Ночь

Багровый и белый отброшен и скомкан,
в зеленый бросали горстями дукаты,
а черным ладоням сбежавшихся окон 
раздали горящие желтые карты.

Бульварам и площади было не странно
увидеть на зданиях синие тоги.
И раньше бегущим, как желтые раны,
огни обручали браслетами ноги.

Толпа — пестрошерстная быстрая кошка —
плыла, изгибаясь, дверями влекома;
каждый хотел протащить хоть немножко
громаду из смеха отлитого кома.

Я, чувствуя платья зовущие лапы,
в глаза им улыбку протиснул; пугая
ударами в жесть, хохотали арапы,
над лбом расцветивши крыло попугая.

1912

Утро

Угрюмый дождь скосил глаза.
А за
решеткой
четкой 
железной мысли проводов —
перина.
И на
нее
встающих звезд
легко оперлись ноги.
Но ги-
бель фонарей,
царей
в короне газа,
для глаза
сделала больней
враждующий букет бульварных проституток.
И жуток
шуток
клюющий смех —
из желтых
ядовитых роз
возрос
зигзагом.
За гам 
и жуть
взглянуть
отрадно глазу:
раба
крестов
страдающе-спокойно-безразличных,
гроба
домов
публичных
восток бросал в одну пылающую вазу.

1912 

Порт

Просты́ни вод под брюхом были.
Их рвал на волны белый зуб.
Был вой трубы — как будто лили
любовь и похоть медью труб.
Прижались лодки в люльках входов
к сосцам железных матерей.
В ушах оглохших пароходов
горели серьги якорей.

1912 

Из улицы в улицу

У-
лица.
Лица
у
догов
годов
рез-
че.
Че-
рез
железных коней
с окон бегущих домов
прыгнули первые кубы.
Лебеди шей колокольных,
гнитесь в силках проводов!
В небе жирафий рисунок готов
выпестрить ржавые чубы.
Пестр, как форель,
сын
безузорной пашни.
Фокусник
рельсы
тянет из пасти трамвая,
скрыт циферблатами башни.
Мы завоеваны!
Ванны.
Души.
Лифт.
Лиф души расстегнули.
Тело жгут руки.
Кричи, не кричи:
«Я не хотела!» —
резок
жгут
муки.
Ветер колючий
трубе
вырывает
дымчатой шерсти клок.
Лысый фонарь
сладострастно снимает
с улицы
черный чулок.

1913 

Кое-что про Петербург

Слезают слезы с крыши в трубы, 
к руке реки чертя полоски;
а в неба свисшиеся губы
воткнули каменные соски.

И небу — стихши — ясно стало:
туда, где моря блещет блюдо, 
сырой погонщик гнал устало 
Невы двугорбого верблюда.

1913 

Театры

Рассказ о влезших на подмосток
аршинной буквою графишь,
и зазывают в вечер с досок
зрачки малеванных афиш.

Автомобиль подкрасил губы
у блеклой женщины Карьера,
а с прилетавших рвали шубы
два огневые фокстерьера.

И лишь светящаяся груша
о тень сломала копья драки,
на ветке лож с цветами плюша
повисли тягостные фраки.

1913 

Уличное

В шатрах, истертых ликов цвель где,
из ран лотков сочилась клюква,
а сквозь меня на лунном сельде
скакала крашеная буква.

Вбиваю гулко шага сваи,
бросаю в бубны улиц дробь я.
Ходьбой усталые трамваи
скрестили блещущие копья.

Подняв рукой единый глаз,
кривая площадь крáлась близко.
Смотрело небо в белый газ
лицом безглазым василиска.

1913 

А вы могли бы? 

Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочел я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?

1913 

Вывескам

Читайте железные книги!
Под флейту золóченой буквы
полезут копченые сиги
и золотокудрые брюквы.

А если веселостью песьей
закружат созвездия «Магги» —
бюро похоронных процессий
свои проведут саркофаги.

Когда же, хмур и плачевен,
загасит фонарные знаки,
влюбляйтесь под небом харчевен
в фаянсовых чайников маки!

1913 

Нате! 

Через час отсюда в чистый переулок
вытечет по человеку ваш обрюзгший жир,
а я вам открыл столько стихов шкатулок,
я — бесценных слов мот и транжир.

Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста
где-то недокушанных, недоеденных щей;
вот вы, женщина, на вас белила густо,
вы смотрите устрицей из раковин вещей.

Все вы на бабочку поэтиного сердца
взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош.
Толпа озвереет, будет тереться,
ощетинит ножки стоглавая вошь.

А если сегодня мне, грубому гунну,
кривляться перед вами не захочется — и вот
я захохочу и радостно плюну,
плюну в лицо вам
я — бесценных слов транжир и мот.

1913 

Ничего не понимают

Вошел к парихмахеру, сказал — спокойный:
«Будьте добры́, причешите мне уши».
Гладкий парикмахер сразу стал хвойный,
лицо вытянулось как у груши.
«Сумасшедший!
Рыжий!» —
запрыгали слова.
Ругань металась от писка до писка,
и до-о-о-о-лго
хихикала чья-то голова,
выдергиваясь из толпы, как старая редиска.

1913 

Кофта фата

Я сошью себе черные штаны
из бархата голоса моего.
Желтую кофту из трех аршин заката.
По Невскому мира, по лощеным полосам его,
профланирую шагом Дон-Жуана и фата.

Пусть земля кричит, в покое обабившись:
«Ты зеленые весны идешь насиловать!»
Я брошу солнцу, нагло осклабившись:
«На глади асфальта мне хорошо грассировать!»

Не потому ли, что небо голубó,
а земля мне любовница в этой праздничной чистке,
я дарю вам стихи, веселые как би-ба-бо,
и острые и нужные, как зубочистки!
Женщины, любящие мое мясо, и эта
девушка, смотрящая на меня, как на брата,
закидайте улыбками меня, поэта, —
я цветами нашью их мне на кофту фата!

1914 

Послушайте! 

Послушайте!
Ведь, если звезды зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — кто-то хочет, чтобы они были?
Значит — кто-то называет эти плевóчки жемчужиной?
И, надрываясь
в метелях полу́денной пыли,
врывается к Богу,
боится, что опоздал,
плачет,
целует ему жилистую руку,
просит — 
чтоб обязательно была звезда! —
клянется —
не перенесет эту беззвездную му́ку!
А после
ходит тревожный,
но спокойный наружно.
Говорит кому-то:
«Ведь теперь тебе ничего?
Не страшно?
Да?!»
Послушайте!
Ведь, если звезды
зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
загоралась хоть одна звезда?!

1914 

Мама и убитый немцами вечер

По черным улицам белые матери
судорожно простерлись, как по гробу глазет.
Вплакались в орущих о побитом неприятеле:
«Ах, закройте, закройте глаза газет!»

Письмо.

Мама, громче!
Дым.
Дым.
Дым еще!
Что вы мямлите, мама, мне?
Видите —
весь воздух вымощен
громыхающим под ядрами камнем!
Ма — а — а — ма!
Сейчас притащили израненный вечер.
Крепился долго,
кургузый,
шершавый,
и вдруг, —
надломивши тучные плечи,
расплакался, бедный, на шее Варшавы.
Звезды в платочках из синего ситца
визжали:
«Убит,
дорогой,
дорогой мой!» 
И глаз новолуния страшно косится
на мертвый кулак с зажатой обоймой.
Сбежались смотреть литовские села,
как, поцелуем в обрубок вкована,
слезя золотые глаза костелов,
пальцы улиц ломала Ковна.
А вечер кричит,
безногий,
безрукий:
«Неправда,
я еще могу-с —
хе! —
выбряцав шпоры в горящей мазурке,
выкрутить русый ус!»

Звонок.

Что вы,
мама?
Белая, белая, как на гробе глазет.
«Оставьте!
О нем это,
об убитом, телеграмма.
Ах, закройте,
закройте глаза газет!»

1914 

Скрипка и немножко нервно

Скрипка издергалась, упрашивая,
и вдруг разревелась
так по-детски,
что барабан не выдержал:
«Хорошо, хорошо, хорошо!»
А сам устал,
не дослушал скрипкиной речи,
шмыгнул на горящий Кузнецкий
и ушел.
Оркестр чужо смотрел, как
выплакивалась скрипка
без слов,
без такта,
и только где-то
глупая тарелка
вылязгивала:
«Что это?»
«Как это?»
А когда геликон —
меднорожий,
потный,
крикнул:
«Дура,
плакса,
вытри!» —
я встал,
шатаясь, полез через ноты,
сгибающиеся под ужасом пюпитры,
зачем-то крикнул:
«Боже!»,
бросился на деревянную шею:
«Знаете что, скрипка?
Мы ужасно похожи:
я вот тоже
ору —
а доказать ничего не умею!»
Музыканты смеются:
«Влип как!
Пришел к деревянной невесте!
Голова!»
А мне — наплевать!
Я — хороший.
«Знаете что, скрипка?
Давайте —
будем жить вместе!
А?»

1914 

Вам! 

Вам, проживающим за оргией оргию,
имеющим ванную и теплый клозет!
Как вам не стыдно о представленных к Георгию
вычитывать из столбцов газет?!

Знаете ли вы, бездарные, многие,
думающие, нажраться лучше как, —
может быть, сейчас бомбой ноги
выдрало у Петрова поручика?..

Если б он, приведенный на убой,
вдруг увидел, израненный,
как вы измазанной в котлете губой
похотливо напеваете Северянина!

Вам ли, любящим баб да блюда,
жизнь отдавать в угоду?!
Я лучше в баре блядям буду
подавать ананасную воду!

1915 

Гимн судье

По Красному морю плывут каторжане,
трудом выгребая галеру,
рыком покрыв кандальное ржанье,
орут о родине Перу.

О рае Перу орут перуанцы,
где птицы, танцы, бабы
и где над венцами цветов померанца
были до небес баобабы.

Банан, ананасы! Радостей груда!
Вино в запечатанной посуде...
Но вот неизвестно зачем и откуда
на Перу наперли судьи!

И птиц, и танцы, и их перуанок
кругом обложили статьями.
Глаза у судьи — пара жестянок
мерцает в помойной яме.

Попал павлин оранжево-синий
под глаз его строгий, как пост, —
и вылинял моментально павлиний
великолепный хвост!

А возле Перу летали по прерии
птички такие — колибри;
судья поймал и пух и перья
бедной колибри выбрил.

И нет ни в одной долине ныне
гор, вулканом горящих.
Судья написал на каждой долине:
«Долина для некурящих».

В бедном Перу стихи мои даже
в запрете под страхом пыток.
Судья сказал: «Те, что в продаже,
тоже спиртной напиток».

Экватор дрожит от кандальных звонов.
А в Перу бесптичье, безлюдье...
Лишь, злобно забившись под своды законов,
живут унылые судьи.

А знаете, все-таки жаль перуанца.
Зря ему дали галеру.
Судьи мешают и птице, и танцу,
и мне, и вам, и Перу.

1915 

Гимн ученому

Народонаселение всей империи —
люди, птицы, сороконожки,
ощетинив щетину, выперев перья,
с отчаянным любопытством висят на окошке.

И солнце интересуется, и апрель еще,
даже заинтересовало трубочиста черного
удивительное, необыкновенное зрелище —
фигура знаменитого ученого.

Смотрят: и ни одного человеческого качества.
Не человек, а двуногое бессилие,
с головой, откусанной начисто
трактатом «О бородавках в Бразилии».

Вгрызлись в букву едящие глаза, —
ах, как букву жалко!
Так, должно быть, жевал вымирающий ихтиозавр
случайно попавшую в челюсти фиалку.

Искривился позвоночник, как оглоблей ударенный,
но ученому ли думать о пустяковом изъяне?
Он знает отлично написанное у Дарвина,
что мы — лишь потомки обезьяньи.

Просочится солнце в крохотную щелку,
как маленькая гноящаяся ранка,
и спрячется на пыльную полку,
где громоздится на банке банка.

Сердце девушки, вываренное в иоде.
Окаменелый обломок позапрошлого лета.
И еще на булавке что-то вроде
засушенного хвоста небольшой кометы.

Сидит все ночи. Солнце из-за домишки
опять осклабилось на людские безобразия,
и внизу по тротуарам опять приготовишки
деятельно ходят в гимназии.

Проходят красноухие, а ему не нудно,
что растет человек глуп и покорен;
ведь зато он может ежесекундно
извлекать квадратный корень.

1915 

Гимн обеду 

Слава вам, идущие обедать миллионы!
И уже успевшие наесться тысячи!
Выдумавшие каши, бифштексы, бульоны
и тысячи блюдищ всяческой пищи.

Если ударами ядр
тысячи Реймсов разбить удалось бы —
по-прежнему будут ножки у пулярд,
и дышать по-прежнему будет ростбиф!

Желудок в панаме! Тебя ль заразят
величием смерти для новой эры?!
Желудку ничем болеть нельзя,
кроме аппендицита и холеры!

Пусть в сале совсем потонут зрачки —
все равно их зря отец твой выделал;
на слепую кишку хоть надень очки,
кишка все равно ничего б не видела.

Ты так не хуже! Наоборот,
если б рот один, без глаз, без затылка —
сразу могла б поместиться в рот
целая фаршированная тыква.

Лежи спокойно, безглазый, безухий,
с куском пирога в руке,
а дети твои у тебя на брюхе
будут играть в крокет.

Спи, не тревожась картиной крови
и тем, что пожаром мир опоясан, —
молоком богаты силы коровьи,
и безмерно богатство бычьего мяса.

Если взрежется последняя шея бычья
и злак последний с камня серого,
ты, верный раб твоего обычая,
из звезд сфабрикуешь консервы.

А если умрешь от котлет и бульонов,
на памятнике прикажем высечь:
«Из стольких-то и стольких-то котлет миллионов —
твоих четыреста тысяч».

1915 

Вот так я сделался собакой

Ну, это совершенно невыносимо!
Весь как есть искусан злобой.
Злюсь не так, как могли бы вы:
как собака лицо луны гололобой —
взял бы
и все обвыл.

Нервы, должно быть...
Выйду,
погуляю.
И на улице не успокоился ни на ком я.
Какая-то прокричала про добрый вечер.
Надо ответить:
она — знакомая.
Хочу.
Чувствую —
не могу по-человечьи.

Что это за безобразие!
Сплю я, что ли?
Ощупал себя:
такой же, как был,
лицо такое же, к какому привык.
Тронул губу,
а у меня из-под губы —
клык.

Скорее закрыл лицо, как будто сморкаюсь.
Бросился к дому, шаги удвоив.
Бережно огибаю полицейский пост,
вдруг оглушительное:
«Городовой!
Хвост!»

Провел рукой и — остолбенел!
Этого-то,
всяких клыков почище,
я и не заметил в бешеном скаче:
у меня из-под пиджака
развеерился хвостище
и вьется сзади,
большой, собачий.

Что теперь?
Один заорал, толпу растя.
Второму прибавился третий, четвертый.
Смяли старушонку.
Она, крестясь, что-то кричала про черта.
И когда, ощетинив в лицо усища-веники,
толпа навалилась,
огромная,
злая,
я стал на четвереньки
и залаял:
Гав! гав! гав!

1915 

Лиличка! 
Вместо письма

Дым табачный воздух выел.
Комната —
глава в крученыховском аде.
Вспомни —
за этим окном
впервые
руки твои, исступленный, гладил.
Сегодня сидишь вот,
сердце в железе.
День еще —
выгонишь,
может быть, изругав.
В мутной передней долго не влезет
сломанная дрожью рука в рукав.
Выбегу,
тело в улицу брошу я.
Дикий,
обезумлюсь,
отчаяньем иссечась.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
дай простимся сейчас.
Все равно
любовь моя —
тяжкая гиря ведь —
висит на тебе,
куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь
горечь обиженных жалоб.
Если быка трудом умóрят —
он уйдет,
разляжется в холодных водах.
Кроме любви твоей,
мне
нету моря,
а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.
Захочет покоя уставший слон —
царственный ляжет в опожаренном песке.
Кроме любви твоей,
мне
нету солнца,
а я и не знаю, где ты и с кем.
Если б так поэта измучила,
он
любимую на деньги б и славу выменял,
а мне
ни один не радостен звон,
кроме звона твоего любимого имени.
И в пролет не брошусь,
и не выпью яда,
и курок не смогу над виском нажать.
Надо мною,
кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа.
Завтра забудешь,
что тебя короновал,
что душу цветущую любовью выжег,
и суетных дней взметенный карнавал
растреплет страницы моих книжек…
Слов моих сухие листья ли
заставят остановиться,
жадно дыша?
Дай хоть
последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг.

26 мая 1916, Петроград 

Дешевая распродажа

Женщину ль опутываю в трогательный роман,
просто на прохожего гляжу ли —
каждый опасливо придерживает карман.
Смешные!
С нищих —
что с них сжулить?
Сколько лет пройдет, узнают пока —
кандидат на сажень городского морга —
я
бесконечно больше богат,
чем любой Пьерпонт Мóрган.

Через столько-то, столько-то лет
— словом, не выживу —
с голода сдохну ль,
стану ль под пистолет —
меня,
сегодняшнего рыжего,
профессорá разучат до последних иот,
как,
когда,
где явлен.
Будет
с кафедры лобастый идиот
что-то молоть о богодьяволе.

Склóнится толпа,
лебезяща,
суетна.
Даже не узнаете —
я не я:
облысевшую голову разрисует она
в рога или в сияния.

Каждая курсистка,
прежде чем лечь,
она
не забудет над стихами моими замлеть.
Я — пессимист,
знаю —
вечно
будет курсистка жить на земле.

Слушайте ж:

все, чем владеет моя душа,
а ее богатства пойдите смерьте ей! —
великолепие,
что в вечность украсит мой шаг,
и самое мое бессмертие,
которое, громыхая по всем векам,
коленопреклоненных соберет мировое вече, —
все это — хотите? —
сейчас отдам
за одно только слово
ласковое,
человечье.

Люди!

Пыля проспекты, топоча рожь,
идите со всего земного лона.
Сегодня
в Петрограде
на Надеждинской
ни за грош
продается драгоценнейшая корона.
За человечье слово —
не правда ли, дешево?
Пойди,
попробуй, —
как же,
найдешь его!

1916 

Наш марш

Бейте в площади бунтов топот!
Выше, гордых голов гряда!
Мы разливом второго потопа
перемоем миров города.

Дней бык пег.
Медленна лет арба.
Наш бог бег.
Сердце наш барабан.

Есть ли наших золот небесней?
Нас ли сжалит пули оса?
Наше оружие — наши песни.
Наше золото — звенящие голоса.

Зеленью ляг, луг,
выстели дно дням.
Радуга, дай дуг
лет быстролётным коням.

Видите, скушно звезд небу!
Без него наши песни вьем.
Эй, Большая Медведица! требуй,
чтоб на небо нас взяли живьем.

Радости пей! Пой!
В жилах весна разлита.
Сердце, бей бой!
Грудь наша — медь литавр.

1917 

Хорошее отношение к лошадям

Били копыта.
Пели будто:
— Гриб.
Грабь.
Гроб.
Груб. —
Ветром опита,
льдом обута,
улица скользила.
Лошадь на круп
грохнулась,
и сразу
за зевакой зевака,
штаны пришедшие Кузнецким клёшить,
сгрудились,
смех зазвенел и зазвякал:
— Лошадь упала!
— Упала лошадь! —
Смеялся Кузнецкий.
Лишь один я
Голос свой не вмешивал в вой ему.
Подошел 
и вижу
глаза лошадиные…

Улица опрокинулась,
течет по-своему…
Подошел и вижу —
за каплищей каплища
по морде катится,
прячется в шéрсти…
И какая-то общая
звериная тоска
плеща вылилась из меня
и расплылась в шелесте.
«Лошадь, не надо.
Лошадь, слушайте —
чего вы думаете, что вы их плоше?
Деточка,
все мы немного лошади,
каждый из нас по-своему лошадь».
Может быть,
— старая —
и не нуждалась в няньке,
может быть, и мысль ей моя казалась пошлá,
только
лошадь
рванулась,
встала нá ноги,
ржанула
и пошла.
Хвостом помахивала.
Рыжий ребенок.
Пришла веселая,
стала в стойло.
И все ей казалось —
она жеребенок,
и стоило жить,
и работать стоило.

1918 

Ода революции

Тебе,
освистанная,
осмеянная батареями,
тебе,
изъязвленная злословием штыков,
восторженно возношу
над руганью реемой
оды торжественное
«О»!
О, звериная!
О, детская!
О, копеечная!
О, великая!
Каким названьем тебя еще звали?
Как обернешься еще, двуликая?
Стройной постройкой,
грудой развалин?
Машинисту,
пылью угля овеянному,
шахтеру, пробивающему толщи руд,
кадишь,
кадишь благоговейно,
славишь человечий труд.
А завтра
Блаженный
стропила соборовы
тщетно возносит, пощаду моля,—
твоих шестидюймовок тупорылые боровы
взрывают тысячелетия Кремля.
«Слава».
Хрипит в предсмертном рейсе.
Визг сирен придушенно тонок.
Ты шлешь моряков
на тонущий крейсер,
туда,
где забытый
мяукал котенок.
А после!
Пьяной толпой орала.
Ус залихватский закручен в форсе.
Прикладами гонишь седых адмиралов
вниз головой
с моста в Гельсингфорсе.
Вчерашние раны лижет и лижет,
и снова вижу вскрытые вены я.
Тебе обывательское
— о, будь ты проклята трижды! —
и мое,
поэтово
— о, четырежды славься, благословенная! — 

1918 

Приказ по армии искусства

Канителят стариков бригады
канитель одну и ту ж.
Товарищи!
На баррикады! —
баррикады сердец и душ.
Только тот коммунист истый,
кто мосты к отступлению сжег.
Довольно шагать, футуристы,
в будущее прыжок!
Паровоз построить мало —
накрутил колес и утек.
Если песнь не громит вокзала,
то к чему переменный ток?
Громоздите за звуком звук вы
и вперед,
поя и свища.
Есть еще хорошие буквы:
Эр,
Ша,
Ща.
Это мало — построить пáрами,
распушить по штанине канты.
Все совдепы не сдвинут армий,
если марш не дадут музыканты.
На улицу тащи́те рояли,
барабан из окна багром!
Барабан,
рояль раскроя́ ли,
но чтоб грохот был,
чтоб гром.
Это что — корпеть на заводах,
перемазать рожу в копоть
и на роскошь чужую
в отдых
осовелыми глазками хлопать.
Довольно грошовых истин.
Из сердца старое вытри.
Улицы — наши кисти.
Площади — наши палитры.
Книгой времени
тысячелистой
революции дни не воспеты.
На улицы, футуристы,
барабанщики и поэты!

1918 

Левый марш

(Матросам)

Разворачивайтесь в марше!
Словесной не место кляузе.
Тише, ораторы!
Ваше
слово,
товарищ маузер.
Довольно жить законом,
данным Адамом и Евой.
Клячу историю загоним.
Левой!
Левой!
Левой!

Эй, синеблузые!
Рейте!
За океаны!
Или
у броненосцев на рейде
ступлены острые кили?!
Пусть,
оскалясь короной,
вздымает британский лев вой.
Коммуне не быть покоренной.
Левой!
Левой!
Левой!

Там
за горами гóря
солнечный край непочатый.
За голод,
за мора море
шаг миллионный печатай!
Пусть бандой окружат нáнятой,
стальной изливаются лéевой, —
России не быть под Антантой.
Левой!
Левой!
Левой!

Глаз ли померкнет орлий?
В старое ль станем пялиться?
Крепи
у мира на горле
пролетариата пальцы!
Грудью вперед бравой!
Флагами небо оклеивай!
Кто там шагает правой?
Левой!
Левой!
Левой!

1918
Необычайное приключение, 
бывшее с Владимиром Маяковским
летом на даче
(Пушкино, Акулова гора, дача Румянцева, 27 верст по Ярославской жел. дор.)

В сто сорок солнц закат пылал,
в июль катилось лето,
была жара,
жара плыла —
на даче было это.
Пригорок Пушкино горбил
Акуловой горою,
а низ горы —
деревней был,
кривился крыш корою.
А за деревнею —
дыра,
и в ту дыру, наверно,
спускалось солнце каждый раз,
медленно и верно.
А завтра
снова
мир залить
вставало солнце áло.
И день за днем
ужасно злить
меня
вот это
стало.
И так однажды разозлясь,
что в страхе все поблекло,
в упор я крикнул солнцу:
«Слазь!
довольно шляться в пекло!»
Я крикнул солнцу:
«Дармоед!
занежен в облака ты,
а тут — не знай ни зим, ни лет,
сиди, рисуй плакаты!»
Я крикнул солнцу:
«Погоди!
послушай, златолобо,
чем так,
без дела заходить,
ко мне
на чай зашло бы!»
Что я наделал!
Я погиб!
Ко мне,
по доброй воле,
само,
раскинув луч-шаги,
шагает солнце в поле.
Хочу испуг не показать —
и ретируюсь задом.
Уже в саду его глаза.
Уже проходит садом.
В окошки,
в двери,
в щель войдя,
валилась солнца масса,
ввалилось;
дух переведя,
заговорило басом:
«Гоню обратно я огни
впервые с сотворенья.
Ты звал меня?
Чаи гони,
гони, поэт, варенье!»
Слеза из глаз у самого —
жара с ума сводила,
но я ему —
на самовар:
«Ну что ж,
садись, светило!»
Черт дернул дерзости мои
орать ему, —
сконфужен,
я сел на уголок скамьи,
боюсь — не вышло б хуже!
Но странная из солнца ясь
струилась, —
и степенность
забыв,
сижу, разговорясь
с светилом постепенно.
Про то,
про это говорю,
что-де заела Роста,
а солнце:
«Ладно,
не горюй,
смотри на вещи просто!
А мне, ты думаешь,
светить
легко?
— Поди, попробуй! —
А вот идешь — 
взялось идти,
идешь — и светишь в оба!»
Болтали так до темноты — 
до бывшей ночи то есть.
Какая тьма уж тут?
На «ты»
мы с ним, совсем освоясь.
И скоро,
дружбы не тая,
бью по плечу его я.
А солнце тоже:
«Ты да я,
нас, товарищ, двое!
Пойдем, поэт,
взорим,
вспоем
у мира в сером хламе.
Я буду солнце лить свое,
а ты — свое,
стихами».
Стена теней,
ночей тюрьма
под солнц двустволкой пала.
Стихов и света кутерьма — 
сияй во что попало!
Устанет то,
и хочет ночь
прилечь,
тупая сонница.
Вдруг — я
во всю светаю мочь — 
и снова день трезвонится.
Светить всегда,
светить везде,
до дней последних донца,
светить — 
и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой — 
и солнца!

1920 

О дряни

Слава, Слава, Слава героям!!!

Впрочем,
им
довольно воздали дани.
Теперь
поговорим
о дряни.

Утихомирились бури революционных лон.
Подернулась тиной советская мешанина.
И вылезло
из-за спины РСФСР
мурло
мещанина.

(Меня не поймаете на слове,
я вовсе не против мещанского сословия.
Мещанам
без различия классов и сословий
мое славословие.)

Со всех необъятных российских нив,
с первого дня советского рождения
стеклись они,
наскоро оперенья переменив,
и засели во все учреждения.

Намозолив от пятилетнего сидения зады,
крепкие, как умывальники,
живут и поныне
тише воды.
Свили уютные кабинеты и спаленки.

И вечером
та или иная мразь,
на жену,
за пианином обучающуюся, глядя,
говорит,
от самовара разморясь:
«Товарищ Надя!
К празднику прибавка — 
24 тыщи.
Тариф.

Эх,
и заведу я себе
тихоокеанские галифища,
чтоб из штанов
выглядывать,
как коралловый риф!»
А Надя:
«И мне с эмблемами платья.
Без серпа и молота не покажешься в свете!
В чем
сегодня
буду фигурять я
на балу в Реввоенсовете?!»
На стенке Маркс.
Рамочка áла.
На «Известиях» лежа, котенок греется.
А из-под потолочка
верещала
оголтелая канареица.

Маркс со стенки смотрел, смотрел...
И вдруг
разинул рот,
да как заорет:
«Опутали революцию обывательщины нити.
Страшнее Врангеля обывательский быт.
Скорее
головы канарейкам сверните — 
чтоб коммунизм
канарейками не был побит!»

1920—1921 

Приказ № 2 армии искусств

Это вам — 
упитанные баритоны — 
от Адама
до наших лет,
потрясающие театрами именуемые притоны
ариями Ромеов и Джульетт.

Это вам — 
пентры,
раздобревшие как кони,
жрущая и ржущая России краса,
прячущаяся мастерскими,
по-старому драконя
цветочки и телеса.

Это вам — 
прикрывшиеся листиками мистики,
лбы морщинками изрыв — 
футуристики,
имажинистики,
акмеистики,
запутавшиеся в паутине рифм.

Это вам — 
на растрепанные сменившим
гладкие прически,
на лапти — лак,
пролеткультцы,
кладущие заплатки
на вылинявший пушкинский фрак.
Это вам — 
пляшущие, в дуду дующие,
и открыто предающиеся,
и грешащие тайком,
рисующие себе грядущее
огромным академическим пайком.
Вам говорю
я — 
гениален я или не гениален,
бросивший безделушки
и работающий в Росте,
говорю вам — 
пока вас прикладами не прогнали:
Бросьте!

Бросьте!
Забудьте,
плюньте
и на рифмы,
и на арии,
и на розовый куст,
и на прочие мелехлюндии
из арсеналов искусств.
Кому это интересно,
что — «Ах, вот бедненький!
Как он любил
и каким он был несчастным...»?
Мастера,
а не длинноволосые проповедники
нужны сейчас нам.
Слушайте!
Паровозы стонут,
дует в щели и в пол:
«Дайте уголь с Дону!
Слесарей,
механиков в депо!»

У каждой реки на истоке,
лежа с дырой в боку,
пароходы провыли доки:
«Дайте нефть из Баку!»
Пока канителим, спорим,
смысл сокровенный ища:
«Дайте нам новые формы!» — 
несется вопль по вещам.

Нет дураков,
ждя, что выйдет из уст его,
стоять перед «маэстрами» толпой разинь.

Товарищи,
дайте новое искусство — 
такое,
чтобы выволочь республику из грязи́.

1921 

Прозаседавшиеся

Чуть ночь превратится в рассвет,
вижу каждый день я:
кто в глав,
кто в ком,
кто в полит,
кто в просвет,
расходится народ в учрежденья.
Обдают дождем дела бумажные,
чуть войдешь в здание:
отобрав с полсотни — 
самые важные! — 
служащие расходятся на заседания.

Заявишься:
«Не могут ли аудиенцию дать?
Хожу со времени óна». — 
«Товарищ Иван Ваныч ушли заседать — 
объединение Тео и Гукона».
Исколесишь сто лестниц.
Свет не мил.
Опять:
«Через час велели прийти вам.
Заседают:
покупка склянки чернил
Губкооперативом».

Через час:
ни секретаря,
ни секретарши нет — 
гóло!
Все до 22-х лет
на заседании комсомола.

Снова взбираюсь, глядя нá ночь,
на верхний этаж семиэтажного дома.
«Пришел товарищ Иван Ваныч?» — 
«На заседании
А-бе-ве-ге-де-е-же-зе-кома».

Взъяренный,
на заседание
врываюсь лавиной,
дикие проклятья дорóгой изрыгая.
И вижу:
сидят людей половины.
О дьявольщина!
Где же половина другая?
«Зарезали!
Убили!»
Мечусь, оря́.
От страшной картины свихнулся разум.
И слышу
спокойнейший голосок секретаря:
«Оне на двух заседаниях сразу.

В день
заседаний на двадцать
надо поспеть нам.
Поневоле приходится раздвояться.
До пояса здесь,
а остальное
там».

С волнения не уснешь.
Утро раннее.
Мечтой встречаю рассвет ранний:
«О, хотя бы
еще
одно заседание
относительно искоренения всех заседаний!»

1922 

Юбилейное

Александр Сергеевич,
   разрешите представиться. 
        Маяковский. 
Дайте руку!
     Вот грудная клетка. 
Слушайте, 
уже не стук, а стон; 
тревожусь я о нем,
  в щенка смирённом львенке. 
Я никогда не знал,
  что столько 
тысяч тонн 
в моей
     позорно легкомыслой головенке. 
Я тащу вас.
     Удивляетесь, конечно? 
Стиснул?
  Больно? 
 Извините, дорогой. 
У меня,
      да и у вас, 
  в запасе вечность. 
Что нам
потерять 
 часок-другой?! 
Будто бы вода — 
давайте 
мчать, болтая, 
будто бы весна — 
  свободно 
    и раскованно! 
В небе вон
     луна 
      такая молодая, 
что ее
    без спутников 
      и выпускать рискованно. 
Я
    теперь
 свободен 
  от любви 
     и от плакатов. 
Шкурой
ревности медведь 
 лежит когтист. 
Можно
      убедиться, 
  что земля поката, — 
сядь
на собственные ягодицы 
      и катись! 
Нет,
не навяжусь в меланхолишке черной, 
да и разговаривать не хочется
      ни с кем. 
Только
     жабры рифм 
    топырит учащённо 
у таких, как мы,
     на поэтическом песке. 
Вред — мечта,
   и бесполезно грезить, 
надо
  весть 
    служебную нуду. 
Но бывает — 
  жизнь 
      встает в другом разрезе, 
и большое
    понимаешь 
  через ерунду. 
Нами
   лирика 
  в штыки 
  неоднократно атакована, 
ищем речи
    точной 
  и нагой. 
Но поэзия — 
 пресволочнейшая штуковина: 
существует — 
  и ни в зуб ногой. 
Например,
    вот это — 
говорится или блеется? 
Синемордое,
в оранжевых усах, 
Навуходоносором
библейцем — 
«Коопсах».
Дайте нам стаканы!
    знаю 
      способ старый 
в горе
    дуть винище, 
    но смотрите — 
  из 
выплывают
      Red и White Star’ы1
с ворохом
   разнообразных виз. 
Мне приятно с вами, —
     рад, 
     что вы у столика. 
Муза это
 ловко 
     за язык вас тянет. 
Как это
       у вас 
  говаривала Ольга?.. 
Да не Ольга!
из письма 
   Онегина к Татьяне. 
— Дескать,
     муж у вас 
дурак 
   и старый мерин, 
я люблю вас,
будьте обязательно моя, 
я сейчас же
     утром должен быть уверен, 
что с вами днем увижусь я. —
Было всякое:
и под окном стояние, 
пи́сьма,
тряски нервное желе. 
Вот
когда 
   и горевать не в состоянии — 
это,
Александр Сергеич, 
     много тяжелей. 
Айда, Маяковский!
   Маячь на юг! 
Сердце
      рифмами вымучь — 
вот
       и любви пришел каюк, 
дорогой Владим Владимыч.
Нет,
не старость этому имя! 
Тýшу
  вперед стремя́,
я
с удовольствием
       справлюсь с двоими, 
а разозлить — 
   и с тремя. 
Говорят — 
     я темой и-н-д-и-в-и-д-у-а-л-е-н! 
Entre nous...2
чтоб цензор не нацыкал. 
Передам вам — 
     говорят — 
  видали 
даже
  двух 
   влюбленных членов ВЦИКа. 
Вот — 
     пустили сплетню, 
      тешат душу ею. 
Александр Сергеич,
      да не слушайте ж вы их! 
Может,
я 
   один 
      действительно жалею, 
что сегодня
      нету вас в живых. 
Мне
 при жизни 
с вами 
     сговориться б надо. 
Скоро вот
   и я 
  умру 
    и буду нем. 
После смерти
   нам 
   стоять почти что рядом: 
вы на Пе,
  а я 
на эМ. 
Кто меж нами?
    с кем велите знаться?! 
Чересчур
  страна моя 
      поэтами нищá.
Между нами
— вот беда — 
    позатесался Нáдсон. 
Мы попросим,
    чтоб его 
    куда-нибудь 
   на Ща! 
А Некрасов
      Коля, 
 сын покойного Алеши, — 
он и в карты,
он и в стих, 
      и так 
  неплох на вид. 
Знаете его?
    вот он 
мужик хороший. 
Этот
  нам компания — 
   пускай стоит. 
Что ж о современниках?!
Не просчитались бы,
за вас 
    полсотни óтдав. 
От зевоты
    скулы 
разворачивает аж! 
Дорогойченко,
    Герасимов, 
  Кириллов, 
      Родов — 
какой
  однаробразный пейзаж! 
Ну Есенин,
     мужиковствующих свора. 
Смех!
  Коровою 
    в перчатках лаечных. 
Раз послушаешь...
но это ведь из хора! 
Балалаечник!
Надо,
   чтоб поэт 
      и в жизни был мастак. 
Мы крепки,
     как спирт в полтавском штофе. 
Ну, а что вот Безыменский?!
    Так... 
ничего...
морковный кофе. 
Правда,
есть 
у нас 
  Асеев 
     Колька. 
Этот может.
Хватка у него 
  моя. 
Но ведь надо
заработать сколько! 
Маленькая,
    но семья. 
Были б живы — 
      стали бы 
по Лефу соредактор. 
Я бы
  и агитки 
  вам доверить мог. 
Раз бы показал:
     — вот так-то, мол, 
и так-то... 
Вы б смогли — 
      у вас 
хороший слог. 
Я дал бы вам
жиркость 
 и сýкна, 
в рекламу б
     выдал 
  гумских дам. 
(Я даже
ямбом подсюсюкнул, 
чтоб только
      быть 
приятней вам.) 
Вам теперь
     пришлось бы 
      бросить ямб картавый. 
Нынче
     наши перья — 
 штык 
    да зубья вил, — 
битвы революций
  посерьезнее «Полтавы», 
и любовь
  пограндиознее 
      онегинской любви. 
Бойтесь пушкинистов.
 Старомозгий Плюшкин, 
перышко держа,
      полезет 
     с перержавленным. 
— Тоже, мол,
 у лефов 
появился 
  Пушкин. 
Вот арап!
  а состязается — 
с Державиным... 
Я люблю вас,
  но живого, 
       а не мумию. 
Навели
      хрестоматийный глянец. 
Вы
      по-моемý
при жизни 
    — думаю — 
тоже бушевали.
    Африканец! 
Сукин сын Дантес!
   Великосветский шкода. 
Мы б его спросили:
   — А ваши кто родители? 
Чем вы занимались
   до 17-го года? — 
Только этого Дантеса бы и видели.
Впрочем,
  что ж болтанье! 
Спиритизма вроде. 
Так сказать,
     невольник чести... 
пулею сражен... 
Их
     и по сегодня
    много ходит — 
всяческих
   охотников 
до наших жен. 
Хорошо у нас
  в Стране Советов. 
Можно жить,
работать можно дружно. 
Только вот
    поэтов, 
  к сожаленью, нету — 
впрочем, может,
      это и не нужно. 
Ну, пора:
 рассвет 
       лучища выкалил. 
Как бы
      милиционер 
      разыскивать не стал. 
На Тверском бульваре
очень к вам привыкли. 
Ну, давайте,
      подсажу 
      на пьедестал. 
Мне бы
памятник при жизни 
полагается по чину. 
Заложил бы
       динамиту 
   — ну-ка, 
    дрызнь! 
Ненавижу
    всяческую мертвечину! 
Обожаю
всяческую жизнь! 

1924

Сергею Есенину

Вы ушли,
  как говорится, 
    в мир иной. 
Пустота...
  Летите, 
 в звезды врезываясь. 
Ни тебе аванса,
     ни пивной. 
Трезвость.
Нет, Есенин,
это 
      не насмешка. 
В горле
      горе комом — 
 не смешок. 
Вижу — 
взрезанной рукой помешкав, 
собственных
костей 
    качаете мешок. 
— Прекратите!
    Бросьте! 
    Вы в своем уме ли? 
Дать,
   чтоб щеки 
      заливал 
    смертельный мел?! 
Вы ж
  такое 
    загибать умели, 
что другой
    на свете 
    не умел. 
Почему?
Зачем? 
     Недоуменье смяло. 
Критики бормочут:
    — Этому вина 
то...
да сё... 
     а главное, 
что смычки мало, 
в результате
много пива и вина. — 
Дескать,
заменить бы вам 
богему 
     классом, 
класс влиял на вас,
   и было б не до драк. 
Ну, а класс-то
  жажду 
      заливает квасом? 
Класс — он тоже
выпить не дурак. 
Дескать,
к вам приставить бы 
      кого из напостóв — 
стали б
      содержанием 
премного одарённей. 
Вы бы
     в день 
  писали 
строк по стó,
утомительно
и длинно, 
   как Доронин. 
А по-моему,
осуществись 
       такая бредь, 
на себя бы
    раньше наложили руки. 
Лучше уж
  от водки умереть, 
чем от скуки!
Не откроют
      нам 
причин потери 
ни петля,
 ни ножик перочинный. 
Может,
      окажись 
      чернила в «Англетере», 
вены
  резать 
не было б причины. 
Подражатели обрадовались:
    бис! 
Над собою
    чуть не взвод 
     расправу учинил. 
Почему же
    увеличивать 
    число самоубийств? 
Лучше
    увеличь 
   изготовление чернил! 
Навсегда
 теперь 
      язык 
в зубах затворится. 
Тяжело
      и неуместно 
      разводить мистерии. 
У народа,
  у языкотворца, 
умер
 звонкий 
забулдыга подмастерье. 
И несут
      стихов заупокойный лом, 
с прошлых
    с похорон 
не переделавши почти. 
В холм
     тупые рифмы 
загонять колом — 
разве так
  поэта 
     надо бы почтить? 
Вам
и памятник еще не слит, — 
где он,
    бронзы звон 
    или гранита грань? — 
а к решеткам памяти
     уже 
     понанесли 
посвящений
и воспоминаний дрянь. 
Ваше имя
  в платочки рассоплено, 
ваше слово
     слюнявит Собинов 
и выводит
    под березкой дохлой — 
«Ни слова,
    о дру-уг мой, 
    ни вздо-о-о-о-ха». 
Эх,
      поговорить бы и́наче
с этим самым
 с Леонидом Лоэнгринычем! 
Встать бы здесь
     гремящим скандалистом: 
— Не позволю
   мямлить стих 
    и мять! — 
Оглушить бы
 их 
      трехпалым свистом 
в бабушку
  и в бога душу мать! 
Чтобы разнеслась
бездарнейшая пóгань, 
раздувая
темь 
пиджачных парусов, 
чтобы
    врассыпную 
    разбежался Коган, 
встреченных
увеча 
   пиками усов. 
Дрянь
    пока что 
    мало поредела. 
Дела много — 
    только поспевать. 
Надо
  жизнь 
сначала переделать, 
переделав — 
можно воспевать. 
Это время — 
трудновато для пера, 
но скажите
     вы, 
    калеки и калекши, 
где,
когда, 
   какой великий выбирал 
путь, 
  чтобы протоптанней 
 и легше? 
Слово — 
  полководец 
человечьей силы. 
Марш!
    Чтоб время 
  сзади 
     ядрами рвалось. 
К старым дням
    чтоб ветром 
   относило 
только
    путаницу волос. 
Для веселия
      планета наша 
мало оборудована. 
Надо
  вырвать 
  радость 
у грядущих дней. 
В этой жизни
 помереть 
  не трудно. 
Сделать жизнь
   значительно трудней. 

1926 
 
1 Красные и белые звезды (англ.).
2 Между нами (фр.). 
Разговор с фининспектором о поэзии

Гражданин фининспектор!
 Простите за беспокойство. 
Спасибо...
   не тревожьтесь... 
  я постою... 
У меня к вам
 дело 
  деликатного свойства: 
о месте
      поэта 
  в рабочем строю. 
В ряду
     имеющих 
лабазы и угодья 
и я обложен
и должен караться. 
Вы требуете
      с меня 
   пятьсот в полугодие 
и двадцать пять
     за неподачу деклараций. 
Труд мой
 любому 
труду 
  родствен. 
Взгляните — 
сколько я потерял, 
какие
  издержки 
    в моем производстве 
и сколько тратится
   на материал. 
Вам,
конечно, известно явление «рифмы». 
Скажем,
строчка 
окончилась словом 
    «отца», 
и тогда
      через строчку, 
слога повторив, мы 
ставим 
      какое-нибудь: 
ламцадрица-цá.
Говоря по-вашему,
  рифма — 
    вексель. 
Учесть через строчку! — 
      вот распоряжение. 
И ищешь
мелочишку суффиксов и флексий 
в пустующей кассе
склонений 
и спряжений. 
Начнешь это
слово 
   в строчку всовывать, 
а оно не лезет — 
нажал и сломал. 
Гражданин фининспектор,
  честное слово, 
поэту
   в копеечку влетают слова. 
Говоря по-нашему,
   рифма — 
     бочка. 
Бочка с динамитом.
    Строчка —
  фитиль. 
Строка додымит,
взрывается строчка, — 
и город
      на воздух 
 строфой летит. 
Где найдешь,
 на какой тариф, 
рифмы,
      чтоб враз убивали, нацелясь? 
Может,
      пяток 
  небывалых рифм 
только и остался
      что в Венецуэле. 
И тянет
      меня 
в холода и в зной. 
Бросаюсь,
  опутан в авансы и в займы я. 
Гражданин,
     учтите билет проездной! 
— Поэзия
   — вся! — 
     езда в незнаемое. 
Поэзия — 
   та же добыча радия. 
В грамм добыча,
       в год труды. 
Изводишь
   единого слова ради 
тысячи тонн
словесной руды. 
Но как
    испепеляюще 
     слов этих жжение 
рядом
   с тлением 
     слова-сырца. 
Эти слова
   приводят в движение 
тысячи лет
    миллионов сердца. 
Конечно,
  различны поэтов сорта. 
У скольких поэтов
  легкость руки! 
Тянет,
    как фокусник, 
     строчку изо рта 
и у себя
      и у других. 
Что говорить
о лирических кастратах?! 
Строчку
чужую 
     вставит — и рад. 
Это
обычное 
воровство и растрата 
среди охвативших страну растрат.
Эти
сегодня 
      стихи и оды, 
в аплодисментах
ревомые ревмя, 
войдут
    в историю 
как накладные расходы 
на сделанное
нами — 
двумя или тремя. 
Пуд,
как говорится, 
  соли столовой 
съешь
   и сотней папирос клуби, 
чтобы
   добыть 
 драгоценное слово 
из артезианских
     людских глубин. 
И сразу
      ниже 
 налога рост. 
Скиньте
с обложенья 
нуля колесо! 
Рубль девяносто
      сотня папирос, 
рубль шестьдесят
       столовая соль. 
В вашей анкете
    вопросов масса: 
— Были выезды?
Или выездов нет? — 
А что,
    если я 
десяток пегасов 
загнал
    за последние 
    15 лет?! 
У вас — 
в мое положение войдите — 
про слуг
и имущество 
с этого угла. 
А что,
    если я 
народа водитель 
и одновремéнно — 
      народный слуга? 
Класс
   гласит 
из слова из нашего, 
а мы,
  пролетарии, 
 двигатели пера. 
Машину
души 
  с годами изнашиваешь. 
Говорят:
— в архив, 
    исписался, 
пора! — 
Все меньше любится,
все меньше дерзается, 
и лоб мой
   время 
      с разбега круши́т. 
Приходит
  страшнейшая из амортизаций — 
амортизация
сердца и души. 
И когда
это солнце 
     разжиревшим боровом 
взойдет
над грядущим 
  без нищих и калек, — 
я
  уже
  сгнию, 
умерший под забором, 
рядом
   с десятком 
       моих коллег. 
Подведите
    мой 
    посмертный баланс! 
Я утверждаю
 и — знаю — не налгу: 
на фоне
      сегодняшних 
       дельцов и пролаз 
я буду
    — один! — 
  в непролазном долгу. 
Долг наш — 
реветь 
    медногорлой сиреной 
в тумане мещанья,
  у бурь в кипенье. 
Поэт
 всегда 
     должник вселенной, 
платящий
  на гóре 
  проценты 
     и пени. 
Я
   в долгу 
 перед Бродвейской лампионией, 
перед вами,
     багдадские небеса, 
перед Красной Армией,
    перед вишнями Японии — 
перед всем,
     про что 
   не успел написать. 
А зачем
вообще 
      эта шапка Сене? 
Чтобы — целься рифмой — 
    и ритмом ярись? 
Слово поэта — 
     ваше воскресение, 
ваше бессмертие,
гражданин канцелярист. 
Через столетья
   в бумажной раме 
возьми строку
  и время верни! 
И встанет
   день этот 
     с фининспекторами, 
с блеском чудес
     и с вонью чернил. 
Сегодняшних дней убежденный житель,
выправьте
    в энкапеэс 
 на бессмертье билет 
и, высчитав
      действие стихов, 
     разложите 
заработок мой
  на триста лет! 
Но сила поэта
   не только в этом, 
что, вас
       вспоминая, 
     в грядущем икнут. 
Нет!
И сегодня 
   рифма поэта — 
ласка
  и лозунг, 
   и штык, 
  и кнут. 
Гражданин фининспектор,
  я выплачу пять, 
все
      нули 
у цифры скрестя! 
Я
    по праву 
    требую пядь 
в ряду
    беднейших 
   рабочих и крестьян. 
А если
     вам кажется, 
    что всего делóв — 
это пользоваться
чужими словесами, 
то вот вам,
    товарищи, 
мое стилó,
и можете
 писать 
      сами! 

1926 

Взяточники

Дверь. На двери — 
    «Нельзя без доклада». 
Под Марксом,
  в кресло вкресленный, 
с высоким окладом,
     высок и гладок, 
сидит
   облеченный ответственный. 
На нем
     контрабандный подарок — жилет, 
в кармане — 
ручка на страже, 
в другом
уголочком торчит билет 
с длиннющим
  подчищенным стажем. 
Весь день — 
        сплошная работа уму. 
На лбу — 
  непролазная дума: 
кому
 ему 
устроить куму, 
кому приспособить кýма?
Он всюду
  пристроил 
      мелкую сошку, 
везде
   у него 
по лазутчику. 
Он знает,
  кому подставить ножку 
и где
  иметь заручку. 
Каждый на месте:
невеста — 
в тресте,
кум — 
в Гум,
брат — 
в наркомат.
Все шире периферия родных,
и
в ведомостичках узких
не вместишь
всех сортов наградных — 
спецставки,
      тантьемы, 
  нагрузки! 
Он специалист,
     но особого рода: 
он
      в слове
    мистику стер. 
Он понял буквально
      «братство народов»
как счастье братьев,
    тёть 
    и сестер. 
Он думает:
    как сократить ему штаты? 
У Кэт
   не глаза, а угли... 
А может быть,
   место 
      оставить для Наты? 
У Наты формы округлей.
А там
   в приемной — 
сдержанный гул, 
и воздух от дыма спирается.
Ответственный жмет плечьми:
  — Не могу! 
Нормально...
Дела разбираются! 
Зайдите еще
через день-другой... — 
Но дней не дождаться жданных.
Напрасно
   проситель 
      согнулся дугой. 
— Нельзя...
     Не имеется данных! — 
Пока поймет!
Обшаркав паркет, 
порывшись в своих чемоданах,
проситель
   кладет на суконце пакет 
с листами
  новейших данных. 
Простился.
    Ладонью пакет заслоня 
— взрумянились щеки-пончики, — 
со сладострастием,
   пальцы слюня, 
мерзавец
считает червончики. 
А давший
  по учрежденью орет, 
от правильной гневности красен:
— Подать резолюцию! — 
И в разворот 
— во весь! — 
  на бумаге: 
    «Согласен»! 
Ответственный
     мчит 
в какой-то подъезд. 
Машину оставил
      по праву. 
Ответственный
    ужин с любовницей ест, 
ответственный
    хлещет «Абрау». 
Любовницу щиплет,
     весел и хитр. 
— Вот это
   подарочки Сонечке: 
Вот это, Сонечка,
        вам на духи. 
Вот это
      вам на кальсончики... — 
Такому
     в краже рабочих тыщ 
для ширмы октябрьское зарево.
Он к нам пришел,
чтоб советскую нищь 
на кабаки разбазаривать.
Я
    белому
  руку, пожалуй, дам, 
пожму, не побрезгав ею.
Я лишь усмехнусь:
   — А здорово вам 
наши
  намылили шею! — 
Укравшему хлеб
      не потребуешь кар. 
Возможно
    простить и убийце. 
Быть может, больной,
 сумасшедший угар 
в душе
    у него 
клубится. 
Но если
скравший 
  этот вот рубль 
ладонью
ладонь мою тронет, 
я, руку помыв,
  кирпичом ототру 
поганую кожу с ладони.
Мы белым
    едва обломали рога; 
хромает
      пока что 
      одна нога, — 
для нас,
полусытых и латочных, 
страшней
  и гаже 
любого врага 
взяточник.
Железный лозунг
партией дан. 
Он нам
недешево дался! 
Долой присосавшихся
  к нашим 
  рядам 
и тех,
кто к грошам 
        присосался! 
Нам строиться надо
     в гигантский рост, 
но эти
   обсели кассы. 
Каленым железом
 выжжет нарост 
партия
     и рабочие массы. 

1926 

Товарищу Нетте —
пароходу и человеку

Я недаром вздрогнул.
Не загробный вздор. 
В порт,
     горящий, 
      как расплавленное лето, 
разворачивался
     и входил 
      товарищ «Теодор 
Нетте».
Это — он.
    Я узнаю́ его. 
В блюдечках-очках спасательных кругов.
— Здравствуй, Нетте!
Как я рад, что ты живой 
дымной жизнью труб,
канатов 
и крюков. 
Подойди сюда!
    Тебе не мелко? 
От Батума,
    чай, котлами покипел... 
Помнишь, Нетте, — 
      в бытность человеком 
ты пивал чаи
 со мною в дипкупе? 
Медлил ты.
      Захрапывали сони. 
Глаз
кося 
в печати сургуча, 
напролет
болтал о Ромке Якобсоне 
и смешно потел,
      стихи уча. 
Засыпал к утру.
    Курок 
аж палец свел... 
Суньтеся — 
кому охота! 
Думал ли,
  что через год всего 
встречусь я
     с тобою — 
  с пароходом. 
За кормой лунища.
  Ну и здóрово! 
Залегла,
       просторы нáдвое порвав. 
Будто нáвек
за собой 
из битвы коридоровой 
тянешь след героя,
 светел и кровав. 
В коммунизм из книжки
    верят средне. 
«Мало ли,
   что можно 
в книжке намолоть!» 
А такое — 
    оживит внезапно «бредни» 
и покажет
   коммунизма
  естество и плоть. 
Мы живем,
     зажатые 
     железной клятвой. 
За нее — 
  на крест, 
   и пулею чешите: 
это — 
    чтобы в мире 
     без Россий, 
   без Латвий, 
жить единым
 человечьим общежитьем. 
В наших жилах — 
  кровь, а не водица. 
Мы идем
 сквозь револьверный лай, 
чтобы,
    умирая, 
   воплотиться 
в пароходы,
      в строчки 
 и в другие долгие дела. 
Мне бы жить и жить,
       сквозь годы мчась. 
Но в конце хочу — 
   других желаний нету — 
встретить я хочу
      мой смертный час 
так,
      как встретил смерть
   товарищ Нетте. 

15 июля 1926 г., Ялта 

Бумажные ужасы
(Ощущения Владимира Маяковского)

Если б
     в пальцах 
держал 
     земли бразды я, 
я бы
землю остановил на минуту: 
    — Внемли! 
Слышишь,
   перья скрипят 
     механические и простые, 
как будто
 зубы скрипят у земли? — 
Человечья гордость,
     смирись и улягся! 
Человеки эти — 
      на кой они лях! 
Человек
постепенно 
     становится кляксой 
на огромных
важных 
бумажных полях. 
По каморкам
ютятся 
     людские тени. 
Человеку — 
      сажень. 
     А бумажке? 
   Лафа! 
Живет бумажка
    во дворцах учреждений, 
разлеглась на столах,
      кейфует в шкафах. 
Вырастает хвост
      на сукно 
      в магазине, 
без галош нога,
    без перчаток лапа. 
А бумагам?
     Корзина лежит на корзине, 
и для тела «дел» — 
    миллионы папок. 
У вас
  на езду 
червонцы есть ли? 
Вы были в Мадриде?
       Не были там! 
А этим
     бумажкам, 
чтоб плыли 
      и ездили, 
еще
возносят 
 новый почтамт! 
Стали
    ножки-клипсы 
у бывших сильных, 
заменили
  инструкции 
силу ума. 
Люди
   медленно 
     сходят 
  на должность посыльных, 
в услужении
у хозяев — бумаг. 
Бумажищи
    в портфель 
 умещаются еле, 
белозубую
   обнажают кайму. 
Скоро
    люди 
       на жительство 
  влезут в портфели, 
а бумаги — 
     наши квартиры займут. 
Вижу
  в будущем — 
   не вымыслы мои: 
рупоры бумаг
 орут об этом громко нам — 
будет
  за столом 
    бумага 
 пить чаи́,
человечек
   под столом 
валяться скомканным. 
Бунтом встать бы,
 развить огневые флаги, 
рвать зубами бумагу б,
 ядрами б выть... 
Пролетарий,
и дюйм 
      ненужной бумаги, 
как врага своего,
      вконец ненавидь. 

1927

Трус

В меру
     и черны́ и русы, 
пряча взгляды,
   пряча вкусы, 
боком,
    тенью, 
 в стороне, — 
пресмыкаются тру́сы
в славной
   смелыми 
    стране. 
Каждый зав
      для труса — 
     туз. 
Даже
  от его родни 
опускает глазки трус
и уходит
в воротник. 
Влип
  в бумажки 
     парой глаз, 
ног
      поджаты циркуля: 
«Схорониться б
     за приказ... 
Спрятаться б
зa циркуляр...» 
Не поймешь,
мужчина, 
  рыба ли — 
междометья
      зря 
    не выпалит. 
Где уж
     подпись и печать! 
«Только бы
    меня не выбрали, 
только б
       мне не отвечать...» 
Ухо в метр
    — никак не менее — 
за начальством
   ходит сзади, 
чтоб, услышав
  ихнье 
    мнение, 
завтра
    это же сказать им. 
Если ж
     старший 
     сменит мнение, 
он
     усвоит 
  мненье старшино: 
— Мненье — 
 это не именье, 
потерять его
не страшно. — 
Хоть грабьте,
хоть режьте возле него, 
не будет слушать ни плач,
ни вой. 
«Наше дело
     маленькое — 
я сам по себе
не великий немой, 
и рот
  водою 
      наполнен мой, 
вроде
   умывальника я». 
Трус
оброс 
   бумаг 
     корою. 
«Где решать?!
  Другие пусть. 
Вдруг не выйдет?
Вдруг покроют? 
Вдруг
   возьму 
и ошибусь?» 
День-деньской
   сплетает тонко 
узы
      самых странных свадеб —
увязать бы
    льва с ягненком, 
с кошкой
мышь согласовать бы. 
Весь день
 сердечко 
  ужас крои́т, 
предлогов для трепета — 
      кипа. 
Боится автобусов
и Эркаи, 
начальства,
     жены 
и гриппа. 
Месткома,
    домкома, 
     просящих взаймы, 
кладби́ща,
   милиции, 
      леса, 
собак,
   погоды, 
  сплетен, 
  зимы 
и
   показательных процессов.
Подрожит
   и ляжет житель, 
дрожью
      ночь 
корежит тело... 
Товарищ,
 чего вы дрожите? 
В чем,
    собственно, 
  дело?! 
В аквариум,
      что ли, 
   сажать вас? 
Революция требует,
     чтобы имелась 
смелость,
  смелость 
    и еще раз — 
с-м-е-л-о-с-т-ь.

1928 

Столп

Товарищ Попов
     чуть-чуть не от плуга. 
Чуть
не от станка 
      и сохи. 
Он — 
    даже партиец, 
      но он 
 перепуган, 
брюзжит
баритоном сухим: 
«Раскроешь газетину — 
    в критике вся, — 
любая
    колеблется 
глыба. 
Кроют.
      Кого? 
  Аж волосья́
встают
     от фамилий 
    дыбом. 
Ведь это — 
подрыв, 
подкоп ведь это... 
Критику
осторожненько 
    дóлжно вести. 
А эти
   критикуют, 
не щадя авторитета, 
ни чина,
ни стажа, 
  ни должности. 
Критика
снизу — 
это яд. 
Сверху — 
  вот это лекарство! 
Ну, можно ль
позволить 
   низам, 
подряд, 
всем! — 
заниматься критиканством?! 
О мерзостях
наших 
    трубим и поем. 
Иди
и в газетах срамись я! 
Ну, я ошибся...
   Так в тресте ж, 
      в моем, 
имеется
       ревизионная комиссия. 
Ведь можно ж,
   не задевая столпов, 
в кругу
     своих, 
  братишек, — 
вызвать,
сказать: 
      — Товарищ Попов, 
орудуй...
тово... 
    потише... — 
Пристали
  до тошноты, 
 до рвот... 
Обмазывают
       кистью густою. 
Товарищи,
    ведь это же ж 
      подорвет 
государственные устои!
Кого критикуют? — 
     вопит, возомня, 
аж голос
визжит 
тенорком. — 
Вчера — 
Иванова, 
сегодня — 
    меня, 
а завтра — 
    Совнарком!» 
Товарищ Попов,
     оставьте скулеж. 
Болтовня о подрывах — 
     ложь! 
Мы всех зовем,
    чтоб в лоб, 
а не пятясь, 
критика
дрянь 
   косила. 
И это
  лучшее из доказательств 
нашей
    чистоты и силы. 

1928 

Сплетник

Петр Иванович Сорокин
в страсти — 
холоден, как лед. 
Все
ему 
чужды пороки: 
и не курит
    и не пьет. 
Лишь одна
    любовь 
  рекой 
залилá
      и в бездну клонит — 
любит
    этакой серьгой 
повисеть на телефоне.
Фарширован
сплетен 
      кормом, 
он
     вприпрыжку, 
      как коза, 
к первым
  вспомненным 
    знакомым 
мчится
     новость рассказать. 
Задыхаясь
   и сипя, 
добредя
       до вашей 
дали, 
он
     прибавит от себя
пуд
      пикантнейших деталей.
«Ну... —
начнет, 
      пожавши руки, — 
обхохочете живот,
Александр
    Петрович 
      Брюкин — 
с секретаршею живет.
А Иван Иваныч Тестов — 
первый
в тресте 
инженер — 
из годичного отъезда
возвращается к жене.
А у той,
простите, 
 скоро — 
прибавленье!
 Быть возне! 
Кстати,
вот что — 
   целый город 
говорит,
что раз 
     во сне...» 
Скрыл
     губу 
     ладоней ком, 
стал
от страха остролицым. 
«Новость:
  предъявил... 
 губком... 
ультиматум
     австралийцам». 
Прослюнявив новость
 вкупе 
с новостишкой
   странной 
     с этой, 
быстро
      всем 
доложит — 
      в супе 
что
варилось у соседа, 
кто
и что 
  отправил в рот, 
нет ли,
     есть ли 
   хахаль новый, 
и из чьих
 таких 
    щедрот 
новый
    сак 
   у Ивановой. 
Когда
    у такого 
   спросим мы 
желание
самое важное — 
он скажет:
   «Желаю, 
   чтоб был 
    мир 
огромной
  замочной скважиной. 
Чтоб, в скважину
в эту 
  влезши на треть, 
слюну
    подбирая еле, 
смотреть
без конца, 
   без края смотреть — 
в чужие
      дела и постели». 

1928 

Письмо товарищу Кострову
из Парижа о сущности любви

Простите
  меня, 
    товарищ Костров, 
с присущей
     душевной ширью, 
что часть
 на Париж отпущенных строф 
на лирику
   я 
      растранжирю. 
Представьте:
входит 
     красавица в зал, 
в меха
    и бусы оправленная. 
Я
   эту красавицу взял 
      и сказал: 
— правильно сказал
     или неправильно? — 
Я, товарищ, —
    из России, 
знаменит в своей стране я,
я видал
      девиц красивей, 
я видал
      девиц стройнее. 
Девушкам
   поэты любы. 
Я ж умен
 и голосист, 
заговариваю зубы — 
только
    слушать согласись. 
Не поймать
      меня 
на дряни, 
на прохожей
паре чувств. 
Я ж
навек 
  любовью ранен — 
еле-еле волочусь.
Мне
любовь 
не свадьбой мерить: 
разлюбила — 
  уплыла. 
Мне, товарищ,
   в высшей мере 
наплевать
   на купола. 
Что ж в подробности вдаваться,
шутки бросьте-ка,
мне ж, красавица,
 не двадцать, — 
тридцать...
    с хвостиком. 
Любовь
не в том, 
чтоб кипеть крутей, 
не в том,
что жгут ýгольями, 
а в том,
      что встает за горами грудей 
над
волосами-джунглями. 
Любить — 
     это значит: 
  в глубь двора 
вбежать
       и до ночи грачьей, 
блестя топором,
     рубить дрова, 
силой
    своей 
играючи. 
Любить — 
    это с простынь, 
  бессонницей 
рваных, 
срываться,
    ревнуя к Копернику, 
его,
а не мужа Марьи Иванны, 
считая
    своим 
соперником. 
Нам
любовь 
      не рай да кущи, 
нам
любовь 
      гудит про то, 
что опять
  в работу пущен 
сердца
     выстывший мотор. 
Вы
к Москве 
порвали нить. 
Годы — 
расстояние. 
Как бы
     вам бы 
  объяснить 
это состояние?
На земле
огней —  до неба... 
В синем небе
звезд — 
до черта. 
Если б я
поэтом нé был, 
я бы
стал бы 
      звездочетом. 
Подымает площадь шум,
экипажи движутся,
я хожу,
стишки пишу 
в записную книжицу. 
Мчат
  авто 
   по улице, 
а не свалят нáземь.
Понимают
    умницы: 
человек — 
    в экстазе. 
Сонм видений
   и идей 
полон
    до крышки. 
Тут бы
     и у медведей 
выросли бы крылышки.
И вот
  с какой-то 
     грошовой столовой, 
когда
  докипело это, 
из зева
     до звезд 
     взвивается слово 
золоторожденной кометой.
Распластан
     хвост 
небесам на треть, 
блестит
и горит оперенье его, 
чтоб двум влюбленным
   на звезды смотреть 
из ихней
беседки сиреневой. 
Чтоб подымать,
     и вести, 
     и влечь, 
которые глазом ослабли.
Чтоб вражьи
головы 
      спиливать с плеч 
хвостатой
  сияющей  саблей. 
Себя
 до последнего стука в груди, 
как на свиданье,
      простаивая, 
прислушиваюсь:
      любовь загудит — 
человеческая,
 простая. 
Ураган,
      огонь, 
  вода 
подступают в ропоте.
Кто
сумеет совладать? 
Можете?
Попробуйте... 

1928 

Письмо Татьяне Яковлевой

В поцелуе рук ли,
губ ли, 
в дрожи тела
близких мне 
красный
цвет 
 моих республик 
тоже
  должен 
пламенеть. 
Я не люблю
      парижскую любовь: 
любую самочку
    шелками разукрасьте, 
потягиваясь, задремлю,
   сказав — 
    тубо — 
собакам
      озверевшей страсти. 
Ты одна мне
       ростом вровень, 
стань же рядом
    с бровью брови, 
дай
про этот 
важный вечер 
рассказать
   по-человечьи. 
Пять часов,
     и с этих пор 
стих
людей 
    дремучий бор, 
вымер
    город заселенный, 
слышу лишь
      свисточный спор 
поездов до Барселоны.
В черном небе
  молний поступь, 
гром
 ругней 
     в небесной драме, — 
не гроза,
а это 
  просто 
ревность двигает горами.
Глупых слов
не верь сырью, 
не пугайся
   этой тряски, — 
я взнуздаю,
     я смирю 
чувства
      отпрысков дворянских. 
Страсти корь
       сойдет коростой, 
но радость
    неиссыхаемая, 
буду долго,
    буду просто 
разговаривать стихами я.
Ревность,
 жены, 
    слезы... 
  ну их! — 
вспухнут веки,
   впору Вию. 
Я не сам,
 а я 
      ревную 
за Советскую Россию.
Видел
   на плечах заплаты, 
их
     чахотка
     лижет вздохом. 
Что же,
     мы не виноваты — 
ста мильонам
 было плохо. 
Мы
теперь 
    к таким нежны — 
спортом
выпрямишь не многих, — 
вы и нам
 в Москве нужны, 
не хватает
   длинноногих. 
Не тебе,
       в снега 
     и в тиф 
шедшей
      этими ногами, 
здесь
  на ласки 
  выдать их 
в ужины
с нефтяниками. 
Ты не думай,
щурясь просто 
из-под выпрямленных дуг.
Иди сюда,
  иди на перекресток 
моих больших
  и неуклюжих рук. 
Не хочешь?
    Оставайся и зимуй, 
и это
 оскорбление 
на общий счет нанижем. 
Я все равно
      тебя 
       когда-нибудь возьму — 
одну
  или вдвоем с Парижем. 

1928

Стихи о разнице вкусов

Лошадь
      сказала, 
     взглянув на верблюда: 
«Какая
     гигантская 
  лошадь-ублюдок». 
Верблюд же
       вскричал: 
 «Да лошадь разве ты?! 
Ты
      просто-напросто — 
   верблюд недоразвитый». 
И знал лишь
Бог седобородый, 
что это — 
   животные 
      разной породы. 
1928
