы, чистые душой,
      Подъемля к небу руки,
Смиренной мыслили мольбой
      Отца спокоить муки;
Но ужас близкого конца
      Над ним уже носился;
Язык коснеющий Творца
      Еще молить стремился;
Тоскуя, взором он искал
      Сияния денницы...
Но взор недвижный угасал,
      Смыкалися зеницы.

«О дети, дети, гаснет день». —
      «Нет, утро; лишь проснулась
Заря на холме; черна тень
      По долу протянулась;
И нивы пусты... в высоте
      Лишь жаворонок вьется». —
«Увы! заутра в красоте
      Опять сей день проснется!
Но мы... уж скрылись от земли;
      Уже нас гроб снедает;
И место, где поднесь цвели,
      Нас боле не признает.

Несчастные, дерзну ль на вас
       Изречь благословенье?
И в самой вечности для нас
      Погибло примиренье.
Но не сопутствуйте отцу
      С проклятием в могилу;
Молитесь, воззовем к Творцу:
       Разгневанный, помилуй!»
И дети, страшных сих речей
      Не всю объемля силу,
С невинной ясностью очей
      Воскликнули: «Помилуй!»

«О дети, дети, ночь близка». —
      «Лишь полдень наступает;
Пастух у вод для холодка
      Со стадом отдыхает;
Молчат поля; в долине сон;
      Пылает небо знойно». —
«Мне чудится надгробный стон». —
      «Все тихо и спокойно;
Лишь свежий ветерок, порой
      Подъемлясь с поля, дует;
Лишь иволга в глуши лесной
      Повременно воркует».

«О дети, светлый день угас». —
      «Уж солнце за горою;
Уж по закату разлилась
      Багряною струею
Заря, и с пламенных небес
      Спокойный вечер сходит,
На зареве чернеет лес,
      В долине сумрак бродит». —
«О вечер сумрачный, постой!
      Помедли, день прелестный!
Помедли, взор не узрит мой
      Тебя уж в поднебесной!..

О дети, дети, ночь близка». —
      «Заря уж догорела;
В туман оделася река;
      Окрестность побледнела;
И на распутии пылят
      Стада, спеша к селенью». —
«Спасите! полночь бьет!» — «Звонят
       В обители к моленью:
Отцы поют хвалебный глас;
      Огнями храм блистает». —
«При них и грешник в страшный час
      К тебе, Творец, взывает!..

Не тмится ль, дети, неба свод?
      Не мчатся ль черны тучи?
Не вздул ли вихорь бурных вод?
      Не вьется ль прах летучий?» —
«Все тихо... служба отошла;
      Обитель засыпает;
Луна полнеба протекла;
      И Божий храм сияет
Один с холма в окрестной мгле;
      Луга, поля безмолвны;
Огни потухнули в селе;
      И рощи спят и волны».

И всюду тишина была;
      И вся природа, мнилось,
Предустрашенная ждала,
      Чтоб чудо совершилось...
И вдруг... как будто ветерок
      Повеял от востока,
Чуть тронул дремлющий листок,
      Чуть тронул зыбь потока...
И некий глас промчался с ним...
      Как будто над звездами
Коснулся арфы серафим
      Эфирными перстами.

И тихо, тихо Божий храм
      Отверзся... Неизвестный
Явился старец дев очам;
      И лик красы небесной
И кротость благостных очей
      Рождали упованье;
Одеян ризою лучей,
      Окрест главы сиянье,
Он не касался до земли
      В воздушном приближенье...
Пред ним незримые текли
      Надежда и Спасенье.

Сердца их ужас обуял...
      «Кто этот, в славе зримый?»
Но близ одра уже стоял
      Пришлец неизъяснимый.
И к девам прикоснулся он
      Полой своей одежды:
И тихий во мгновенье сон
      На их простерся вежды.
На искаженный старца лик
      Он кинул взгляд укора:
И трепет в грешника проник
      От пламенного взора.

«О! кто ты, грозный сын Небес?
      Твой взор мне наказанье».
Но, страшный строгостью очес,
      Пришлец хранит молчанье...
«О, дай, молю, твой слышать глас!
      Одно надежды слово!
Идет неотразимый час!
      Событие готово!» —
«Вы лик во храме чтили мой;
      И в том изображенье
Моя десница над тобой
      Простерта во спасенье».

«Ах! Что ж могущий повелел?» —
      «Надейся и страшися». —
«Увы! какой нас ждет удел?
      Что жребий их?» — «Молися».
И, руки положив крестом
      На грудь изнеможенну,
Пред неиспытанным Творцом
      Молитву сокрушенну
Умолкший пролиял в слезах;
      И тяжко грудь дышала,
И в призывающих очах
      Вся скорбь души сияла...

Вдруг начал тмиться неба свод —
      Мрачнее и мрачнее;
За тучей грозною ползет
      Другая вслед грознее;
И страшно сшиблись над главой;
      И небо заклубилось;
И вдруг... повсюду с черной мглой
      Молчанье воцарилось...
И близок час полночи был...
      И ризою святою
Угодник спящих дев накрыл,
      Отступника — десною.

И, устремленны на восток,
      Горели старца очи...
И вдруг, сквозь сон и мрак глубок,
      В пучине черной ночи,
Завыл протяжно вещий бой —
      Окрестность с ним завыла;
Вдруг... страшной молния струей
      Свод неба раздвоила,
По тучам вихорь пробежал,
      И с сильным грома треском
Ревущий буре бес предстал,
      Одеян адским блеском.

И змеи в пламенных власах —
      Клубясь, шипят и свищут;
И радость злобная в очах —
      Кругом, сверкая, рыщут;
И тяжкой цепью он гремел —
      Увлечь добычу льстился;
Но старца грозного узрел —
      Утихнул и смирился;
И вмиг гордыни блеск угас;
      И, смутен, вопрошает:
«Что, мощный враг, тебя в сей час
      К сим падшим призывает?»

«Я зрел мольбу их пред собой». —
      «Они мое стяжанье». —
«Перед Небесным Судией
       Всесильно покаянье». —
«И час суда его притек:
      Их жребий совершися». —
«Еще ко благости не рек
      Он в гневе: удалися!» —
«Он прав — и я владыка им». —
      «Он благ — я их хранитель». —
«Исчезни! ад неотразим». —
      «Ответствуй, Искупитель!»

И гром с востока полетел;
      И бездну туч трикраты
Рассек браздами ярких стрел
      Перун огнекрылатый;
И небо с края в край зажглось
      И застонало в страхе;
И дрогнула земная ось...
      И, воющий во прахе,
Творца грядуща слышит бес;
      И молится хранитель...
И стал на высоте небес
      Средь молний ангел-мститель.

«Гряду! и вечный Божий суд
      Несет моя десница!
Мне казнь и благость предтекут...
      Во прах, чадоубийца!»
О всемогущество словес!
      Уже отступник тленье;
Потух последний свет очес;
      В костях оцепененье;
И лик кончиной искажен;
      И сердце охладело;
И от сомкнувшихся устен
      Дыханье отлетело.

«И праху обладатель ад,
      И гробу отверженье,
Доколь на погубленных чад
      Не снидет искупленье.
И чадам непробудный сон;
      И тот, кто чист душою,
Кто, их не зревши, распален
      Одной из них красою,
Придет, житейское презрев,
      В забвенну их обитель, —
Есть обреченный спящих дев
      От неба искупитель.

И будут спать; и к ним века
      В полете не коснутся;
И прóйдет тления рука
      Их мимо; и проснутся
С неизменившейся красой
      Для жизни обновленной;
И низойдет тогда покой
      К могиле искупленной;
И будет мир в его костях;
      И претворенный в радость,
Творца постигнув в Небесах,
      Речет: Господь есть благость!..»

Уж вестник утра в высоте;
      И слышен громкий петел;
И день в воздушной красоте
      Летит, как радость, светел...
Узрели дев, объятых сном,
      И старца труп узрели;
И мертвый страшен был лицом,
      Глаза, не зря, смотрели;
Как будто, страждущ, прижимал
      Он к хладным персям руки,
И на устах его роптал,
      Казалось, голос муки.

И спящих лик покоен был:
      Невидимо крылами
Их тихий ангел облачил;
      И райскими мечтами
Чудесный был исполнен сон;
      И сладким их дыханьем
Окрест был воздух растворен,
      Как роз благоуханьем;
И расцветали их уста
      Улыбкою прелестной,
И их являлась красота
      В спокойствии небесной.

Но вот — уж гроб одет парчой;
      Отверзлася могила;
И слышен колокола вой;
      И теплятся кадила;
Идут и стар и млад во храм;
      Подъемлется рыданье;
Дают бесчувственным устам
      Последнее лобзанье;
И грянул в гроб ужасный млат;
      И взят уж гроб землею;
И лик воспел: «Усопший брат,
      Навеки мир с тобою!»

И вот — и стар и млад пошли
      Обратно в дом печали;
Но вдруг пред ними из земли
      Вкруг дома грозно встали
Гранитны стены — верх зубчат,
      Бока одеты лесом, —
И, сгрянувшись, затворы врат
      Задвинулись утесом.
И вспять погнал пришельцев страх;
      Бегут, не озираясь;
«Небесный гнев на сих стенах!» —
      Вещают, содрогаясь.

И стала та страна с тех пор
      Добычей запустенья;
Поля покрыл дремучий бор;
      Рассыпались селенья.
И человечий глас умолк —
      Лишь филин на утесе
И в ночь осенню гладный волк
      Там воют в черном лесе;
Лишь дико меж седых брегов,
      Спираема корнями
Изрытых бурею дубов,
      Река клубит волнами.

Где древле окружала храм
      Отшельников обитель,
Там грозно свищет по стенам
      Змея, развалин житель;
И гимн по сводам не гремит —
      Лишь веющий порою
Пустынный ветер шевелит
      В развалинах травою;
Лишь, отторгаяся от стен,
      Катятся камни с шумом,
И гул, на время пробужден,
      Шумит в лесу угрюмом.

И на туманистом холме
      Могильный зрится камень,
Над ним всегда в полночной тьме
      Сияет бледный пламень.
И крест поверженный обвит
      Листами повилики:
На нем угрюмый вран сидит,
      Могилы сторож дикий.
И все как мертвое окрест:
      Ни лист не шевелится,
Ни зверь близ сих не пройдет мест,
      Ни птица не промчится.

Но полночь лишь сойдет с небес —
      Вран черный встрепенется,
Зашепчет пробужденный лес,
      Могила потрясется;
И видима бродяща тень
      Тогда в пустыне ночи:
Как бледный на тумане день,
      Ее сияют очи;
То взор возводит к небесам,
      То, с видом тяжкой муки,
К непроницаемым стенам,
      Моля, подъемлет руки.

И в недре неприступных стен
      Молчание могилы;
Окрест их, мглою покровен,
      Седеет лес унылый:
Там ветер не шумит в листах,
      Не слышно вод журчанья,
Ни благовония в цветах,
      Ни в травке нет дыханья.
И девы спят — их сон глубок,
      И жребий искупленья,
Безвестно, близок иль далек;
      И нет им пробужденья,

Но в час, когда поля заснут
       И мглой земля одета
(Между торжественных минут
      Полночи и рассвета),
Одна из спящих восстает —
      И, странник одинокой,
Свой срочный начинает ход
      Кругом стены высокой;
И смотрит в даль и ждет с тоской:
      «Приди, приди, спаситель!»
Но даль покрыта черной мглой...
      Нейдет, нейдет спаситель!

Когда ж исполнится луна.
      Чреда приходит смены;
В урочный час пробуждена,
      Одна идет на стены,
Другая к ней со стен идет,
      Встречается и руку,
Вздохнув, пришелице дает
      На долгую разлуку;
Потом к почиющим сестрáм,
      Задумчива, отходит,
А та печально по стенам
      Одна до смены бродит.

И скоро ль? Долго ль?.. Как узнать?
      Где вестник искупленья?
Где тот, кто властен побеждать
      Все ковы обольщенья,
К прелестной прилеплен мечте?
      Кто мог бы, чист душою,
Небесной верен красоте,
      Непобедим земною,
Все предстоящее презреть
      И с верою смиренной,
Надежды полон, в даль лететь
      К награде сокровенной?..
1810

БАЛЛАДА ВТОРАЯ
В а д и м
Du muβt glauben, du muβt wagen,
Denn die Götter leih’n kein Pfand:
Nur ein Wunder kann dich tragen
In das schöne Wunderland. 
Schiller 2
Дмитрию Николаевичу Блудову
Вот повести моей конец —
      И другу посвященье;
Певцу ж смиренному венец
      Будь дружбы одобренье.
Вадим мой рос в твоих глазах;
      Твой вкус был мне учитель;
В моих запутанных стихах,
      Как тайный вождь-хранитель,
Он путь мне к цели проложил,
      Но в пользу ли услуга?
Не знаю... Дев я разбудил,
      Не усыпить бы друга. 
 
В великом Новграде Вадим
      Пленял всех красотою,
И дерзким мужеством своим,
      И сердца простотою.
Его утеха — по лесам
      Скитаться за зверями;
Ужасный вепрям и волкам
      Разящими стрелами,
В осенний хлад и летний зной
Он с верным псом на ловле;
      Ему постелей — мох лесной,
А свод небесный — кровлей.

Уже двадцатая весна
      Вадимова настала;
И, чувства тайного полна,
      Душа в нем унывала.
«Чего искать? В каких странáх
      К чему стремить желанье?»
Но все — и тишина в лесах,
      И быстрых вод журчанье,
И дня меняющийся вид
      На облаке небесном —
Все, все Вадиму говорит
      О чем-то неизвестном.

Однажды, ловлей утомлен,
      Близ Волхова на бреге
Он погрузился в легкий сон...
      Струи в свободном беге
Шумели, по корням древес
      С плесканьем разливаясь;
Душой весны был полон лес;
      Листочки, развиваясь,
Дышали жизнью молодой;
      Все благовонно было...
И солнце с тверди голубой
      К холмам уж нисходило.

И к утру видит сон Вадим:
      Одеян ризой белой,
Предстал чудесный муж пред ним —
      Во взоре луч веселый,
Лик важный светел, стан высок,
      На сединах блистанье,
В руке серебряный звонок,
      На персях крест в сиянье;
Он шел, как будто бы летел,
      И, осенив перстами,
Благовестящими воззрел
      На юношу очами.

«Вадим, желанное вдали;
      Верь Небу; жди смиренно;
Все изменяет на земли,
      А Небо неизменно;
Стремись, я провожатый твой!»
      Сказал — и в то ж мгновенье
В дали явилось голубой
      Прелестное виденье:
Младая дева, лик закрыт
      Завесою туманной,
И на главе ее лежит
      Венок благоуханный.

Вздыхая жалобно, рукой
      Манило привиденье
Идти Вадима за собой...
      И юноша в смятенье
К ней, сердцем вспыхнув, полетел...
      Но вдруг... призрак сокрылся,
Вдали звонок один гремел,
      И бледный луч светился;
И вместе с девою пропал
      Старик в одежде белой...
Вадим проснулся: день сиял,
      А в вышине... звенело.

Он смотрит вдаль на светлый юг;
      Там ясно все и чисто;
Оттоль через обширный луг
      Струею серебристой
Катился Волхов; небеса
      Сливались там с землею;
Туда, за холмы, за леса,
      Мчал облака толпою
Летучий, вешний ветерок...
      Смятенный, в ожиданье,
Он смотрит, слушает... звонок
      Умолк — и все в молчанье.

Три сряду утра тот же сон;
      Душа его в волненье.
«О, что же ты, — взывает он, —
      Прекрасное явленье?
Куда зовешь, волшебный глас?
      Кто ты, пришлец священный?
Ах! где она? Увижу ль вас?
      И сердцу откровенный
Предел откроется ль очам?»
      Но тщетно он очами
Летит к далеким небесам...
      Туман под небесами.

И целый мир его мечтой
      Пред ним одушевился.
Восток ли свежею красой
      Денницы золотился —
Ему являлся там покров
      На образе прелестном.
Дышал ли запахом цветов —
      В нем скорбь о неизвестном,
Стремленье в даль, любви тоска,
      Томление разлуки;
И в каждом шуме ветерка
      Звонка призывны звуки.

И он, не властный победить
      Могущего стремленья,
К отцу и к матери просить
      Идет благословенья.
«Куда? — печальная, в слезах,
      Сказала матерь сыну. —
В чужих испытывать странах
      Неверную судьбину?
Постой; на родине твоей
      Дом отчий безопасный;
Здесь сладостна любовь друзей;
      Здесь девицы прекрасны».

«Увы! желанного здесь нет;
      Спокой себя, родная;
Меня от вас в далекий свет
      Ведет рука святая.
И не задремлет ни на час
      Хранитель постоянный.
Но где он? Чей я слышал глас?
      Кто вождь сей безымянный?
Куда ведет? Какой стезей?
      Не знаю — и напрасен
В незнанье страх... жив спутник мой,
      Путь веры безопасен».

Надев на сына крест златой,
      Ответствует родная:
«Прости, да будет над тобой
      Его любовь святая!»
Снимает со стены отец
      Свои доспехи ратны:
«Прости, вот меч мой кладенец,
      Мой щит и шлем булатный».
Сын в землю матери, отцу;
      Целует образ; плачет;
Конь борзый подведен к крыльцу;
      Он сел — он крикнул — скачет...

И пыльный по дороге след
      Поднял конь быстроногой;
Но вот уже и следу нет;
      И пыль слилась с дорогой...
Вздохнул отец; со вздохом мать
      Пошла в свою светлицу;
Ей долго ночь в слезах встречать,
      В слезах встречать денницу;
Перед Владычицей зажгла
      С молитвою лампаду:
Чтобы ему покров была,
      Чтоб ей дала отраду.

Вот на распутии Вадим.
      Весь мир неизмеримый
Ему открыт; за ним, пред ним
       Поля необозримы;
В чужбине он; в желанный край
      Неведома дорога.
«Что ж медлишь? Верь — не выбирай;
      Вперед, во имя Бога;
Куда и как привесть меня,
      То вождь мой знает боле».
Так он подумал — и коня
      Пустил бежать по воле.

И добрый конь как будто сам
      Свою дорогу знает;
Он все на юг; он по полям
      Путь новый пробивает;
Поток ли встретит — и в поток;
      Лишь только пена прыщет.
Ко рву ль примчится — разом скок,
      Лишь только воздух свищет.
Заглох ли лес — с ним широка
      Дорога в чаще леса;
Утес ли крут — он седока
      Стрелой на круть утеса.

Бегут за днями дни; Вадим
      Все дале; конь послушный
Не устает; и всюду им
      В пути прием радушный:
Ко граду ль случай заведет,
      К селу ль, к лачужке ль дымной —
Везде пришельцу у ворот
      Привет гостеприимный;
Везде заботливо дают
      Хлеб-соль на подкрепленье,
На темну ночь святой приют,
      На путь благословенье.

Когда ж застигнет мрак ночной
      В лесу иль в поле чистом —
Наш витязь, щит под головой,
      Спит на ковре росистом
Благоуханной муравы;
      Над ним катясь, сияют
Ночные звезды; вкруг главы
      Младые сны летают;
И конь, не дремля, сторожит;
      И к стороне той, мнится,
И зверь опасный не бежит,
      И змей приползть боится.

И дни бегут — весна прошла,
      И соловьи отпели,
И липа в рощах зацвела,
      И нивы пожелтели.
Вадим все дале; уж пред ним
      Широкий Днепр сияет;
Он едет берегом крутым,
      И взор его летает
С высот по злачным берегам:
      Здесь видит луг цветущий,
Там златоверхий город, там
      Близ вод рыбачьи кущи.

Однажды — вечер знойный рдел
      На небе; лес дремучий
Сквозь пламень зарева синел,
      И громовые тучи
Вслед за багровою луной
      С востока поднимались,
И яркой молнии змеей
      В их недре извивались —
Вадим въезжает в темный лес;
      Там все в тени молчало;
Лишь трепетание древес
      Грозу предвозвещало.

И дичь являлася кругом;
      Чуть небеса сквозь сени
Светили гаснущим лучом;
      И дерева, как тени,
Мелькали в бездне темноты
      С разверстыми ветвями.
Вадим вперед — хрустят кусты
      Под конскими ногами;
Везде плетень из сучьев им
      Дорогу задвигает...
Но их мечом крушит Вадим,
      Конь грудью разрывает.

И едет он уж целый час;
      Вдруг — жалобные крики;
То нежный и молящий глас,
      То яростный и дикий.
Зажглась в нем кровь; на вопли он
      Сквозь чащу ветвей рвется;
Конь пышет, лес трещит, и стон
      Все ближе раздается;
И вдруг под ним в дичи глухой,
      Как будто из тумана,
Чуть освещенная луной,
      Открылася поляна.

И что ж у витязя в глазах?
      Шумя между кустами,
С медвежьей кожей на плечах,
      С дубиной за плечами,
Огромный великан бежит
      И на руках могучих
Красавицу младую мчит;
      Она, в слезах горючих,
То силится бороться с ним,
       То скорбно вóпит к Богу...
«Стой!» — крикнул хищнику Вадим
      И заслонил дорогу.

Ни слова тот на грозну речь;
      Как бешеный отпрянул,
Сорвал дубину с крепких плеч,
      Взмахнул, в Вадима грянул,
И очи вспыхнули, как жар...
      Конь легкий отшатнулся,
В корнистый дуб пришел удар,
      И дуб, треща, погнулся;
Вадим всей силою меча
      Ударил в исполина —
Рука отпала от плеча,
      И в прах легла дубина.

И хищник, рухнув, захрипел
      Под конскими ногами;
Рванулся встать; оцепенел
      И стих, грозя очами;
И смерть молчаньем заперла
      Уста, вопить отверзты;
И, роя землю, замерла
      Рука, разинув персты.
Спешит к похищенной Вадим;
      Она как лист дрожала
И, севши на коня за ним,
      В слезах к нему припала.

«Скажи мне, девица, кто ты?
      Кто буйный оскорбитель
Твоей девичьей красоты?
      И где твоя обитель?» —
«Князь киевский родитель мой;
      Град Киев недалеко;
Проедем скоро лес густой,
      Увидим брег высокой:
Под брегом тем кипят, шумят
      В скалах струи Днепровы,
На бреге том и Киев-град,
      Озолоченны кровы;

Я там дни мирные вела,
      Не знаяся с кручиной,
И в старости отцу была
      Утехою единой.
Не в добрый час литовский князь,
      Враг Церкви православной,
Меня узрел и, распалясь
      Душою зверонравной,
Послал к нам в Киев-град гонца,
      Чтоб, тайною рукою
Меня похитив у отца,
      Умчал в Литву с собою.

Он скрылся на Днепре-реке
      В лесном уединенье,
От Киева невдалеке;
      О дерзком замышленье
Никто и сонный не мечтал;
      Губитель не встречался
В лесу ни с кем; как волк, он ждал
      Добычи — и дождался.
Я нынче раннею порой
      В луг вышла, полевые
Сбирать цветки; пошли со мной
      Подружки молодые.

Мы рóсу брали на цветах,
      Росою умывались,
И рвали ягоды в кустах;
      И громко окликались.
Уж солнце жгло с полунебес;
      Я шла одна; кустами
Вилась дорожка; темный лес
      Чернел перед глазами.
Вдруг шум... смотрю... злодей за мной;
      Страх подкосил мне ноги;
Он сильною меня рукой
      Схватил — и в лес с дороги.

Ах! что б в удел досталось мне,
      Что было бы со мною,
Когда б не ты? В чужой стране
      Изныла б сиротою.
От милых ближних вдалеке
      Живет ли сердцу радость?
И в безутешной бы тоске
      Моя увяла младость;
И с горем дряхлый мой отец
      Повлекся бы ко гробу...
Но слабость защитил Творец,
      Сразил Всевышний злобу».

Меж тем с поляны в гущину
      Въезжает витязь; тучи,
Толпясь, заволокли луну;
      Стал душен лес дремучий...
Гроза сбиралась; меж листов
      Дождь крупный пробивался,
И шум тяжелых облаков
      С их ропотом мешался...
Вдруг вихорь набежал на лес,
      И взрыл дерев вершины,
И загорелися небес
      Кипящие пучины.

И все взревело... дождь рекой;
      Гром страшный, треск за треском;
И шум воды, и вихря вой;
      И поминутным блеском
Воспламеняющийся лес;
      И встречу, справа, слева
Ряды валящихся древес;
      Конь рвется; в стpaxe дева;
И, заслонив ее щитом,
      Вадим смятенный ищет,
Где б приютиться... но кругом
      Все дичь, и буря свищет.

И вдруг уж нет дороги им;
      Стена из камней мшистых;
Гром мчался по бокам крутым;
      В расселинах лесистых
Спираясь, вихорь бушевал,
      И молнии горели,
И в бездне бури груды скал
      Сверкали и гремели.
Вадим назад... но вдруг удар!
      Ель, треснув, запылала;
По ветвям пробежал пожар,
      Окрестность заблистала.

И в зареве открылась им
      Пещера под скалою.
Спешит к убежищу Вадим;
      Заботливой рукою
Он снял сопутницу с коня,
      Сложил с рамен кольчугу,
Зажег костер и близ огня,
      Взяв на руки подругу,
На броню сел. Дымясь, сверкал
      В костре огонь трескучий;
Поверх пещеры гром летал
      И бунтовали тучи.

И, прислонив к груди своей
      Вадим княжну младую,
Из золотых ее кудрей
      Жал влагу дождевую;
И, к персям девственным уста
      Прижав, их грел дыханьем;
И в них вливалась теплота;
      И с тихим трепетаньем
Они касалися устам;
      И девица молчала;
И, к юноши прильнув плечам,
      Рука ее пылала.

Лазурны очи опустя,
      В объятиях Вадима
Она, как тихое дитя,
      Лежала недвижима;
И что с невинною душой
      Сбылось — не постигала;
Лишь сердце билось, и порой,
      Вся вспыхнув, трепетала;
Лишь пламень гаснущий сиял
      Сквозь тень ресниц склоненных,
И вздох невольный вылетал
      Из уст воспламененных.

А витязь?.. Что с его душой?..
      Увы! сих взоров сладость,
Сих чистых, под его рукой
      Горящих персей младость,
И мягкий шелк кудрей густых,
      По раменам разлитых,
И свежий блеск ланит младых,
      И уст полуоткрытых
Палящий жар, и тихий глас,
      И милое смятенье,
И ночи тáинственный час,
      И вкруг уединенье —

Всё чувства разжигало в нем...
      О власть очарованья!
Уже, исполнены огнем
      Кипящего лобзанья,
На девственных ее устах
      Его уста горели
И жарче розы на щеках
      Дрожащей девы рдели;
И все... но вдруг смутился он,
      И в радостном волненье
Затрепетал... знакомый звон
      Раздался в отдаленье.

И долго, жалобно звенел
      Он в бездне поднебесной;
И кто-то, чудилось, летел,
      Незримый, но известный;
И взор, исполненный тоской,
      Мелькал сквозь покрывало;
И под воздушной пеленой
      Печальное вздыхало...
Но вдруг сильней потрясся лес,
      И небо зашумело...
Вадим взглянул — призрáк исчез;
      А в вышине... звенело.

И вслед за милою мечтой
      Душа его стремится;
Уже, подернувшись золой,
      Едва-едва курится
В костре огонь; на небесах
      Нет туч, не слышно рева;
Небрежно на его руках,
      Припав к ним грудью, дева
Младенческий вкушает сон
      И тихо, тихо дышит;
И близок уж рассвет; а он
      Не видит и не слышит.

Стал веять свежий ветерок,
      Взошла звезда денницы,
И обагрянился восток,
      И пробудились птицы;
Копытом топнув, конь заржал;
      Вадим очнулся — ясно
Все было вкруг; но сон смыкал
      Глаза княжны прекрасной;
К ней тихо прикоснулся он;
      Вздохнув, она одела
Власами грудь сквозь тонкий сон,
      Взглянула — покраснела.

И витязь в шлеме и броне
      Из-под скалы с княжною
Выходит. Солнце в вышине
      Горело; под горою,
Сияя, пену расстилал
      По камням Днепр широкий;
И лес кругом благоухал;
      И благовест далекий
Был слышен. На коня Вадим,
      Перекрестясь, садится;
Княжна по-прежнему за ним;
      И конь по брегу мчится.

Вдруг путь широкий меж древес:
      Их чаща раздалася,
И в голубой дали небес,
      Как звездочка, зажглася
Глава Печерская с крестом.
      Конь скачет быстрым скоком;
Уж в граде он; уж пред дворцом;
      И видят: на высоком
Крыльце великий князь стоит;
      В очах его кручина;
Перед крыльцом народ кипит,
      И строится дружина.

И смелых вызывает он
      В погоню за княжною
И избавителю свой трон
      Сулит с ее рукою.
Но топот слышен в тишине;
      Густая пыль клубится;
И видят, с девой на коне
      Красивый всадник мчится.
Народ отхлынул, как волна;
      Дружина расступилась;
И на руках отца княжна
      При кликах очутилась.

Обняв Вадима, князь сказал:
      «Я не нарушу слова;
В тебе Господь мне сына дал
      Заменою родного.
Я стар: будь хилых старца дней
      Опорой и усладой;
А смелой доблести твоей
      Будь дочь моя наградой.
Когда ж наступит мой конец,
      Тогда мою державу
И светлый княжеский венец
      Наследуй в честь и славу».

И громко, громко раздалось
      Дружины восклицанье;
И зашумело, полилось
      По граду ликованье;
Богатый пир на весь народ;
      Весь город изукрашен;
Кипит в заздравных кружках мед,
      Столы трещат от брашен;
Поют певцы; колокола
      Гудят не умолкая;
И от огней потешных мгла
      Зарделася ночная.

Веселье всем; один Вадим
      Не весел — мысль далеко.
Сердечной думою томим,
      Безмолвен, одинокой,
Ни песням, ни приветам он
      Не внемлет, равнодушный;
Он ступит шаг — и слышит звон;
      Подымет взор — воздушный
Призрáк летает перед ним
      В знакомом покрывале;
Приклонит слух — твердят: «Вадим,
      Не забывайся, дале!»

Идет к Днепровым берегам
      Он тихими шагами
И, смутен, взор склонил к водам...
      Небесная с звездами
Была в них твердь отражена;
      Вдали, против заката,
Всходила полная луна;
      Вадим глядит... меж злата
Осыпанных луною волн
      Как будто бы чернеет,
В зыбях ныряя, легкий челн,
      За ним струя белеет.

Глядит Вадим... челнок плывет...
      Натянуто ветрило;
Но без гребца весло гребет;
      Без кормщика кормило;
Вадим к нему... К Вадиму он...
      Садится... челн помчало...
И вдруг... как будто с юга звон;
      И вдруг... все замолчало...
Плывет челнок; Вадим глядит;
      Сверкая, волны плещут;
Лесистый брег назад бежит;
      Ночные звезды блещут.

Быстрей, быстрей в реке волна;
      Челнок быстрей, быстрее;
Светлее на небе луна;
      На бреге лес темнее.
И дале, дале... все кругом
      Молчит... как великаны,
Скалы нагнулись над Днепром;
      И, черен, сквозь туманы
Глядится в реку тихий лес
      С утесистой стремнины;
И уж луна почти небес
      Дошла до половины.

Сидит, задумавшись, Вадим;
      Вдруг... что-то пролетело;
И облачко луну, как дым
      Невидимый, одело;
Луна померкла; по волнам,
      По тихим сеням леса,
По брегу, по крутым скалам
      Раскинулась завеса;
Шатнул ветрилом ветерок,
      И руль зашевелился,
Ко брегу повернул челнок,
      Доплыл, остановился.

Вадим на брег; от брега челн;
      Ветрило заиграло;
И вдруг вдали, с зыбями волн
      Смешавшись, все пропало.
В недоумении Вадим;
      Кругом скалы как тучи;
Безмолвен, дик, необозрим,
      По камням бор дремучий
С реки до брега вышины
      Восходит; все в молчанье...
И тускло падает луны
      На мглу вершин сиянье.

И тихо по скалам крутым,
      Влекомый тайной силой,
Наверх взбирается Вадим.
      Он смотрит — все уныло;
Как трупы, сосны под травой
      Обрушенные тлеют;
На сучьях мох висит седой;
      Разинувшись, чернеют
Расселины дуплистых пней,
      И в них глазами блещет
Сова, иль чешуями змей,
      Ворочаясь, трепещет.

И, мнится, жизни в той стране
      От века не бывало;
Как бы с созданья в мертвом сне
      Древа, и не смущало
Их сна ничто: ни ветерка
      Перед денницей шепот,
Ни легкий шорох мотылька,
      Ни вепря тяжкий топот.
Уже Вадим на вышине;
      Вдруг бор редеет темный;
Раздвинулся... и при луне
      Явился холм огромный.

И на вершине древний храм;
      Блестящими крестами
Увенчаны главы, к дверям
      Тяжелыми винтами
Огромный пригвожден затвор;
      Вкруг храма переходы,
Столбы, обрушенный забор,
      Растреснутые своды
Трапезы, келий ряд пустых,
      И всюду по колени
Полынь, и длинные от них
      По скату холма тени.

Вадим подходит: невдали
      Могильный виден камень,
Крест наклонился до земли,
      И легкий, бледный пламень,
Как свечка, теплится над ним;
      И ворон, птица ночи,
На нем, как призрак, недвижим
      Сидит, унылы очи
Вперив на месяц. Вдруг, крылом
      Взмахнув, он пробудился,
Взвился... и на небе пустом,
      Трикраты крикнув, скрылся.

Объял Вадима тайный страх;
      Глядит в недоуменье —
И дивное тогда в глазах
      Вадимовых явленье:
Он видит, некто приподнял
      Иссохшими руками
Могильный камень, бледен встал,
      Туманными очами
Блеснул, возвел их к небесам,
      Как будто бы моляся,
Пошел, стучаться начал в храм...
      Но дверь не отперлася.

Вздохнув, повлекся дале он,
      И тихий под стопами
Был слышен шум, и долго, стон
      Пуская, меж стенами, —
Между обломками столбов,
      Как бледный дым, мелькала
Бредуща тень... вдруг меж кустов
      Вдали она пропала.
Там, бором покровен, утес
      Вздымался, крут и страшен,
И при луне из-за древес
      Являлись кровы башен.

Вадим туда: уединен,
      На груде скал мохнатых,
Над черным бором, обнесен
      Оградой стен зубчатых,
Стоит там замок, тих, как сна
      Безмолвное жилище,
И вся окрест его страна
      Угрюма, как кладбище;
И башни по углам стоят,
      Как призраки седые,
И сгромоздилися у врат
      Скалы́ сторожевые.

Душа Вадимова полна
      Смятенным ожиданьем —
И светит сумрачным луна
      Сквозь облако сияньем.
Но вдруг... слетел с луны туман,
      И бор засеребрился,
И замок весь, как великан,
      Над бором осветился;
И от востока ветерок
      Подул передрассветный,
И, чу!.. из-за стены звонок
      Послышался приветный.

И что ж он видит? По стене,
      Как тень уединенна,
С восточной к западной стране,
      Туманным облеченна
Покровом, девица идет;
      Навстречу к ней другая;
И та, приближась, подает
      Ей руку и, вздыхая,
Путь одинокий вдоль стены
      На запад продолжает;
Другая ж, к замку с вышины
      Спустившись, исчезает.

И за идущею вослед
      Вадим летит очами;
Уж, ясен, молодой рассвет
      Встает меж облаками;
Уж загорается восток...
      Она все дале, дале;
И тихо ранний ветерок
      Играет в покрывале;
Идет — глаза опущены́,
      Глава на грудь склонилась —
Пришла на поворот стены;
      Поворотилась; скрылась.

Стоит как вкопанный Вадим;
      Душа в нем замирает:
Как будто лик свой перед ним
      Судьба разоблачает.
Бледнее тусклая луна;
      Светлей восток багровый;
И озаряется стена,
      И ярко блещут кровы;
К восточной обратясь стране,
      Ждет витязь... вдруг вспылала
В нем кровь... глядит... там на стене
      Идущая предстала.

Идет: на темный смотрит бор;
      Как будто ждет в волненье;
Как бы чего-то ищет взор
      В пустынном отдаленье...
Вдруг солнце в пламени лучей
      На крае неба стало...
И витязь в блеске перед ней!
      Как облак, покрывало
Слетело с юного чела —
       Их встретилися взоры;
И пала от ворот скала,
      И раздались их створы.

Стремится на ограду он;
      Идет она с ограды;
Сошлись... о вещий, верный сон!
      О час святой награды!
Свершилось! все — и ранних лет
      Прекрасные желанья,
И озаряющие свет
      Младой души мечтанья,
И все, чего мы здесь не зрим,
      Что вере лишь открыто, —
Все вдруг явилось перед ним,
      В единый образ слито!

Глядят на небо, слезы льют,
      Восторгом слов лишенны...
И вдруг из терема идут
      К ним девы пробужденны:
Как звезды, блещут очеса;
      На ясных лицах радость,
И искупления краса,
      И новой жизни младость.
О сладкий воскресенья час!
      Им мнилось: мир рождался!
Вдруг... звучно благовеста глас
      В тиши небес раздался.

И что ж? храм Божий отворен;
      Там слышится моленье;
Они туда: храм освещен;
      В кадильницах куренье;
Перед Угодником горит,
      Как в древни дни, лампада,
И благодатное бежит
      Сияние от взгляда;
И некто, светел, в алтаре
      Простерт перед потиром,
И возглашается горé
      Хвала незримым клиром.

Молясь, с подругой стал Вадим
      Пред царскими дверями,
И вдруг... святой налой пред ним;
      Главы их под венцами;
В руках их свечи зажжены;
      И кольца обручальны
На персты их возложены;
      И слышен гимн венчальный...
И вдруг... все тихо! гимн молчит;
      Безмолвны своды храма;
Один лишь, тáинствен, блестит
      Алтарь средь фимиама.

И в сем молчанье кто-то к ним
      Приветный подлетает,
Их кличет именем родным,
      Их нежно отзывает...
Куда же?.. о, священный вид!
      Могила перед ними;
И в ней спокойно; дерн покрыт
      Цветами молодыми;
И дышит ветерок окрест,
      Как дух бесплотный вея;
И обвивает светлый крест
      Прекрасная лилея.

Они упали ниц в слезах;
      Их сердце вести ждало
И трепетом священный прах
      Могилы вопрошало...
И было все для них ответ:
      И холм помолоделый,
И луга обновленный цвет,
      И бег реки веселый,
И воскрешенны древеса
      С вершинами живыми,
И, как бессмертье, небеса
      Спокойные над ними...

Помчались веки вслед векам...
      Где замок? где обитель?
Где чудом освященный храм?..
      Все скрылось... лишь, хранитель
Давно минувшего, живет
      На прахе их преданье.
Есть место... там игривых вод
      Пленительно сверканье;
Там вечно зелен пышный лес;
      Там сладок ветра шепот
И с тихим говором древес
      Волны слиянный ропот.

На месте оном — так гласит
      Правдивое преданье —
Был пепел инокинь сокрыт:
      В посте и покаянье
При гробе грешника-отца
      Они кончины ждали
И примиренного Творца
      В молитвах прославляли...
И улетела к небесам
      С земли их жизнь святая,
Как улетает фимиам
      С кадил, благоухая.

На месте оном — в светлый час
      Земли преображенья —
Когда, послышав утра глас,
      С звездою пробужденья,
Востока ангел в тишине
      На край небес взлетает
И по туманной вышине
      Зарю распростирает,
Когда и холм, и луг, и лес —
      Все оживленным зрится
И пред святилищем небес,
      Как жертва, все дымится, —

Бывают тайны чудеса,
      Невиданные взором;
Отшельниц слышны голоса;
      Горé хвалебным хором
Поют; сквозь занавес зари
      Блистает крест; слиянны
Из света зрятся алтари;
      И, яркими венчанны
Звездáми, девы предстоят
      С молитвой их святыне,
И серафимов тьмы кипят
      В пылающей пучине.
1814—1817
РЫЦАРЬ ТОГЕНБУРГ
«Сладко мне твоей сестрою,
      Милый рыцарь, быть;
Но любовию иною
      Не могу любить;
При разлуке, при свиданье
      Сердце в тишине —
И любви твоей страданье
      Непонятно мне».

Он глядит с немой печалью —
      Участь решена;
Руку сжал ей; крепкой сталью
      Грудь обложена;
Звонкий рог созвал дружину;
      Все уж на конях;
И помчались в Палестину,
      Крест на раменах.

Уж в толпе врагов сверкают
      Грозно шлемы их;
Уж отвагой изумляют
      Чуждых и своих.
Тогенбург лишь выйдет к бою —
      Сарацин бежит...
Но душа в нем все тоскою
      Прежнею болит.

Год прошел без утоленья...
      Нет уж сил страдать;
Не найти ему забвенья —
      И покинул рать.
Зрит корабль — шумят ветрилы,
      Бьет в корму волна —
Сел и пóплыл в край тот милый,
      Где цветет она.

Но стучится к ней напрасно
      В двери пилигрим;
Ах, они с молвой ужасной
      Отперлись пред ним:
«Узы вечного обета
      Приняла она;
И, погибшая для света,
      Богу отдана».

Пышны праотцев палаты
      Бросить он спешит;
Навсегда покинул латы;
      Конь навек забыт;
Власяной покрыт одеждой,
      Инок в цвете лет,
Не украшенный надеждой
      Он оставил свет.

И в убогой келье скрылся
      Близ долины той,
Где меж темных лип светился
      Монастырь святой:
Там — сияло ль утро ясно,
      Вечер ли темнел —
В ожиданье, с мукой страстной,
      Он один сидел.

И душе его унылой
      Счастье там одно:
Дожидаться, чтоб у милой
      Стукнуло окно,
Чтоб прекрасная явилась,
      Чтоб от вышины
В тихий дол лицом склонилась,
      Ангел тишины.

И, дождавшися, на ложе
      Простирался он;
И надежда: завтра то же!
      Услаждала сон.
Время годы уводило...
      Для него ж одно;
Ждать, как ждал он, чтоб у милой
      Стукнуло окно;

Чтоб прекрасная явилась;
      Чтоб от вышины
В тихий дол лицом склонилась,
      Ангел тишины.
Раз — туманно утро было —
      Мертв он там сидел,
Бледен ликом, и уныло
      На окно глядел.
Январь 1818

ЛЕСНОЙ ЦАРЬ
Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?
Ездок запоздалый, с ним сын молодой.
К отцу, весь издрогнув, малютка приник;
Обняв, его держит и греет старик.

«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?» —
«Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул:
Он в темной короне, с густой бородой». —
«О нет, то белеет туман над водой».

«Дитя, оглянися; младенец, ко мне;
Веселого много в моей стороне:
Цветы бирюзовы, жемчужны струи,
Из золота слиты чертоги мои».

«Родимый, лесной царь со мной говорит:
Он золото, перлы и радость сулит». —
«О нет, мой младенец, ослышался ты:
То ветер, проснувшись, колыхнул листы».

«Ко мне, мой младенец; в дуброве моей
Узнаешь прекрасных моих дочерей:
При месяце будут играть и летать,
Играя, летая, тебя усыплять».

«Родимый, лесной царь созвал дочерей:
Мне, вижу, кивают из темных ветвей». —
«О нет, все спокойно в ночной глубине:
То ветлы седые стоят в стороне».

«Дитя, я пленился твоей красотой:
Неволей иль волей, а будешь ты мой». —
«Родимый, лесной царь нас хочет догнать;
Уж вот он; мне душно, мне тяжко дышать».

Ездок оробелый не скачет, летит;
Младенец тоскует, младенец кричит;
Ездок погоняет, ездок доскакал...
В руках его мертвый младенец лежал.
Март (?) 1818

ШИЛЬОНСКИЙ УЗНИК
Повесть
      Замок Шильон, в котором с 1530 по 1537 заключен был знаменитый Бонивар, женевский гражданин, мученик веры и патриотизма, находится между Клараном и Вильневом, у самых восточных берегов Женевского озера (Лемана). Из окон его видны с одной стороны устье Роны, долина, ведущая к Сен-Морицу и Мартиньи, снежные Валлизские горы и высокие утесы Мельери; а с другой — Монтре, Шателар, Кларан, Веве, множество деревень и замков; пред ним расстилается необъятная равнина вод, ограниченная в отдалении низкими голубыми берегами, на которых, как светлые точки, сияют Лозанна, Морж и Ролль; а позади его падает с холма шумный поток. Он со всех сторон окружен озером, которого глубина в этом месте простирается до 800 французских футов. Можно подумать, что он выходит из воды ибо совсем не видно утеса, служащего ему основанием: где кончится поверхность озера, там начинаются крепкие стены замка. Темница, в которой страдал несчастный Бонивар, до половины выдолблена в гранитном утесе: своды ее, поддерживаемые семью колоннами, опираются на дикую, необтесанную скалу; на одной из колонн висит еще то кольцо, к которому была прикреплена цепь Бониварова; а на полу, у подошвы той же колонны, заметна впадина, вытоптанная ногами несчастного узника, который столько времени принужден был ходить на цепи своей все по одному месту. Неподалеку от устья Роны, вливающейся в Женевское озеро, недалеко от Вильнева, находится небольшой островок, единственный на всем пространстве Лемана; он не приметен, когда плывешь по озеру, но его можно легко различить из окон замка.

I
Взгляните на меня: я сед;
Но не от хилости и лет;
Не страх незапный в ночь одну
До срока дал мне седину.
Я сгорблен, лоб наморщен мой;
Но не труды, не хлад, не зной —
Тюрьма разрушила меня.
Лишенный сладостного дня,
Дыша без воздуха, в цепях,
Я медленно дряхлел и чах,
И жизнь казалась без конца.
Удел несчастного отца:
За веру смерть и стыд цепей —
Уделом стал и сыновей.
Нас было шесть — пяти уж нет.
Отец, страдалец с юных лет,
Погибший старцем на костре,
Два брата, падшие во пре,
Отдав на жертву честь и кровь,
Спасли души своей любовь.
Три заживо схоронены
На дне тюремной глубины —
И двух сожрала глубина;
Лишь я, развалина одна,
Себе на горе уцелел,
Чтоб их оплакивать удел.
II
На лоне вод стоит Шильон;
Там в подземелье семь колонн
Покрыты влажным мохом лет.
На них печальный брезжит свет,
Луч, ненароком с вышины
Упавший в трещину стены
И заронившийся во мглу.
И на сыром тюрьмы полу
Он светит тускло-одинок,
Как над болотом огонек,
Во мраке веющий ночном.
Колонна каждая с кольцом;
И цепи в кольцах тех висят;
И тех цепей железо — яд;
Мне в члены вгрызлося оно;
Не будет ввек истреблено
Клеймо, надавленное им.
И день тяжел глазам моим,
Отвыкнувшим с толь давних лет
Глядеть на радующий свет;
И к воле я душой остыл
С тех пор, как брат последний был
Убит неволей предо мной,
И рядом с мертвым я, живой,
Терзался на полу тюрьмы.
III
Цепями теми были мы
К колоннам тем пригвождены,
Хоть вместе, но разлучены;
Мы шагу не могли ступить,
В глаза друг друга различить
Нам бледный мрак тюрьмы мешал.
Он нам лицо чужое дал —
И брат стал брату незнаком.
Была услада нам в одном:
Друг другу голос подавать,
Друг другу сердце пробуждать
Иль былью славной старины,
Иль звучной песнию войны —
Но скоро то же и одно
Во мгле тюрьмы истощено;
Наш голос страшно одичал;
Он хриплым отголоском стал
Глухой тюремныя стены;
Он не был звуком старины,
В те дни, подобно нам самим,
Могучим, вольным и живым.
Мечта ль?.. но голос их и мой
Всегда звучал мне как чужой.
IV
Из нас троих я старший был;
Я жребий собственный забыл,
Дыша заботою одной,
Чтоб им не дать упасть душой.
Наш младший брат, любовь отца...
Увы! черты его лица
И глаз умильная краса,
Лазоревых как небеса,
Напоминали нашу мать.
Он был мне всё, и увядать
При мне был должен милый цвет,
Прекрасный, как тот дневный свет,
Который с неба мне светил,
В котором я на воле жил.
Как утро, был он чист и жив,
Умом младенчески игрив,
Беспечно весел сам с собой...
Но перед горестью чужой
Из голубых его очей
Бежали слезы как ручей.
V
Другой был столь же чист душой;
Но дух имел он боевой:
Могуч и крепок в цвете лет,
Рад вызвать к битве целый свет
И в первый ряд на смерть готов...
Но без терпенья для оков.
И он от звука их завял.
Я чувствовал, как погибал,
Как медленно в печали гас
Наш брат, незримый нам, близ нас.
Он был стрелок, жилец холмов,
Гонитель вепрей и волков —
И гроб тюрьма ему была;
Неволи сила не снесла.
VI
Шильон Леманом окружен,
И вод его со всех сторон
Неизмерима глубина;
В двойную волны и стена
Тюрьму совокупились там;
Печальный свод, который нам
Могилой заживо служил,
Изрыт в скале подводной был;
И день и ночь была слышна
В него биющая волна
И шум над нашей головой
Струй, отшибаемых стеной.
Случалось — бурей до окна
Бывала взброшена волна,
И брызгов дождь нас окроплял;
Случалось — вихорь бушевал,
И содрогалася скала,
И с жадностью душа ждала,
Что рухнет и задавит нас,
Свободой был бы смертный час!
VII
Середний брат наш — я сказал —
Душой скорбел и увядал.
Уныл, угрюм, ожесточен,
От пищи отказался он:
Еда тюремная жестка;
Но для могучего стрелка
Нужду переносить легко.
Нам коз альпийских молоко
Сменила смрадная вода;
А хлеб наш был, какой всегда —
С тех пор как цепи созданы —
Слезами смачивать должны
Невольники в своих цепях.
Не от нужды скорбел и чах
Мой брат: равно завял бы он,
Когда б и негой окружен
Без воли был... зачем молчать?
Он умер... я ж ему подать
Руки не мог в последний час,
Не мог закрыть потухших глаз;
Вотще я цепи грыз и рвал —
Со мною рядом умирал
И умер брат мой, одинок;
Я близко был и был далек.
Я слышать мог, как он дышал,
Как он дышать переставал,
Как вздрагивал в цепях своих
И как ужасно вдруг затих
Во глубине тюремной мглы...
Они, сняв с трупа кандалы,
Его без гроба погребли
В холодном лоне той земли,
На коей он невольник был.
Вотще я их в слезах молил,
Чтоб брату там могилу дать,
Где мог бы дневный луч сиять;
То мысль безумная была,
Но душу мне она зажгла:
Чтоб волен был хоть в гробе он.
«В темнице (мнил я) мертвых сон
Не тих...» Но был ответ слезам
Холодный смех; и брат мой там
В сырой земле тюрьмы зарыт,
И в головах его висит
Пук им оставленных цепей:
Убийц достойный мавзолей.
VIII
Но он — наш милый, лучший цвет,
Наш ангел с колыбельных лет,
Сокровище семьи родной,
Он — образ матери душой
И чистой прелестью лица,
Мечта любимая отца,
Он — для кого я жизнь щадил:
Чтоб он бодрей в неволе был,
Чтоб после мог и волен быть...
Увы! он долго мог сносить
С младенческою тишиной,
С терпеньем ясным жребий свой;
Не я ему — он для меня
Подпорой был... вдруг день от дня
Стал упадать, ослабевал,
Грустил, молчал и молча вял.
О Боже! Боже! страшно зреть,
Как силится преодолеть
Смерть человека... я видал,
Как ратник в битве погибал;
Я видел, как пловец тонул
С доской, к которой он прильнул
С надеждой гибнущей своей;
Я зрел, как издыхал злодей
С свирепой дикостью в чертах,
С богохуленьем на устах,
Пока их смерть не заперла:
Но там был страх — здесь скорбь была,
Болезнь глубокая души.
Смиренным ангелом, в тиши,
Он гас, столь кротко молчалив,
Столь безнадежно терпелив,
Столь грустно-томен, нежно-тих,
Без слез, лишь помня о своих
И обо мне... увы! он гас,
Как радуга, пленяя нас,
Прекрасно гаснет в небесах;
Ни вздоха скорби на устах;
Ни ропота на жребий свой;
Лишь слово изредка со мной
О наших прошлых временах,
О лучших будущего днях,
О упованьи... но, объят
Сей тратой, горшею из трат,
Я был в свирепом забытьи.
Вотще, кончаясь, он свои
Терзанья смертные скрывал...
Вдруг реже, трепетнее стал
Дышать, и вдруг умолкнул он...
Молчаньем страшным пробужден,
Я вслушиваюсь... тишина!
Кричу как бешеный... стена
Откликнулась... и умер гул!
Я цепь отчаянно рванул
И вырвал... к брату... брата нет!
Он на столбе — как вешний цвет,
Убитый хладом, — предо мной
Висел с поникшей головой.
Я руку тихую поднял;
Я чувствовал, как исчезал
В ней след последней теплоты;
И, мнилось, были отняты
Все силы у души моей;
Всё страшно вдруг сперлося в ней;
Я дико по тюрьме бродил —
Но в ней покой ужасный был;
Лишь веял от стены сырой
Какой-то холод гробовой;
И, взор на мертвого вперив,
Я знал лишь смутно, что я жив.
О! сколько муки в знаньи том,
Когда мы тут же узнаем,
Что милому уже не быть, —
И миг сей мог я пережить!
Не знаю — вера ль то была,
Иль хладность к жизни жизнь спасла?
IX
Но что потом сбылось со мной,
Не помню... свет казался тьмой,
Тьма светом; воздух исчезал;
В оцепенении стоял,
Без памяти, без бытия,
Меж камней хладным камнем я;
И виделось, как в тяжком сне,
Все бледным, темным, тусклым мне;
Все в мутную слилося тень;
То не было ни ночь, ни день,
Ни тяжкий свет тюрьмы моей,
Столь ненавистный для очей:
То было тьма без темноты;
То было бездна пустоты
Без протяженья и границ;
То были образы без лиц;
То страшный мир какой-то был,
Без неба, света и светил,
Без времени, без дней и лет,
Без промысла, без благ и бед,
Ни жизнь, ни смерть — как сон гробов,
Как океан без берегов,
Задавленный тяжелой мглой,
Недвижный, темный и немой.
X
Вдруг луч незапный посетил
Мой ум... то голос птички был.
Он умолкал; он снова пел;
И мнилось, с неба он летел;
И был утешно-сладок он.
Им очарован, оживлен,
Заслушавшись, забылся я;
Но ненадолго... мысль моя
Стезей привычною пошла;
И я очнулся... и была
Опять передо мной тюрьма,
Молчанье то же, та же тьма;
Как прежде, бледною струей
Прокрадывался луч дневной
В стенную скважину ко мне...
Но там же, в свете, на стене
И мой певец воздушный был;
Он трепетал, он шевелил
Своим лазоревым крылом;
Он озарен был ясным днем;
Он пел приветно надо мной...
Как много было в песни той!
И все то было про меня!
Ни разу до того я дня
Ему подобного не зрел;
Как я, казалось, он скорбел
О брате и покинут был;
И он с любовью навестил
Меня тогда, как ни одним
Уж сердцем не был я любим;
И в сладость песнь его была:
Душа невольно ожила.
Но кто ж он сам был, мой певец?
Свободный ли небес жилец?
Или, недавно из цепей,
По случаю к тюрьме моей,
Играя в небе, залетел
И о свободе мне пропел?
Скажу ль?.. Мне думалось порой,
Что у меня был не земной,
А райский гость; что братний дух
Порадовать мой взор и слух
Примчался птичкою с небес...
Но утешитель вдруг исчез;
Он улетел в сиянье дня...
Нет, нет, то не был брат... меня
Покинуть так не мог бы он,
Чтоб я, с ним дважды разлучен,
Остался вдвое одинок,
Как труп меж гробовых досок.
XI
Вдруг новое в судьбе моей:
К душе тюремных сторожей
Как будто жалость путь нашла;
Дотоле их душа была
Бесчувственней желез моих;
И что разжалобило их,
Что милость вымолило мне,
Не знаю... но опять к стене
Уже прикован не был я;
Оборванная цепь моя
На шее билася моей;
И по тюрьме я вместе с ней
Вдоль стен, кругом столбов бродил,
Не смея братних лишь могил
Дотронуться моей ногой,
Чтобы последния земной
Святыни там не оскорбить.
XII
И мне оковами прорыть
Ступени удалось в стене;
Но воля не входила мне
И в мысли... я был сирота,
Мир стал чужой мне, жизнь пуста,
С тюрьмой я жизнь сдружил мою:
В тюрьме я всю свою семью,
Все, что знавал, все, что любил,
Невозвратимо схоронил,
И в области веселой дня
Никто уж не жил для меня;
Без места на пиру земном,
Я был бы лишний гость на нем,
Как облако, при ясном дне
Потерянное в вышине
И в радостных его лучах
Ненужное на небесах...
Но мне хотелось бросить взор
На красоту знакомых гор,
На их утесы, их леса,
На близкие к ним небеса.
XIII
Я их увидел — и оне
Всё были те ж: на вышине
Веков создание — снега,
Под ними Альпы и луга,
И бездна озера у ног,
И Роны блещущий поток
Между зеленых берегов;
И слышен был мне шум ручьев,
Бегущих, бьющих по скалам;
И по лазоревым водам
Сверкали ясны облака;
И быстрый парус челнока
Между небес и вод летел;
И хижины веселых сел
И кровы светлых городов
Сквозь пар мелькали вдоль брегов...
И я приметил островок:
Прекрасен, свеж, но одинок
В пространстве был он голубом;
Цвели три дерева на нем;
И горный воздух веял там
По мураве и по цветам,
И воды были там живей,
И обвивалися нежней
Кругом родных брегов оне.
И видел я: к моей стене
Челнок с пловцами приставал,
Гостил у брега, отплывал
И, при свободном ветерке
Летя, скрывался вдалеке;
И в облаках орел играл,
И никогда я не видал
Его столь быстрым — то к окну
Спускался он, то в вышину
Взлетал — за ним душа рвалась;
И слезы новые из глаз
Пошли, и новая печаль
Мне сжала грудь... мне стало жаль
Моих покинутых цепей.
Когда ж на дно тюрьмы моей
Опять сойти я должен был —
Меня, казалось, обхватил
Холодный гроб, казалось, вновь
Моя последняя любовь,
Мой милый брат передо мной
Был взят несытою землей;
Но как ни тяжко ныла грудь —
Чтоб от страданья отдохнуть,
Мне мрак тюрьмы отрадой был.
XIV
День приходил — день уходил —
Шли годы — я их не считал;
Я, мнилось, память потерял
О переменах на земли.
И люди наконец пришли
Мне волю бедную отдать.
За что и как? О том узнать
И не помыслил я — давно
Считать привык я за одно:
Без цепи ль я, в цепи ль я был,
Я безнадежность полюбил;
И им я холодно внимал
И равнодушно цепь скидал,
И подземелье стало вдруг
Мне милой кровлей... там всё друг,
Всё однодомец было мой:
Паук темничный надо мной
Там мирно ткал в моем окне;
За резвой мышью при луне
Я там подсматривать любил;
Я к цепи руку приучил;
И... столь себе неверны мы!..
Когда за дверь своей тюрьмы
На волю я перешагнул —
Я о тюрьме своей вздохнул.
1821—1822

КУБОК
«Кто, рыцарь ли знатный иль латник простой,
      В ту бездну прыгнет с вышины?
Бросаю мой кубок туда золотой.
      Кто сыщет во тьме глубины
Мой кубок и с ним возвратится безвредно,
      Тому он и будет наградой победной».

Так царь возгласил и с высокой скалы,
      Висевшей над бездной морской,
В пучину бездонной, зияющей мглы
      Он бросил свой кубок златой.
«Кто, смелый, на подвиг опасный решится?
      Кто сыщет мой кубок и с ним возвратится?»

Но рыцарь и латник недвижно стоят;
      Молчанье — на вызов ответ;
В молчаньи на грозное море глядят;
      За кубком отважного нет.
И в третий раз царь возгласил громогласно:
      «Отыщется ль смелый на подвиг опасной?»

И все безответны... вдруг паж молодой
      Смиренно и дерзко вперед;
Он снял епанчу и снял пояс он свой;
      Их молча на землю кладет...
И дамы и рыцари мыслят, безгласны:
      Ах! юноша, кто ты? Куда ты, прекрасный?

И он подступает к наклону скалы,
      И взор устремил в глубину...
Из чрева пучины бежали валы,
      Шумя и гремя, в вышину;
И волны спирались, и пена кипела,
      Как будто гроза, наступая, ревела.

И воет, и свищет, и бьет, и шипит,
      Как влага, мешаясь с огнем,
Волна за волною; и к небу летит
      Дымящимся пена столбом;
Пучина бунтует, пучина клокочет...
      Не море ль из моря извергнуться хочет?

И вдруг, успокоясь, волненье легло;
      И грозно из пены седой
Разинулось черною щелью жерло;
      И воды обратно толпой
Помчались во глубь истощенного чрева;
      И глубь застонала от грома и рева.

И он, упредя разъяренный прилив,
      Спасителя-Бога призвал...
И дрогнули зрители, все возопив, —
      Уж юноша в бездне пропал.
И бездна таинственно зев свой закрыла —
      Его не спасет никакая уж сила.

Над бездной утихло... в ней глухо шумит...
      И каждый, очей отвести
Не смея от бездны, печально твердит:
      «Красавец отважный, прости!»
Все тише и тише на дне ее воет...
      И сердце у всех ожиданием ноет.

«Хоть брось ты туда свой венец золотой,
      Сказав: кто венец возвратит,
Тот с ним и престол мой разделит со мной! —
      Меня твой престол не прельстит.
Того, что скрывает та бездна немая,
      Ничья здесь душа не расскажет живая.

Немало судов, закруженных волной,
      Глотала ее глубина,
Все мелкой назад вылетали щепой
      С ее неприступного дна...»
Но слышится снова в пучине глубокой
      Как будто роптанье грозы недалекой.

И воет, и свищет, и бьет, и шипит,
      Как влага, мешаясь с огнем,
Волна за волною; и к небу летит
      Дымящимся пена столбом...
И брызнул поток с оглушительным ревом,
      Извергнутый бездны зияющим зевом.

Вдруг... что-то сквозь пену седой глубины
      Мелькнуло живой белизной...
Мелькнула рука и плечо из волны...
      И борется, спорит с волной...
И видят — весь берег потрясся от клича —
      Он левою правит, а в правой добыча.

И долго дышал он, и тяжко дышал,
      И Божий приветствовал свет...
И каждый с весельем «Он жив! — повторял. —
      Чудеснее подвига нет!
Из темного гроба, из пропасти влажной
      Спас душу живую красавец отважной».

Он на берег вышел; он встречен толпой;
      К царевым ногам он упал;
И кубок у ног положил золотой;
      И дочери царь приказал
Дать юноше кубок с струей винограда;
      И в сладость была для него та награда.

«Да здравствует царь! Кто живет на земле,
      Тот жизнью земной веселись!
Но страшно в подземной таинственной мгле.
      И смертный пред Богом смирись:
И мыслью своей не желай дерзновенно
      Знать тайны, Им мудро от нас сокровенной.

Стрелою стремглав полетел я туда...
      И вдруг мне навстречу поток;
Из трещины камня лилася вода;
      И вихорь ужасный повлек
Меня в глубину с непонятною силой...
      И страшно меня там кружило и било.

Но Богу молитву тогда я принес,
      И Он мне спасителем был:
Торчащий из мглы я увидел утес
      И крепко его обхватил;
Висел там и кубок на ветви коралла:
      В бездонное влага его не умчала.

И смутно все было внизу подо мной
      В пурпуровом сумраке там;
Все спало для слуха в той бездне глухой;
      Но виделось страшно очам,
Как двигались в ней безобразные груды,
      Морской глубины несказанные чуды.

Я видел, как в черной пучине кипят,
       В громадный свиваяся клуб,
И млат водяной, и уродливый скат,
      И ужас морей однозуб;
И смертью грозил мне, зубами сверкая,
      Мокой ненасытный, гиена морская.

И был я один с неизбежной судьбой,
      От взора людей далеко;
Один, меж чудовищ, с любящей душой,
      Во чреве земли, глубоко
Под звуком живым человечьего слова,
      Меж страшных жильцов подземелья немова.

И я содрогался... вдруг слышу: ползет
      Стоногое грозно из мглы.
И хочет схватить, и разинулся рот...
      Я в ужасе прочь от скалы!..
То было спасеньем: я схвачен приливом
      И выброшен вверх водомета порывом».

Чудесен рассказ показался царю:
      «Мой кубок возьми золотой:
Но с ним я и перстень тебе подарю,
      В котором алмаз дорогой,
Когда ты на подвиг отважишься снова
      И тайны все дна перескажешь морскова».

То слыша, царевна с волненьем в груди,
      Краснея, царю говорит:
«Довольно, родитель, его пощади!
      Подобное кто совершит?
И если уж должно быть опыту снова,
      То рыцаря вышли, не пажа младова».

Но царь, не внимая, свой кубок златой
      В пучину швырнул с высоты:
«И будешь здесь рыцарь любимейший мой,
      Когда с ним воротишься ты;
И дочь моя, ныне твоя предо мною
      Заступница, будет твоею женою».

В нем жизнью небесной душа зажжена;
      Отважность сверкнула в очах;
Он видит: краснеет, бледнеет она;
      Он видит: в ней жалость и страх...
Тогда, неописанной радостью полный,
      На жизнь и погибель он кинулся в волны.

Утихнула бездна... и снова шумит...
      И пеною снова полна...
И с трепетом в бездну царевна глядит...
      И бьет за волною волна...
Приходит, уходит волна быстротечно —
      А юноши нет и не будет уж вечно.
<1825>—1831

ПЕРЧАТКА
Повесть
Перед своим зверинцем,
С баронами, с наследным принцем,
Король Франциск сидел;
С высокого балкона он глядел
На поприще, сраженья ожидая;
За королем, обворожая
Цветущей прелестию взгляд,
Придворных дам являлся пышный ряд.

Король дал знак рукою —
Со стуком растворилась дверь,
И грозный зверь
С огромной головою,
Косматый лев
Выходит;
Кругом глаза угрюмо водит;
И вот, все оглядев,
Наморщил лоб с осанкой горделивой,
Пошевелил густою гривой,
И потянулся, и зевнул,
И лег. Король опять рукой махнул —
Затвор железной двери грянул,
И смелый тигр из-за решетки прянул;
Но видит льва, робеет и ревет,
Себя хвостом по ребрам бьет,
И крадется, косяся взглядом,
И лижет морду языком,
И, обошедши льва кругом,
Рычит и с ним ложится рядом.
И в третий раз король махнул рукой —
Два барса дружною четой
В один прыжок над тигром очутились;
Но он удар им тяжкой лапой дал,
А лев с рыканьем встал...
Они смирились,
Оскалив зубы, отошли,
И зарычали, и легли.
И гости ждут, чтоб битва началася.
Вдруг женская с балкона сорвалася
Перчатка, все глядят за ней...
Она упала меж зверей.
Тогда на рыцаря Делоржа с лицемерной
И колкою улыбкою глядит
Его красавица и говорит:
«Когда меня, мой рыцарь верной,
Ты любишь так, как говоришь,
Ты мне перчатку возвратишь».

Делорж, не отвечав ни слова,
К зверям идет,
Перчатку смело он берет
И возвращается к собранью снова.

У рыцарей и дам при дерзости такой
От страха сердце помутилось;
А витязь молодой,
Как будто ничего с ним не случилось,
Спокойно всходит на балкон;
Рукоплесканьем встречен он;
Его приветствуют красавицыны взгляды...
Но, холодно приняв привет ее очей,
В лицо перчатку ей
Он бросил и сказал: «Не требую награды».
1831

СУД БОЖИЙ НАД ЕПИСКОПОМ
Были и лето и осень дождливы;
Были потоплены пажити, нивы;
Хлеб на полях не созрел и пропал;
Сделался голод, народ умирал.

Но у епископа, милостью Неба,
Полны амбары огромные хлеба;
Жито сберег прошлогоднее он:
Был осторожен епископ Гаттон.

Рвутся толпой и голодный и нищий
В двери епископа, требуя пищи;
Скуп и жесток был епископ Гаттон:
Общей бедою не тронулся он.

Слушать и вопли ему надоело;
Вот он решился на страшное дело:
Бедных из ближних и дальних сторон,
Слышно, скликает епископ Гаттон.

«Дожили мы до нежданного чуда:
Вынул епископ добро из-под спуда;
Бедных к себе на пирушку зовет», —
Так говорил изумленный народ.

К сроку собралися званые гости,
Бледные, чахлые, кожа да кости;
Старый, огромный сарай отворен,
В нем угостит их епископ Гаттон.

Вот уж столпились под кровлей сарая
Все пришлецы из окружного края...
Как же их принял епископ Гаттон?
Был им сарай и с гостями сожжен.

Глядя епископ на пепел пожарный,
Думает: будут мне все благодарны;
Разом избавил я шуткой моей
Край наш голодный от жадных мышей.

В замок епископ к себе возвратился,
Ужинать сел, пировал, веселился,
Спал, как невинный, и снов не видал...
Правда! но боле с тех пор он не спал.

Утром он входит в покой, где висели
Предков портреты, и видит, что съели
Мыши его живописный портрет,
Так, что холстины и признака нет.

Он обомлел; он от страха чуть дышит...
Вдруг он чудесную ведомость слышит:
«Наша округа мышами полна,
В житницах съеден весь хлеб до зерна».

Вот и другое в ушах загремело:
«Бог на тебя за вчерашнее дело!
Крепкий твой замок, епископ Гаттон,
Мыши со всех осаждают сторон».

Ход был до Рейна от замка подземной;
В страхе епископ дорогою темной
К берегу выйти из замка спешит,
«В Реинской башне спасусь», — говорит.

Башня из реинских вод подымалась;
Издали острым утесом казалась,
Грозно из пены торчащим, она;
Стены кругом ограждала волна.

В легкую лодку епископ садится;
К башне причалил, дверь запер и мчится
Вверх по гранитным крутым ступеням;
В страхе один затворился он там.

Стены из стали казалися слиты,
Были решетками окна забиты,
Ставни чугунные, каменный свод,
Дверью железною запертый вход.

Узник не знает, куда приютиться;
На пол, зажмурив глаза, он ложится...
Вдруг он испуган стенаньем глухим:
Вспыхнули ярко два глаза над ним.

Смотрит он... кошка сидит и мяучит;
Голос тот грешника давит и мучит;
Мечется кошка; невесело ей:
Чует она приближенье мышей.

Пал на колени епископ и криком
Бога зовет в исступлении диком.
Воет преступник... а мыши плывут...
Ближе и ближе... доплыли... ползут.

Вот уж ему в расстоянии близком
Слышно, как лезут с роптаньем и писком;
Слышно, как стену их лапки скребут;
Слышно, как камень их зубы грызут.

Вдруг ворвались неизбежные звери;
Сыплются градом сквозь окна, сквозь двери,
Спереди, сзади, с боков, с высоты...
Что тут, епископ, почувствовал ты?

Зубы об камни они навострили,
Грешнику в кости их жадно впустили,
Весь по суставам раздернут был он...
Так был наказан епископ Гаттон.
1831

РОЛАНД-ОРУЖЕНОСЕЦ
Раз Карл Великий пировал;
Чертог богато был украшен;
Кругом ходил златой бокал;
Огромный стол трещал от брашен;
Гремел певцов избранных хор;
Шумел веселый разговор;
И гости вдоволь пили, ели,
И лица их от вин горели.

Великий Карл сказал гостям:
«Свершить нам должно подвиг трудный.
Прилично ль веселиться нам,
Когда еще Артусов чудный
Не завоеван талисман?
Его укравший великан
Живет в Арденском лесе темном,
Он на щите его огромном».

Отважный Оливьер, Гварин,
Силач Гемон, Наим Баварский,
Агландский граф Милон, Мерлин,
Такой услыша вызов царский,
Из-за стола тотчас встают,
Мечи тяжелые берут;
Сверкают их стальные брони;
Их боевые пляшут кони.

Тут сын Милонов молодой,
Роланд сказал: «Возьми, родитель,
Меня с собой; я буду твой
Оруженосец и служитель.
Ваш подвиг не по летам мне;
Но ты позволь, чтоб на коне
Я вез, простым твоим слугою,
Копье и щит твой за тобою».

В Арденский лес одним путем
Шесть бодрых витязей пустились,
В средину въехали, потом
Друг с другом братски разлучились.
Младой Роланд с копьем, щитом
Смиренно едет за отцом;
Едва от радости он дышит;
Бодрит коня; конь ржет и пышет.

И рыщут по лесу они
Три целых дня, три целых ночи;
Устали сами; их кони
Совсем уж выбились из мочи;
А великана все им нет.
Вот на четвертый день, в обед,
Под дубом сенисто-широким
Милон забылся сном глубоким.

Роланд не спит. Вдруг видит он:
В лесной дали, сквозь сумрак сеней,
Блеснуло; и со всех сторон
Вскочило множество оленей,
Живым испуганных лучом;
И там, как туча, со щитом,
Блистающим от талисмана,
Валит громада великана.

Роланд глядит на пришлеца
И мыслит: «Что же ты за диво?
Будить мне для тебя отца
Не к месту было бы учтиво;
Здесь за него, пока он спит,
Его копье, и добрый щит,
И острый меч, и конь задорный,
И сын Роланд, слуга проворный».

И вот он на бедро свое
Повесил меч отцов тяжелый;
Взял длинное его копье
И за плеча рукою смелой
Его закинул крепкий щит;
И вот он на коне сидит;
И потихоньку удалился —
Дабы отец не пробудился.

Его увидя, сморщил нос
С презреньем великан спесивый.
«Откуда ты, молокосос?
Не по тебе твой конь ретивый;
Смотри, тебя длинней твой меч;
Твой щит с твоих ребячьих плеч,
Тебя переломив, свалится;
Твое копье лишь мне годится».

«Дерзка твоя, как слышу, речь;
Посмотрим, таково ли дело?
Тяжел мой щит для детских плеч —
Зато за ним стою я смело;
Пусть неуч я — мой конь учен;
Пускай я слаб — мой меч силен;
Отведай нас; уж мы друг другу
Окажем в честь тебе услугу».

Дубину великан взмахнул,
Чтоб вдребезги разбить нахала,
Но конь Роландов отпрыгнул;
Дубина мимо просвистала.
Роланд пустил в него копьем;
Оно осталось с острием,
Погнутым силой талисмана,
В щите пронзенном великана.

Роланд отцовский меч большой
Схватил обеими руками;
Спешит схватить противник свой;
Но крепко стиснут он ножнами;
Еще меча он не извлек,
Как руку левую отсек
Ему наш витязь; кровь струею;
Прочь отлетел и щит с рукою.

Завыл от боли великан,
Кипучей кровию облитый:
Утратив чудный талисман,
Он вдруг остался без защиты,
Вслед за щитом он побежал;
Но по ногам вдогонку дал
Ему Роланд удар проворный:
Он покатился глыбой черной.

Роланд, подняв отцовский меч,
Одним ударом исполину
Отрушил голову от плеч;
Свистя, кровь хлынула в долину.
Щит великанов взяв потом,
Он талисман, блиставший в нем
(Осьмое чудо красотою),
Искусной выломал рукою.

И в платье скрыл он взятый клад;
Потом струей ручья леснова
С лица и с рук, с коня и с лат
Смыл кровь и прах и, севши снова
На доброго коня, шажком
Отправился своим путем
В то место, где отец остался;
Отец еще не просыпался.

С ним рядом лег Роланд и в сон
Глубокий скоро погрузился
И спал, покуда сам Милон
Под сумерки не пробудился.
«Скорей, мой сын Роланд, вставай;
Подай мой шлем, мой меч подай;
Уж вечер; всюду мгла тумана;
Опять не встретим великана».

Вот ездит он в лесу густом
И великана ищет снова;
Роланд за ним с копьем, щитом —
Но о случившемся ни слова.
И вот они в долине той,
Где жаркий совершился бой;
Там виден был поток кровавый;
В крови валялся труп безглавый.

Роланд глядит; своим глазам
Не верит он: что за причина?
Одно лишь туловище там;
Но где же голова, дубина?
Где панцирь, меч, рука и щит?
Один ободранный лежит
Обрубок мертвеца нагого;
Следов не видно остального.

Труп осмотрев, Милон сказал:
«Что за уродливая груда!
Еще ни разу не видал
На свете я такого чуда:
Чей это труп?.. Вопрос смешной!
Да это великан; другой
Успел дать хищнику управу;
Я проспал честь мою и славу».

Великий Карл глядел в окно
И думал: «Страшно мне по чести;
Где рыцари мои? Давно
Пора б от них иметь нам вести.
Но что?.. Не герцог ли Гемон
Там едет? Так, и держит он
Свое копье перед собою
С отрубленною головою».

Гемон, с нахмуренным лицом
Приближась, голову немую
Стряхнул с копья перед крыльцом
И Карлу так сказал: «Плохую
Добычу я завоевал;
Я этот клад в лесу достал,
Где трое суток я скитался:
Мне враг без головы попался».

Приехал за Гемоном вслед
Тюрпин, усталый, бледный, тощий.
«Со мною талисмана нет:
Но вот вам дорогие мощи».
Добычу снял Тюрпин с седла:
То великанова была
Рука, обвитая тряпицей,
С его огромной рукавицей.

Сердит и сумрачен, Наим
Приехал по следам Тюрпина,
И великанова за ним
Висела на седле дубина.
«Кому достался талисман,
Не знаю я; но великан
Меня оставил в час кончины
Наследником своей дубины».

Шел рыцарь Оливьер пешком,
Задумчивый и утомленный;
Конь, великановым мечом
И панцирем обремененный,
Едва копыта подымал.
«Все это с мертвеца я снял;
Мне от победы мало чести;
О талисмане ж нет и вести».

Вдали является Гварин
С щитом огромным великана,
И все кричат: «Вот паладин,
Завоеватель талисмана!»
Гварин, подъехав, говорит:
«В лесу нашел я этот щит;
Но обманулся я в надежде:
Был талисман украден прежде».

Вот наконец и граф Милон.
Печален, во вражде с собою,
К дворцу тихонько едет он
С потупленною головою.
Роланд смиренно за отцом
С его копьем, с его щитом,
И светятся, как звезды ночи,
Под шлемом удалые очи.

И вот они уж у крыльца,
На коем Карл и паладины
Их ждут; тогда на щит отца
Роланд, сорвав с его средины
Златую бляху, утвердил
Свой талисман и щит открыл...
И луч блеснул с него чудесный,
Как с черной тучи день небесный.

И грянуло со всех сторон
Шумящее рукоплесканье;
И Карл сказал: «Ты, граф Милон,
Исполнил наше упованье;
Ты возвратил нам талисман;
Тобой наказан великан;
За славный подвиг в награжденье
Прими от нас благоволенье».

Милон, слова услыша те,
Глаза на сына обращает...
И что же? Перед ним в щите,
Как солнце, талисман сияет.
«Где это взял ты, молодец?»
Роланд в ответ: «Прости, отец;
Тебя будить я побоялся
И с великаном сам подрался».
19 октября 1832

РЫЦАРЬ РОЛЛОН
Был удалец и отважный наездник Роллон;
С шайкой своей по дорогам разбойничал он.
Раз, запоздав, он в лесу на усталом коне
Ехал, и видит, часовня стоит в стороне.

Лес был дремучий, и был уж полуночный час;
Было темно, так темно, что хоть выколи глаз;
Только в часовне лампада горела одна,
Бледно сквозь узкие окна светила она.

«Рано еще на добычу, — подумал Роллон, —
Здесь отдохну», — и в часовню пустынную он
Входит; в часовне, он видит, гробница стоит;
Трепетно, тускло над нею лампада горит.

Сел он на камень, вздремнул с полчаса и потом
Снова поехал лесным одиноким путем.
Вдруг своему щитоносцу сказал он: «Скорей
Съезди в часовню; перчатку оставил я в ней».

Посланный, бледен как мертвый, назад прискакал.
«Этой перчаткой другой завладел, — он сказал. —
Кто-то нездешний в часовне на камне сидит;
Руку он всунул в перчатку и страшно глядит;

Треплет и гладит перчатку другой он рукой;
Чуть я со страха не умер от встречи такой».
«Трус!» — на него запальчи́во Роллон закричал,
Шпорами стиснул коня и назад поскакал.

Смело на страшного гостя ударил Роллон:
Отнял перчатку свою у нечистого он.
«Если не хочешь одной мне совсем уступить,
Обе ссуди мне перчатки хоть год поносить», —

Молвил нечистый; а рыцарь сказал ему: «На!
Рад испытать я, заплатит ли долг Сатана;
Вот тебе обе перчатки; отдай через год». —
«Слышу; прости, до свиданья», — ответствовал тот.

Выехал в поле Роллон; вдруг далекий петух
Крикнул, и топот коней поражает им слух.
Робость Роллона взяла; он глядит в темноту:
Что-то ночную наполнило вдруг пустоту;

Что-то в ней движется; ближе и ближе; и вот
Черные рыцари едут попарно; ведет
Сзади слуга в поводах вороного коня;
Черной попоной покрыт он; глаза из огня.

С дрожью невольной спросил у слуги паладин:
«Кто вороного коня твоего господин?» —
«Верный слуга моего господина, Роллон.
Ныне лишь парой перчаток расчелся с ним он;

Скоро отдаст он иной, и последний, отчет;
Сам он поедет на этом коне через год».
Так отвечав, за другими последовал он.
«Горе мне! — в страхе сказал щитоносцу Роллон. —

Слушай, тебе я коня моего отдаю;
С ним и всю сбрую возьми боевую мою:
Ими отныне, мой верный товарищ, владей;
Только молись о душе осужденной моей».

В ближний пришед монастырь, он приору сказал:
«Страшный я грешник, но Бог мне покаяться дал.
Ангельский чин я еще недостоин носить;
Служкой простым я желаю в обители быть».

«Вижу, ты в шпорах, конечно, бывал ездоком:
Будь же у нас на конюшне, ходи за конем».
Служит Роллон на конюшне, а время идет;
Вот наконец совершился ровнехонько год.

Вот наступил уж и вечер последнего дня;
Вдруг привели в монастырь молодого коня:
Статен, красив, но еще не объезжен был он.
Взять дикаря на узду подступает Роллон.

Взвизгнул, вскочив на дыбы, разъярившийся конь;
Грива горой, из ноздрей, как из печи, огонь;
В сердце Роллона ударил копытами он;
Умер, и разу вздохнуть не успевши, Роллон.

Вырвавшись, конь убежал, и его не нашли.
К ночи, как должно, Роллона отцы погребли.
В полночь к могиле ужасный ездок прискакал;
Черного, злого коня за узду он держал;

Пара перчаток висела на черном седле.
Жалобно охнув, Роллон повернулся в земле;
Вышел из гроба, со вздохом перчатки надел,
Сел на коня, и как вихорь с ним конь улетел.
23 ноября 1832

СТАРЫЙ РЫЦАРЬ
Он был весной своей
В земле обетованной
И много славных дней
Провел в тревоге бранной.

Там ветку от святой
Оливы оторвал он;
На шлем железный свой
Ту ветку навязал он.

С неверным он врагом,
Нося ту ветку, бился,
И с нею в отчий дом
Прославлен возвратился.

Ту ветку посадил
Сам в землю он родную,
И часто приносил
Ей воду ключевую.

Он стал старик седой,
И сила мышц пропала;
Из ветки молодой
Олива древом стала.

Под нею часто он
Сидит, уединенный,
В невыразимый сон
Душою погруженный.

Над ним, как друг, стоит,
Обняв его седины,
И ветвями шумит
Олива Палестины;

И, внемля ей во сне,
Вздыхает он глубоко
О славной старине
И о земле далекой.
26 ноября 1832

СПЯЩАЯ ЦАРЕВНА
Жил-был добрый царь Матвей;
Жил с царицею своей
Он в согласьи много лет;
А детей все нет как нет.
Раз царица на лугу,
На зеленом берегу
Ручейка была одна;
Горько плакала она.
Вдруг, глядит, ползет к ней рак;
Он сказал царице так:
«Мне тебя, царица, жаль;
Но забудь свою печаль;
Понесешь ты в эту ночь:
У тебя родится дочь». —
«Благодарствуй, добрый рак;
Не ждала тебя никак...»
Но уж рак уполз в ручей,
Не слыхав ее речей.
Он, конечно, был пророк;
Что сказал — сбылося в срок:
Дочь царица родила.
Дочь прекрасна так была,
Что ни в сказке рассказать,
Ни пером не описать.
Вот царем Матвеем пир
Знатный дан на целый мир;
И на пир веселый тот
Царь одиннадцать зовет
Чapодеек молодых;
Было ж всех двенадцать их;
Но двенадцатой одной,
Хромоногой, старой, злой,
Царь на праздник не позвал.
Отчего ж так оплошал
Наш разумный царь Матвей?
Было то обидно ей.
Так, но есть причина тут:
У царя двенадцать блюд
Драгоценных, золотых
Было в царских кладовых;
Приготовили обед;
А двенадцатого нет
(Кем украдено оно,
Знать об этом не дано).
«Что ж тут делать? — царь сказал. —
Так и быть!» И не послал
Он на пир старухи звать.
Собралися пировать
Гостьи, званные царем;
Пили, ели, а потом,
Хлебосольного царя
За прием благодаря,
Стали дочь его дарить:
«Будешь в золоте ходить;
Будешь чудо красоты;
Будешь всем на радость ты
Благонравна и тиха;
Дам красавца жениха
Я тебе, мое дитя;
Жизнь твоя пройдет шутя
Меж знакомых и родных...»
Словом, десять молодых
Чародеек, одарив
Так дитя наперерыв,
Удалились; в свой черед
И последняя идет;
Но еще она сказать
Не успела слова — глядь!
А незваная стоит
Над царевной и ворчит:
«На пиру я не была,
Но подарок принесла:
На шестнадцатом году
Повстречаешь ты беду;
В этом возрасте своем
Руку ты веретеном
Оцарапаешь, мой свет,
И умрешь во цвете лет!»
Проворчавши так, тотчас
Ведьма скрылася из глаз;
Но оставшаяся там
Речь домолвила: «Не дам
Без пути ругаться ей
Над царевною моей;
Будет то не смерть, а сон;
Триста лет продлится он;
Срок назначенный пройдет,
И царевна оживет;
Будет долго в свете жить;
Будут внуки веселить
Вместе с нею мать, отца
До земного их конца».
Скрылась гостья. Царь грустит:
Он не ест, не пьет, не спит;
Как от смерти дочь спасти?
И, беду чтоб отвести,
Он дает такой указ:
«Запрещается от нас
В нашем царстве сеять лен,
Прясть, сучить, чтоб веретен
Духу не было в домах;
Чтоб скорей как можно прях
Всех из царства выслать вон».
Царь, издав такой закон,
Начал пить, и есть, и спать,
Начал жить да поживать,
Как дотоле, без забот.
Дни проходят; дочь растет;
Расцвела, как майский цвет;
Вот уж ей пятнадцать лет...
Что-то, что-то будет с ней!
Раз с царицею своей
Царь отправился гулять;
Но с собой царевну взять
Не случилось им; она
Вдруг соскучилась одна
В душной горнице сидеть
И на свет в окно глядеть.
«Дай, — сказала наконец, —
Осмотрю я наш дворец».
По дворцу она пошла:
Пышных комнат нет числа;
Всем любуется она;
Вот, глядит, отворена
Дверь в покой; в покое том
Вьется лестница винтом
Вкруг столба; по ступеням
Всходит вверх и видит — там
Старушоночка сидит;
Гребень под носом торчит;
Старушоночка прядет
И за пряжею поет:
«Веретенце, не ленись;
Пряжа тонкая, не рвись;
Скоро будет в добрый час
Гостья жданная у нас».
Гостья жданная вошла;
Пряха молча подала
В руки ей веретено;
Та взяла, и вмиг оно
Укололо руку ей...
Все исчезло из очей,
На нее находит сон;
Вместе с ней объемлет он
Весь огромный царский дом;
Все утихнуло кругом;
Возвращаясь во дворец,
На крыльце ее отец
Пошатнулся и зевнул
И с царицею заснул;
Свита вся за ними спит;
Стража царская стоит
Под ружьем в глубоком сне,
И на спящем спит коне
Перед ней хорунжий сам;
Неподвижно по стенам
Мухи сонные сидят;
У ворот собаки спят;
В стойлах, головы склонив,
Пышны гривы опустив,
Кони корму не едят,
Кони сном глубоким спят;
Повар спит перед огнем;
И огонь, объятый сном,
Не пылает, не горит,
Сонным пламенем стоит;
И не тронется над ним,
Свившись клубом, сонный дым;
И окрестность со дворцом
Вся объята мертвым сном;
И покрыл окрестность бор;
Из терновника забор
Дикий бор тот окружил;
Он навек загородил
К дому царскому пути:
Долго, долго не найти
Никому туда следа —
И приблизиться беда!
Птица там не пролетит,
Близко зверь не пробежит,
Даже облака небес
На дремучий, темный лес
Не навеет ветерок.
Вот уж полный век протек;
Словно не жил царь Матвей —
Так из памяти людей
Он изгладился давно;
Знали только то одно,
Что средь бора дом стоит,
Что царевна в доме спит,
Что проспать ей триста лет,
Что теперь к ней следу нет.
Много было смельчаков
(По сказанью стариков),
В лес брались они сходить,
Чтоб царевну разбудить;
Даже бились об заклад
И ходили — но назад
Не пришел никто. С тех пор
В неприступный, страшный бор
Ни старик, ни молодой
За царевной ни ногой.
Время ж все текло, текло;
Вот и триста лет прошло.
Что ж случилося? В один
День весенний царский сын,
Забавляясь ловлей, там
По долинам, по полям
С свитой ловчих разъезжал.
Вот от свиты он отстал;
И у бора вдруг один
Очутился царский сын.
Бор, он видит, темен, дик.
С ним встречается старик.
С стариком он в разговор:
«Расскажи про этот бор
Мне, старинушка честной!»
Покачавши головой,
Все старик тут рассказал,
Что от дедов он слыхал
О чудесном боре том:
Как богатый царский дом
В нем давным-давно стоит,
Как царевна в доме спит,
Как ее чудесен сон,
Как три века длится он,
Как во сне царевна ждет,
Что спаситель к ней придет;
Как опасны в лес пути,
Как пыталася дойти
До царевны молодежь,
Как со всяким то ж да то ж
Приключалось: попадал
В лес, да там и погибал.
Был детина удалой
Царский сын; от сказки той
Вспыхнул он, как от огня;
Шпоры втиснул он в коня;
Прянул конь от острых шпор
И стрелой помчался в бор,
И в одно мгновенье там.
Что ж явилося очам
Сына царского? Забор,
Ограждавший темный бор,
Не терновник уж густой,
Но кустарник молодой;
Блещут розы по кустам;
Перед витязем он сам
Расступился, как живой;
В лес въезжает витязь мой:
Все свежо, красно пред ним;
По цветочкам молодым
Пляшут, блещут мотыльки;
Светлой змейкой ручейки
Вьются, пенятся, журчат;
Птицы прыгают, шумят
В густоте ветвей живых;
Лес душист, прохладен, тих,
И ничто не страшно в нем.
Едет гладким он путем
Час, другой; вот наконец
Перед ним стоит дворец,
Зданье — чудо старины;
Ворота отворены;
В ворота въезжает он;
На дворе встречает он
Тьму людей, и каждый спит:
Тот как вкопанный сидит;
Тот не двигаясь идет;
Тот стоит, раскрывши рот,
Сном пресекся разговор,
И в устах молчит с тех пор
Недоконченная речь;
Тот, вздремав, когда-то лечь
Собрался, но не успел:
Сон волшебный овладел
Прежде сна простого им;
И, три века недвижим,
Не стоит он, не лежит
И, упасть готовый, спит.
Изумлен и поражен
Царский сын. Проходит он
Между сонными к дворцу;
Приближается к крыльцу;
По широким ступеням
Хочет вверх идти; но там
На ступенях царь лежит
И с царицей вместе спит.
Путь наверх загорожен.
«Как же быть? — подумал он. —
Где пробраться во дворец?»
Но решился наконец,
И, молитву сотворя,
Он шагнул через царя.
Весь дворец обходит он;
Пышно все, но всюду сон,
Гробовая тишина.
Вдруг глядит: отворена
Дверь в покой; в покое том
Вьется лестница винтом
Вкруг столба; по ступеням
Он взошел. И что же там?
Вся душа его кипит,
Перед ним царевна спит.
Как дитя, лежит она,
Распылалася от сна;
Молод цвет ее ланит;
Меж ресницами блестит
Пламя сонное очей;
Ночи темныя темней,
Заплетенные косой
Кудри черной полосой
Обвились кругом чела;
Грудь как свежий снег бела;
На воздушный, тонкий стан
Брошен легкий сарафан;
Губки алые горят;
Руки белые лежат
На трепещущих грудях;
Сжаты в легких сапожках
Ножки — чудо красотой.
Видом прелести такой
Отуманен, распален,
Неподвижно смотрит он;
Неподвижно спит она.
Что ж разрушит силу сна?
Вот, чтоб душу насладить,
Чтоб хоть мало утолить
Жадность пламенных очей,
На колени ставши, к ней
Он приблизился лицом:
Распалительным огнем
Жарко рдеющих ланит
И дыханьем уст облит,
Он души не удержал
И ее поцеловал.
Вмиг проснулася она;
И за нею вмиг от сна
Поднялося все кругом:
Царь, царица, царский дом;
Снова говор, крик, возня;
Все как было; словно дня
Не прошло с тех пор, как в сон
Весь тот край был погружен.
Царь на лестницу идет;
Нагулявшися, ведет
Он царицу в их покой;
Сзади свита вся толпой;
Стражи ружьями стучат;
Мухи стаями летят;
Приворотный лает пес;
На конюшне свой овес
Доедает добрый конь;
Повар дует на огонь,
И, треща, огонь горит,
И струею дым бежит;
Все бывалое — один
Небывалый царский сын.
Он с царевной наконец
Сходит сверху; мать, отец
Принялись их обнимать.
Что ж осталось досказать?
Свадьба, пир, и я там был
И вино на свадьбе пил;
По усам вино бежало,
В рот же капли не попало.
1831
 
1 Нам в области духóв легко проникнуть;
        Нас ждут они, и молча стерегут,
        И, тихо внемля, в бурях вылетают.
                  Шиллер. (Перевод Жуковского.)
2 Верь тому, что сердце скажет
        Нет залогов от небес;
        Нам лишь чудо путь укажет
        В сей волшебный край чудес. 
                  Шиллер. (Перевод Жуковского.) 
