Александр
Петрович
СУМАРОКОВ
1717—1777
      Русские писатели по-разному оценивали литературное творчество А. П. Сумарокова, и в частности его поэзию. А. Н. Радищев в «Путешествии из Петербурга в Москву» (1790) называл Сумарокова «отменным стихотворцем» и видел в нем прямого наследника поэтической лиры Ломоносова: «Великий муж может родить великого мужа; и се венец твой победоносный. О! Ломоносов, ты произвел Сумарокова».
      У молодого Пушкина было прямо противоположное мнение о Сумарокове как о поэте и человеке. В стихотворном послании «К Жуковскому» (1816) (которое, правда, ни разу не было напечатано при жизни Пушкина) он называет Сумарокова «завистливым гордецом», поэтом «без силы, без огня» и заключает свой отзыв таким суровым приговором: 
Нет! в тихой Лете он потонет молчаливо,
Уж на челе его забвения печать,
Предбудущим векам что мог он передать?
Страшилась грация цинической свирели,
И персты грубые на лире костенели.
      Каким же человеком на самом деле был Сумароков и внес ли он какой-либо заметный вклад в историю русской поэзии? Или Пушкин был прав, предрекая ему полное забвение? Чтобы ответить на эти вопросы, остановимся вначале кратко на биографии Сумарокова, биографии первого профессионального писателя-дворянина в русской литературе.
      Сумароков всегда гордился своей принадлежностью к дворянскому сословию, но считал, что звание дворянина налагает на него дополнительные обязанности. Он хотел видеть в дворянах людей идеальных — благородных, добродетельных, честных, просвещенных, людей, для которых основная цель жизни — служба на благо отечеству. Этот своеобразный кодекс дворянской чести и достоинства был выработан в Сумарокове в значительной степени под влиянием отца — человека петровской складки, офицера, а затем видного петербургского чиновника (между прочим, крестника Петра I).
      Первоначальное образование Сумароков получил дома, под руководством прекрасного педагога и воспитателя Ивана Зейкина. Хотя Зейкин был венгром по национальности, он великолепно знал русский язык и многому научил своего воспитанника, прежде всего привил ему на всю жизнь любовь к литературе, к родной речи.
      В 1732 году, в возрасте пятнадцати лет, Сумароков поступил в только что открытый Сухопутный шляхетный (т. е. дворянский) кадетский корпус. Эта привилегированная «рыцарская академия», как ее еще иначе называли в то время, предназначалась для подготовки военных и штатских начальников, администраторов высокого ранга из числа дворянских детей знатных фамилий.
      Однако образование в этом учебном заведении давали самое поверхностное, хотя кадеты и получали определенные знания в области гуманитарных и военных наук, придворного этикета, изучения иностранных языков.
      Уже в кадетском корпусе Сумароков пристрастился к поэзии, театру, принимал участие в любительских спектаклях, писал оды, любовные песни и другие стихотворения самого разнообразного содержания.
      По окончании кадетского корпуса, в 1740 году, Сумароков некоторое время служил в должности адъютанта при фельдмаршале Минихе. С 1743 года Сумароков — генеральс-адъютант А. Г. Разумовского, брата фаворита императрицы Елизаветы Петровны. И хотя служба и придворные интриги мало интересовали Сумарокова, так как по-настоящему его занимали только поэзия и театр, он все же дослужился до звания бригадира (военное звание выше полковника и ниже генерала, существовавшее в русской армии XVIII века).
      В 1756 году он был назначен директором первого постоянного русского театра в Петербурге, репертуар которого в основном состоял из пьес, написанных самим Сумароковым. Но в 1761 году, рассорившись с придворным начальством театра в лице графа К. Е. Сиверса, который ничего не смыслил в театральном искусстве, Сумароков был вынужден подать в отставку. И с этого времени он всецело отдается литературной деятельности.
      В 1762 году в результате дворцового переворота император Петр III был лишен престола (а затем задушен несколькими гвардейскими офицерами во главе с Алексеем Орловым в Ропше, близ Ораниенбаума) и на российский трон была возведена Екатерина II, супруга Петра III.
      Сумароков, который понимал необходимость широких реформ в государстве и надеялся на их осуществление при Екатерине II, на первых порах был рад перемене царствования. Но вскоре наступило разочарование. Новая императрица не желала прислушиваться ни к каким советам и наставлениям просвещенных дворян, а самый настойчивый из них — поэт и драматург Сумароков — попадает в немилость.
      В 1769 году Сумароков, который к тому времени находится на положении опального писателя и публициста, переезжает в Москву. Здесь он сначала принимает активное участие в театральных делах, пытается способствовать возрождению Московского театра, который находился в упадке, репетирует с актерами свои пьесы. Но, натолкнувшись на противодействие московского главнокомандующего, фельдмаршала П. С. Салтыкова, осознает полную бесперспективность своих благих начинаний и намерений. Женившись же на своей крепостной девушке, Сумароков и вовсе падает в глазах дворянского «общественного мнения».
      Раздражительный и обидчивый от природы и к тому же издерганный постоянными личными неурядицами и невзгодами, насмешками двора и самой императрицы, Сумароков все больше и больше опускается. Он бедствует и наконец впадает в полную нищету. Когда Сумароков умер, денег не осталось даже на его погребение. И его похоронили за свой счет актеры Московского театра, которые и проводили некогда знаменитого поэта и драматурга в последний путь.
      Литературное наследие Сумарокова отличается исключительной широтой и разнообразием. Он был талантливым публицистом, критиком, теоретиком литературы, журналистом (в 1759 году Сумароков издавал собственный журнал «Трудолюбивая пчела»). Еще более он прославился как драматург, автор девяти трагедий и двенадцати комедий, которые, по существу, составили основу репертуара русского театра во второй половине XVIII века.
      Как поэт Сумароков разрабатывал почти все стихотворные жанры: оды торжественные и духовные, эклоги, идиллии, элегии, баллады, мадригáлы, сатиры, притчи, эпиграммы, песни, эпитáфии, пародии и т. д. Особенно знамениты были его басни («притчи», как их тогда называли) и любовные песни, которые пользовались большой популярностью у самых широких кругов читателей.
      Сумароков писал басни в течение почти всей своей жизни (всего им написано около четырехсот басен), и его можно с полным правом назвать создателем русской басни как национального жанра. И хотя немало сюжетов заимствовано им у Эзопа, Лафонтéна и некоторых других баснописцев, по содержанию и стилю притчи Сумарокова самобытны и оригинальны: они тесно связаны с русской действительностью, имеют ярко выраженный национальный колорит. Сумароков придал басне злободневный, полемический и сатирический характер, густо населил ее легко узнаваемыми и типичными персонажами из русской жизни, широко использовал в этом стихотворном жанре традиции устного народного творчества, фольклора.
      Специфической чертой басен Сумарокова является живой, разговорный, иногда нарочито сниженный и простонародный язык, пересыпанный пословицами и поговорками, порою грубоватое балагурство. Особую живость его притчам придает и созданный им басенный стих — вольный, т. е. разностóпный, ямб, который после Сумарокова стал типичной принадлежностью русских басен (в том числе и басен И. А. Крылова) и стихотворных комедий (например, комедии «Горе от ума» А. С. Грибоедова). Эти черты стиля, языка и стиха басен Сумарокова определялись тем, что его притчи — это по существу комические или сатирические сценки, моментальные бытовые зарисовки, стихотворные фельетоны.
      Основными объектами сатиры Сумарокова в баснях являлись корыстолюбивые судьи, спесивые дворяне, бескультурные и невежественные помещики, разбогатевшие и нечистые на руку купцы и торговцы, сварливые жены и просто глупые, недалекие и завистливые люди. В притчах Сумарокова встречаются и образы животных, которые, как это свойственно басенному жанру, носят аллегорический, иносказательный характер, намекают на конкретные пороки и недостатки отдельных людей или целых классов, сословий. Сумароков часто высмеивает в своих баснях влиятельных вельмож и фаворитов, а иногда, в полемическом пылу, и своих собратьев по поэтическому цеху, своих литературных противников. Но больше всего от него доставалось бюрократам и чиновникам («крапивному семени», как их называли в народе), из-за взяточничества и произвола которых и самому ему довелось немало вытерпеть и пострадать. В. Г. Белинский со свойственной ему проницательностью сразу же заметил и особо выделил эту тему в притчах Сумарокова: «Можно написать целую статью о его (Сумарокова. — С. Д.) войне против подьячих: Боже мой, где и как ни пятнал, ни позорил их этот неутомимый боец! Говоря о подьячих, Сумароков становится и желчен, и остер, и вдохновенен! Ненависть к этому гнусному отродию (говоря его выражением) была живою струною его души: и кто же не согласится, что источник этой ненависти был благороден, а ее проявление не могло не принести пользы обществу...»
      Близки басням по своей сатирической направленности, стилевой манере и эпиграммы Сумарокова, в которых поэт осмеивает те же пороки, что и в своих притчах, но делает это в еще более сжатой, афористической форме. Иногда его эпиграммы представляют собою зарифмованные анекдоты, карикатуры или короткие, выразительные сценки в несколько строчек. Их отличает предельная заостренность содержания и формы, неожиданная, порою афористическая концовка, виртуозная игра словом. Сам Сумароков в «Эпистоле II» («О стихотворстве») (1747) предъявлял следующие требования к этому жанру:
Рассмотрим свойство мы и силу эпиграмм:
Они тогда живут красой своей богаты,
Когда сочинены остры и узловаты;
Быть должны коротки, и сила их вся в том,
Чтоб нечто вымолвить с издевкою о ком.
      И, как правило, его собственные эпиграммы полностью отвечали этим требованиям.
      Сатирическое начало ощутимо проявляется и в других жанрах поэзии Сумарокова. Развивая и обогащая традиции Кантемира, он пишет несколько сатир, среди которых выделяются две: «О благородстве» (1771), «Пиит и Друг его» (1774). В первой из них Сумароков выдвигает смелую для своего времени идею равенства дворян и крепостных крестьян, равенства, разумеется, не сословного (дворяне для него по-прежнему оставались цветом нации), а просто человеческого. Заодно Сумароков с истинно просветительских позиций выступает и против злоупотреблений крепостного права, против угнетения человека человеком:
На то ль дворяне мы, чтоб люди работáли,
А мы бы их труды по знатности глотали?
Какое барина различье с мужиком?
И тот и тот — земли одушевленный ком.
А если не ясня́й ум барский мужикóва,
Так я различия не вижу никакого.
      Сумароков искренне считал, что дворян должны украшать не титулы («титлы»), не заслуги предков, а личные достоинства — ум, честь, благородство, собственные деяния во благо отечества: «А во дворянстве всяк, с каким бы ни был чином // Не в титле — в действии быть должен дворянином».
      Вторая сатира построена в форме диалога между Поэтом (выразителем идей и взглядов самого автора) и близким ему по духу и образу мыслей «любезным» Другом, также просвещенным и благородным дворянином. Сначала в ней речь идет о неправомерности, с точки зрения Поэта, нового и противоречащего канонам классицизма жанра — так называемой «слезной», или «мещанской», драмы. В конце 60-х — начале 70-х годов на сцене Московского театра была поставлена драма Бомарше «Евгения» (1767), которая вызвала сильное негодование Сумарокова. Как убежденный сторонник классицизма, он не мог спокойно наблюдать, как разрушается стройная, продуманная и, казалось бы, незыблемая иерархия жанров, как образцы добродетели и долга воплощаются на сцене не в высоких героях трагедии — царях и полководцах, а в персонажах среднего и даже низшего сословия.
      Сумароков ополчается не столько против сюжета драмы Бомарше (достаточно типичной и трогательной истории соблазненной девушки и безнравственного аристократа-дворянина), сколько против непривычной художественной формы этого произведения. Стремясь заручиться поддержкой в этом вопросе признанного мэтра французского классицизма Вольтера, Сумароков пишет ему письмо и спрашивает его мнения относительно «слезной» драмы. К неописуемому восторгу и удовольствию Сумарокова, Вольтер не только ответил ему, но и отчасти поддержал его суждения, что только укрепило Сумарокова в его правоте.
      Вся же остальная часть сатиры «Пиит и Друг его» направлена против личных и общественных врагов Сумарокова — его родственников, с которыми он в то время вступил в длительную тяжбу из-за наследства его отца, и его постоянных недругов — мелких судейских чиновников и стряпчих, от которых ему пришлось немало претерпеть в своей жизни.
      Большое и важное место в поэзии Сумарокова занимает любовная лирика. Это эклóги — стихотворные повествования или диалоги, изображающие бытовые сельские сценки, иди́ллии — поэтические произведения, изображающие безмятежную жизнь на лоне природы, элéгии — лирические стихотворения, проникнутые грустью, печалью. Правда, его эклоги, идиллии, элегии носят часто условный характер, а любовь его пастухов и пастушек изображается как безоблачная, идиллическая, лишенная каких-либо реальных бытовых и национальных черт. Именно его эклоги имел в виду Пушкин, когда в своем юношеском послании «К Жуковскому» говорил о «цинической свирели» Сумарокова, который обычно полунамеками, но достаточно прозрачно писал о «цитерских забавах» своих персонажей. Фривольность некоторых сцен его эклог (впрочем, довольно безобидная и невинная с «просвещенных» позиций нашего века) была настолько очевидной и явной, в том числе, по-видимому, и самому автору, что Сумароков даже пытался как-то оправдаться в глазах своих современников от возможных упреков и обвинений в неблагопристойности: «В эклогах моих возвещается нежность и верность, а не злопристойное сластолюбие, и нет таковых речей, кои бы слуху были противны» (см. посвящение Сумарокова к книге «Эклоги», СПб., 1774).
      Но если по отношению к его эклогам и некоторым другим стихотворениям эти слова Сумарокова можно принять с известной долей скепсиса, то для его любовных песен они являются самой верной и точной характеристикой. Вот где Сумарокову действительно удалось (говоря словами Пушкина из «Евгения Онегина») «подслушать сердца первый звук», заговорить языком любви, искреннего и безыскусного чувства. Здесь и кроется причина огромной популярности его любовных песен. Многие из них быстро и легко усваивались дворянской молодежью и разночинцами, переписывались от руки и распространялись в рукописных и печатных сборниках, а некоторые уже при жизни их автора становились народными песнями. Это особенно относится к таким «песенкам» Сумарокова, как «Прости, моя любезная, мой свет, прости...», «Не грусти, мой свет, мне грустно и самой...», «Негде в маленьком леску...» и другим.
      Можно без преувеличения сказать, что из всех поэтов XVIII века Сумароков был самым «песенным» (если не считать поэтов более позднего времени — И. И. Дмитриева и Ю. А. Нелединского-Мелецкого), хотя близость его произведений к традициям фольклора, устного народного творчества весьма относительна. Успеху любовных песен Сумарокова в немалой степени способствовали также богатство и разнообразие его строфики и ритмики, музыкальность и напевность стиха, ясный, простой и безыскусный язык.
      Не чужд был Сумарокову и жанр торжественной и духовной оды, хотя здесь его достижения гораздо скромнее, чем, скажем, Ломоносова или Державина. Испытав, особенно на первых порах, воздействие Ломоносова как признанного автора торжественных и духовных од («Он наших стран Малерб1, он Пиндару2 подобен»), Сумароков затем пытался освободиться от этого влияния, пойти своим собственным путем. Более того, он часто выступает против своего учителя в жанре оды, критикует оды Ломоносова за их «надутость», чрезмерную, с его точки зрения, гиперболичность и метафоричность, погрешности со стороны языка и художественного вкуса.
      Впрочем, Сумароков старается быть объективным и, например, в своей работе «О стопосложении» отмечает, что оды Ломоносова «наполнены духом стихотворческим, красотою...». Безусловным достоинством од самого Сумарокова является их глубокая философичность, поэтическая страстность, живой, естественный и выразительный язык.
      Заслуги Сумарокова как одного из создателей русского литературного языка, как человека и поэта, требовавшего безусловного уважения к нелегкой и почетной профессии литератора, признавал в пору своей творческой зрелости и Пушкин. В набросках одной из статей 1827 года, как бы смягчая свой слишком суровый, продиктованный молодостью и горячностью приговор в юношеском послании «К Жуковскому», Пушкин писал: «Сумароков лучше знал русский язык, нежели Ломоносов, и его критики (в грамматическом отношении) основательны... Сумароков требовал уважения к стихотворству».
      Неоднозначное отношение к творчеству Сумарокова было и у Белинского. Полагая, что многие произведения Сумарокова имеют только историко-литературное значение, великий русский критик считал его одним из «образованнейших и умнейших людей того времени» и подчеркивал, что, «не изучив его, нельзя понимать и его эпохи».
ОДЫ
Ода на суету мира
Среди игры, среди забавы,
Среди благополучных дней,
Среди богатства, чести, славы
И в полной радости своей,
Что всё сие, как дым, преходит,
Природа к смерти нас приводит,
Воспоминай, о человек!
Умрешь, хоть смерти ненавидишь,
И все, что ты теперь ни видишь,
Исчезнет от тебя навек.

Покинешь матерню утробу —
Твой первый глас есть горький стон,
И, исходя отсель ко гробу,
Исходишь ты, стеня, и вон;
Предписано то смертных части,
Чтоб ты прошел беды, напасти
И разны мира суеты,
Вкусил бы горесть ты и сладость,
Печаль, утеху, грусть и радость
И всё бы то окончил ты.

Во всем на свете сем премена,
И всё непостоянно в нем,
И всё составлено из тлена:
Не зрим мы твердости ни в чем;
Пременой естество играет,
Оно дарует, отбирает;
Свет — только образ колеса.
Не грянет гром, и ветр не дохнет,
Земля падет, вода иссохнет,
И разрушáтся небеса.

Зри, как животных гибнут роды,
На собственный свой род воззри,
Воззри на красоты природы
И коловратность разбери:
Зимой луга покрыты снегом,
Река спрягается со брегом,
Творя из струй крепчайший мост:
Прекрасны, благовонны розы
Едины оставляют лозы
И обнаженный только грозд.

Почтем мы жизнь и свет мечтою;
Что мы ни делаем, то сон,
Живем, родимся с суетою,
Из света с ней выходим вон,
Достигнем роскоши, забавы,
Великолепия и славы,
Пройдем печаль, досаду, страх,
Достигнем крайнего богатства,
Преодолеем все препятства
И после превратимся в прах.

Умерим мы страстей пыланье;
О чем излишне нам тужить?
Оставим лишнее желанье;
Не вечно нам на свете жить.
От смерти убежать не можно,
Умрети смертным неотложно
И свет покинуть навсегда.
На свете жизни нет миляе.
И нет на свете смерти зляе,—
Но смерть — последняя беда.
<1763>
Из 145 псалма
      Не уповайте на князей:
      Они рожденны от людей,
И всяк по естеству на свете честью равен.
      Земля родит, земля пожрет;
      Рожденный всяк, рожден умрет,
Богат и нищ, презрен и славен.

      Тогда исчезнут лести те,
      Которы данны суете
И чем гордилися бесстыдно человеки;
      Скончаются их кратки дни.
      И вечно протекут они,
Как гордые, шумя, текущи быстро реки.

      Когда из них изыдет дух,
      О них пребудет только слух,
Лежащих у земли бесчувственно в утробе;
      Лишатся гордостей своих,
      Погибнут помышленья их,
И пышны титла все сокроются во гробе. 
1773
Жалоба
Во Франции сперва стихи писал мошейник,
И заслужил себе он плутнями ошейник;
Однако королем прощенье получил
И от дурных стихов французов отучил.
А я мошейником в России не слыву
      И в честности живу;
Но если я Парнас российский украшаю
И тщетно в жалобе к фортуне возглашаю,
Не лучше ль, коль себя всегда в мученьи зреть,
      Скоряе умереть?
Слаба отрада мне, что слава не увянет,
Которой никогда тень чувствовать не станет,
      Какая нужда мне в уме,
Коль только сухари таскаю я в суме?
На что писателя отличного мне честь,
      Коль нечего ни пить, ни есть? 
Начало 1770-х годов
САТИРЫ
О благородстве
Сию сатиру вам, дворяня, приношу!
Ко членам первым я отечества пишу.
Дворяне без меня свой долг довольно знают,
Но многие одно дворянство вспоминают,
Не помня, что от баб рожденным и от дам
Без исключения всем праотец Адам.
На то ль дворяне мы, чтоб люди работáли,
А мы бы их труды по знатности глотали?
Какое барина различье с мужиком?
И тот и тот — земли одушевленный ком.
А если не ясняй ум барский мужикова,
Так я различия не вижу никакого.
Мужик и пьет и ест, родился и умрет,
Господский также сын, хотя и слаще жрет
И благородие свое нередко славит,
Что целый полк людей на карту он поставит.
Ах, должно ли людьми скотине обладать?
Не жалко ль? Может бык людей быку продать?
А во учении имеем мы дороги,
По коим посклизнуть не могут наши ноги:
Единой шествуя, вдали увидя дым,
Я твердо заключу, что там огонь под ним.
Я знаю опытом, пера тяжеле камень,
И льда не вспламенит и жесточайший пламень;
По счету ведаю, что десять — пять да пять;
Но это не верста, едина только пядь:
Шагнуть и без наук искусно мы умеем,
А всей премудрости цель дальнюю имеем,
Хотя и вечно к ней не можем мы дойти,
Но можем на пути сокровищи найти.
Перикл, Алькивияд наукой не гнушались,
Начальники их войск наукой украшались;
Великий Александр и ею был велик,
Науку храбрый чтит венчанный Фридерик;
Петром она у нас Петрополь услаждает,
Екатерина вновь науку насаждает.
Не можно никогда науки презирать,
И трудно без нее нам правду разбирать.
Мне мнится, на слепца такой судья походит,
Младенец коего, куда похочет, водит.
На то ль кому судьба высокий чин дала,
Чтоб он подписывал, подьячий вел дела?
Такою слабостью умножатся нам нищи,
Лишенны им навек своей дневныя пищи.
Подьячий согрешит или простой солдат:
Один из мужиков, другой из черни взят,
А во дворянстве всяк, с каким бы ни был чином,
Не в титле — в действии быть должен дворянином,
И непростителен большой дворянский грех.
Начальник, сохраняй уставы больше всех!
Дворянско титло нам из крови в кровь лиется;
Но скажем: для чего дворянство так дается?
Коль пользой общества мой дед на свете жил,
Себе он плату, мне задаток заслужил,
А я задаток сей, заслугой взяв чужею.
Не должен класть его достоинства межею.
И трудно ли сию задачу разрешить,
Когда не тщимся мы работы довершить,
Для ободрения пристойный взяв задаток,
По праву ль без труда имею я достаток?
Судьба монархине велела побеждать
И сей империей предмудро обладать,
А нам осталося во дни ея державы
Ко пользе общества в трудах искати славы.
Похвален человек, не ищущий труда,
В котором он успеть не может никогда.
К чему способен он, он точно разбирает:
Пиитом не рожден, бумаги не марает,
А если у тебя безмозгла голова,
Пойди и землю рой или руби дрова,
От низких более людей не отличайся
И предков титлами уже не величайся.
Сей Павла воспитал, достойного корон,
Дабы подобен был Екатерине он;
С Спиридовым валы Орловы пребегают
И купно на водах с ним пламень возжигают;
Голицын гонит рать, Румянцев — наш Тюренн,
А Панин — Мальборуг у неприступных стен;
Подобно Еропки́н в час бдения не дремлет,
И силу дерзкия Мегеры он отъемлет.
А ты, в ком нет ума, безмозглый дворянин,
Хотя ты княжеский, хотя господский сын,
Как будто женщина дурная, не жеманься
И, что тебе к стыду, пред нами тем не чванься!
От Августа пускай влечен твой знатный род,—
Когда прекрасна мать, а дочь ее урод,
Полюбишь ли ты дочь, узришь ли в ней заразы,
Хотя ты по уши зарой ее в алмазы?
Коль только для себя ты в обществе живешь,
И в поте не своем ты с маслом кашу ешь,
И не собой еще ты сверх того гордишься,—
Не дивно ли, что ты, дружочек мой, не рдишься?
Без крылья хочешь ты летети к небесам.
Достоин я, коль я сыскал почтенье сам,
А если ни к какой я должности не годен,—
Мой предок дворянин, а я не благороден.
<1771>
Пиит и Друг его
Д.  
Во упражнении расхаживая здесь,
Вперил, конечно, ты в трагедию ум весь;
В очах, во всем лице теперь твоем премена.
И ясно, что в сей час с тобою Мельпомена.

П. 

Обманываяся, любезный друг, внемли!
Я так далек от ней, как небо от земли.

Д.   

Эклогу...

П.

                Пастухи, луга, цветы, зефиры
Толико ж далеки; хочу писать сатиры;
Мой разум весь туда стремительно течет.

Д.

Но что ж от жалостных тебя днесь драм влечет?

П.

В Петрополе они всему народу вкусны,
А здесь и городу и мне подобно гнусны:
Там съедутся для них внимати и молчать,
А здесь орехи грызть, шумети и кричать,
Благопристойности не допуская в моду,
Во своевольствие приобретя свободу:
За что ж бы, думают, и деньги с нас сбирать,
Коль было бы нельзя срамиться и орать.
Возможно ль автору смотреть на то спокойно:
Для зрителей таких трудиться недостойно.

Д.

Не всех мы зрителей сим дóлжны обвинить,
Безумцев надобно одних за то бранить;
Не должно критики употребляти строго.

П.

Но зрителей в Москве таких гораздо много,—
Крикун, как колокол, единый оглушит
И автора всего терпения лишит;
А если закричат пять дюжин велегласно,
Разумных зрителей внимание напрасно.

Д.

Сатиры пишучи, ты можешь досадить
И сею сам себя досадой повредить.
На что мне льстить тебе? Я в дружбе не таюся.

П.

А я невежества и плутней не боюся,
Против прямых людей почтение храня;
Невежи, как хотят, пускай бранят меня,
Их тесто никогда в сатиру не закиснет,
А брань ни у кого на вороте не виснет.

Д. 

Не брань одна вредит: побольше брани есть,
Чем можно учинить своей сатире месть:
Лжец вымыслом тебя в народе обесславит,
Судья соперника неправедно оправит,
Озлобясь, межевщик полполя отрядит,
А лавочник не даст товару на кредит,
Со съезжей поберут людей на мостовую,
Кащей тебе с родней испортит мировую.

П.

Когда я истину народу возвещу
И несколько людей сатирой просвещу,
Так люди честные, мою зря миру службу,
Против бездельников ко мне умножат дружбу.
Невежество меня ничем не возмутит,
И росская меня Паллада защитит;
Немалая статья ее бессмертной славы,
Чтоб были чищены ее народа нравы.

Д.

Но скажет ли судья, винил неправо он?
Он будет говорить: «Винил тебя закон».

П.

Пускай винит меня, и что мне он ни скажет,
Из дела выписки он разве не покажет?

Д.

Из дела выписка, во четверти земли,
Подьячий нагрузи́т врак целы корабли,
И разум в деле том он весь переломает;
Поймешь ли ты, чего он сам не понимает?
Удобней проплясать, коль песенка не в такт,
Как мыслям вобразить подьяческий экстракт.
Экстракт тебя одной замучит долготою,
И спросят: «Выпиской доволен ли ты тою?»
Ты будешь отвечать: «Я дела не пойму».
Так скажут: «Дай вину ты слабому уму,
Которым ты с толпой вралей стихи кропаешь
И деловых людей в бесчестии купаешь».
А я даю совет: ты то предупреди
Или, сатирствуя, ты по миру ходи.

П.

Где я ни буду жить — в Москве, в лесу иль поле,
Богат или убог, терпеть не буду боле
Без обличения презрительных вещей.
Пускай злодействует бессмертный мне Кащей,
Пускай Кащеиха совсем меня ограбит,
Мое имение и здравие ослабит,
И крючкотворцы все и мыши из архив
Стремятся на меня, доколе буду жив,
Пускай плуты́ попрут и правду и законы,—
Мне сыщет истина на помощь обороны;
А если и умру от погубных сетей,
Монархиня по мне покров моих детей.

Д.

Бездельство на тебя отраву усугубит:
Изморщенный Кащей вить зеркала не любит.
Старухе, мнящейся блистати, как луна,
Скажи когда-нибудь: изморщилась она
И что ее краса выходит уж из моды;
Скажи слагателю нестройной самой оды,
Чтоб бросил он ее, не напечатав, в печь,—
Скоряе самого тебя он станет жечь.
Неправедным судья́м сказать имей отвагу,
Что рушат дерзостно и честность и присягу.
Скажи откупщику жаднейшему: он плут,
И дастся орденом ему ременный жгут.
Скажи картежнику: он обществу отрава,—
Не плутня-де игра, он скажет, но забава.
Спроси, за что душа приказная дерет,—
Он скажет: то за труд из чести он берет.
За что ханжа на всех проклятие бросает,—
Он скажет: души их проклятием спасает.
Противу логики кто станет отвечать,
Такого никогда нельзя изобличать.
А логики у нас и имя редким вестно;
Так трудно доказать, бесчестно что иль честно.

П.

Еще трудняй того бездельство зря терпеть
И, видя ясно все, молчати и кипеть.
Доколе дряхлостью иль смертью не увяну,
Против пороков я писать не перестану.
<1774>
ПРИТЧИ
Жуки и Пчелы
Прибаску
                                                Сложу
                                                И сказку
                                                Скажу.
                        Невежи Жу́ки
                        Вползли в науки
И стали патоку Пчел делать обучать.
             Пчелам не век молчать,
                   Что их дурачат;
      Великий шум во улье начат.
Спустился к ним с Парнаса Аполлон
                        И Жуков он
                        Всех выгнал вон,
Сказал: «Друзья мои, в навоз отсель подите;
Они работают, а вы их труд ядите,
Да вы же скаредством и патоку вредите!» 
1750-е годы
Болван
      Был выбран некто в боги:
Имел он голову, имел он руки, ноги
                  И стан;
      Лишь не было ума на полполушку,
      И деревянную имел он душку.
      Был — идол, попросту: Болван.
      И зачали Болвану все молиться,
      Слезами пред Болваном литься
                  И в перси бить.
Кричат: «Потщися нам, потщися пособить!»
      Всяк помощи великой чает.
            Болван того
            Не примечает
            И ничего
            Не отвечает:
Не слушает Болван речей ни от кого,
Не смотрит, как жрецы мошны искусно слабят
      Перед его пришедших олтари
            И деньги грабят
Таким подобием, каким секретари
            В приказе
Под несмотрением несмысленных судей
Сбирают подати в карман себе с людей,
Не помня, что о том написано в указе.
Потратя множество и злата и сребра
И не видав себе молебщики добра,
      Престали кланяться уроду
      И бросили Болвана в воду,
Сказав: «Не отвращал от нас ты зла:
Не мог ко счастию ты нам пути отверзти!
Не будет от тебя, как будто от козла,
            Ни молока, ни шерсти».
<1760>
Коловратность
                  Собака Кошку съела,
                  Собаку съел Медведь,
Медведя — зевом — Лев принудил умереть,
Сразити Льва рука Охотничья умела,
         Охотника ужалила Змея,
                        Змею загрызла Кошка.
                                       Сия
                        Вкруг около дорожка,
                                А мысль моя,
         И видно нам неоднократно,
         Что все на свете коловратно.
<1762>
Спорщица
Скажи, о муза, мне, какой злой гнев жену
Принудил объявить жестокую войну
Противу своего возлюбленного мужа,
И глупость может ли жене злой быти чужа!
Муж будет побежден; сунбурщица, не трусь,
      И сделай нам над мужем шутку.
      Поставили на стол большую утку:
            Жена сказала: «Это гусь»,—
«Не гусь, да утка то»,— муж держит это твердо.
                        «О сатана!» —
                        Кричит жена,—
      На то ли я с тобой сопряжена?
Вся злобой внутренна моя разожжена. —
Кричит без памяти, пылит немилосердно:
      «Коль ты ослеп, я шлюсь на вкус,
Иль я тебе такой дам туз,
            Что ты задремлешь,
Коль гуся моего за утку ты приемлешь!»
Отведал муж: «Душа! сокровище! мой свет;
Гусинова и запаха тут нет». —
«Бездельник, это гусь, я знаю это прямо». —
«Пожалуй, женушка, не спорь ты так упрямо.
Я шлюсь на всех людей, что утка то, не гусь,
            И в этом не запрусь».
      Но чем окончилася шутка?
      Жена ему дала туза,
            И плюнула в глаза.
Признался муж: на стол поставлен гусь, не утка. 
1762
Шершни
                        Шершни на патоку напали
                        И патоку поколупали.
                        Застала их хозяйка тут,
                        И тварь, которая алкала,
                        Хозяйка всю перещелкала.
                        Не долог был хозяйский суд.
Хозяйка — истина, а выкулупки — взятки,
Шершни — подьячие, которы к деньгам падки.
1762
Ось и Бык
            В лесу воспитанная с негой,
            Под тяжкой трется Ось телегой
            И, неподмазанна, кричит.
А Бык, который то везет, везя молчит,
Изображает Ось господчика мне нежна,
            Который держит худо счет,
                        По-русски — мот,
            А Бык — крестьянина прилежна.
Страдает от долгов обремененный мот,
            А этого не воспомянет,
            Что пахарь, изливая пот,
Трудится и тягло ему на карты тянет.
<1769>
Ворона и Лиса
И птицы держатся людского ремесла:
Ворона сыру кус когда-то унесла
               И нá дуб села.
                         Села,
Да только лишь еще ни крошечки не ела.
Увидела Лиса во рту у ней кусок,
И думает она: «Я дам Вороне сок!
      Хотя туда не вспряну,
      Кусочек этот я достану,
      Дуб сколько ни высок».
      «Здорово,— говорит Лисица,—
Дружок, Воронушка, названая сестрица:
               Прекрасная ты птица,
               Какие ноженьки, какой носок,
И можно то сказать тебе без лицемерья,
Что паче всех ты мер, мой светик, хороша;
И попугай ничто перед тобой, душа;
Прекраснее сто крат твои павлиньих перья!»
(Нелестны похвалы приятно нам терпеть.)
      «О, если бы еще умела ты и петь!
Так не было б тебе подобной птицы в мире».
Ворона горлышко разинула пошире,
               Чтоб быти соловьем,
«А сыру,— думает,— и после я поем:
В сию минуту мне здесь дело не о пире».
                              Разинула уста,
               И дождалась поста:
Чуть видит лишь конец Лисицына хвоста.
               Хотела петь, не пела;
               Хотела есть, не ела:
Причина та тому, что сыру больше нет:
Сыр выпал из роту Лисице на обед.
<1781>
Шалунья
                  Шалунья некая в беседе,
                        В торжественном обеде,
Не бредила без слов французских ничего.
      Хотя она из языка сего
                        Не знала ничего,
                        Ни слова одного,
Однако знанием хотела поблистати
И ставила слова французские некстати;
Сказала между тем: «Я еду делать кур».
Сказали дурище, внимая то, соседки:
«Какой плетешь ты вздор! кур делают наседки».
Посол Осел
В Венеции послом шалун какой-то был,
Был горд, и многим он довольно нагрубил.
Досадой на него венециане дышут,
И ко двору о том, отколь посол был, пишут.
Там ведают уже о тьме посольских врак.
Ответствуют: «Его простите, он дурак.
Не будет со ослом у человека драк».
Они на то: «И мы не скудны здесь ослами,
Однако мы ослов не делаем послами».
ЭПИГРАММЫ
* * *
Ты смирен, мой жених, осанист и прекрасен,
Со всеми ты своим молчанием согласен.
Однако за тебя не выйду я вовек:
Ты статуя, а мне потребен человек.
<1756>
* * *
«Я обесчещена»,— пришла просить вдова.
Однако знал судья, кто просит такова.
«Чем?» — спрашивал ее. — «Сегодня у соседа,—
Ответствовала та,— случилася беседа.
Тут гостья на меня так грубо солгала:
Уж ты-де во вдовстве четы́рех родила».
Судья ей говорил: «Плюнь нá эту кручину;
Стал свет таков, всегда приложат половину».
<1756>
* * *
Танцовщик! Ты богат. Профессор! Ты убог.
Конечно, голова в почтеньи меньше ног.
<1759>
* * *
            Грабители кричат: «Бранит он нас!»
            Грабители! Не трогаю я вас,
Не в злобе — в ревности к отечеству дух стонет;
А вас и Ювенал сатирою не тронет.
                        Тому, кто вор,
                        Какой стихи укор?
Ворам сатира то: веревка и топор.
ПЕСНИ
* * *
                Негде, в маленьком леску,
                При потоках речки,
                Что бежала по песку,
                Стереглись овечки.
                Там пастушка с пастухом
                На брегу была крутом,
И в струях мелких вод с ним она плескалась.

                Зацепила за траву,
                Я не знаю точно,
                Как упала в мураву,
                Вправду иль нарочно.
                Пастух ее подымал,
                Да и сам туда ж упал,
И в траве он щекотал девку без разбору.

                «Не шути так, молодец,—
                Девка говорила,
                Дай мне встать пасти овец,—
                Много раз твердила:
                — Не шути так, молодец,
                Дай мне встать пасти овец;
Не шути, не шути, дай мне пáсти стадо».

                «Закричу»,— стращает вслух;
                Дерзкой не внимает
                Никаких речей пастух —
                Только обнимает.
                А пастушка не кричит,
                Хоть стращает, да молчит;
Для чего же не кричит, я того не знаю.

                И что сделалось потом,
                И того не знаю.
                Я не много при таком
                Деле примечаю;
                Только эхо по реке
                Отвечало вдалеке:
«Ай, ай, ай!» — знать, они дралися. 
1755
* * *
Мы друг друга любим,— что ж нам в том с тобою?
      Любим и страдаем всякой час,
Боремся напрасно мы с своей судьбою,
      Нет на свете радостей для нас.
С лестною надеждой наш покой сокрылся,
      Мысли безмятежные отняв:
От сердец разженных случай удалился,
      Удалилось время всех забав.

Зрю ль тебя, не зрю ли — равну грусть имею,
      Равное мучение терплю:
Уж казать и взором я тебе не смею,
      Ах! ни воздыханьем, как люблю.
Все любовны знаки в сердце заключéнны,
      Должно хлад являти и гореть:
Мы с тобой, драгая! вечно разлученны;
      Мне тебя осталось только зреть.

Жизнь мою приятну пременил рок в злую,
      Сладость обращéнна в горесть мне:
Только ныне в мыслях я тебя целую,
      Говорю с тобою лишь во сне.
Где любови нашей прежние успехи,
      Где они девалися, мой свет!
О печально сердце! где твои утехи!
      Все прошло, и уж надежды нет.
<1759>
* * *
Тщетно я скрываю сердца скорби люты,
      Тщетно я спокойною кажусь.
Не могу спокойна быть я ни минуты,
      Не могу, как много я ни тщусь.
Сердце тяжким стоном, очи током слезным
      Извлекают тайну муки сей;
Ты мое старанье сделал бесполезным,
      Ты, о хищник вольности моей!

Ввергнута тобою я в сию злу долю,
      Ты спокойный дух мой возмутил,
Ты мою свободу пременил в неволю,
      Ты утехи в горесть обратил;
И, к лютейшей муке, ты, того не зная,
      Может быть, вздыхаешь о иной,
Может быть, бесплодным пламенем сгорая,
      Страждешь ею так, как я тобой.

Зреть тебя желаю, а узрев, мятуся
      И боюсь, чтоб взор не изменил;
При тебе смущаюсь, без тебя крушуся,
      Что не знаешь, сколько ты мне мил.
Стыд из сердца выгнать страсть мою стремится,
      А любовь стремится выгнать стыд.
В сей жестокой брани мой рассудок тмится,
      Сердце рвется, страждет и горит.

Так из муки в муку я себя ввергаю,
      И хочу открыться, и стыжусь,
И не знаю прямо, я чего желаю,
      Только знаю то, что я крушусь;
Знаю, что всеместно пленна мысль тобою
      Вображает мне твой милый зрак;
Знаю, что, вспаленной страстию презлою,
      Мне забыть тебя нельзя никак.
<1759>
Песенка
Савушка грешен,
Сава повешен.
Савушка, Сава!
Где твоя слава?

Больше не падки
Мысли на взятки.
Савушка, Сава!
Где твоя слава?

Где делись цуки,
Деньги и крюки?
Савушка, Сава!
Где твоя слава?

Пруд в вертограде,
Сава во аде.
Савушка, Сава!
Где твоя слава?
<1760>
* * *
Не грусти, мой свет! Мне грустно и самой,
Что давно я не видалася с тобой,—
      Муж ревнивый не пускает никуда;
      Отвернусь лишь, так и он идет туда.

Принуждает, чтоб я с ним всегда была;
Говорит он: «Отчего невесела?»
      Я вздыхаю по тебе, мой свет, всегда,
      Ты из мыслей не выходишь никогда.

Ах, несчастье, ах, несносная беда,
Что досталась я такому, молода;
      Мне в совете с ним вовеки не живать,
      Никакого мне веселья не видать.

Сокрушил злодей всю молодость мою;
Но поверь, что в мыслях крепко я стою;
      Хоть бы он меня и пуще стал губить,
      Я тебя, мой свет, вовек буду любить.
<1770>
* * *
Не гордитесь, красны девки,
Ваши взоры нам издевки,
            Не беда,
Коль одна из вас гордится,
Можно сто сыскать влюбиться
            Завсегда.
Сколько нá небе звезд ясных,
Столько девок есть прекрасных.
Вить не впрямь об вас вздыхают,
            Всё один обман. 
Неизв. годы
* * *
Прости, моя любезная, мой свет, прости,
Мне сказано назавтрее в поход идти;
      Неведомо мне то, увижусь ли с тобой,
      Ин ты хотя в последний раз побудь со мной.

Покинь тоску,— иль смертный рок меня унес?
Не плачь о мне, прекрасная, не трать ты слез.
      Имей на мысли то к отраде ты себе,
      Что я оттоль с победою приду к тебе.

Когда умру, умру я там с ружьем в руках,
Разя и защищаяся, не знав, что страх;
      Услышишь ты, что я не робок в поле был,
      Дрался с такой горячностью, с какой любил.

Вот трубка, пусть достанется тебе она!
Вот мой стакан, наполненный еще вина;
      Для всех своих красот ты выпей из него,
      И будь по мне наследницей лишь ты его.

А если алебарду заслужу я там,
С какой явлюся радостью к твоим глазам!
      В подарок принесу я шиты башмаки,
      Манжеты, опахало, щегольски чулки.
<1770>
Другой хор
ко превратному свету
Прилетела на берег синица
Из-за полночного моря,
Из-за холодна океяна.
Спрашивали гостейку приезжу,
За морем какие обряды.
Гостья приезжа отвечала:
«Всё там превратно на свете.
За морем Сократы добронравны,
Каковых мы здесь <не> видаем,
Никогда не суеверят,
Не ханжат, не лицемерят,
Воеводы за морем правдивы;
Дьяк там цуками не ездит,
Дьячихи алмазов не носят,
Дьячата гостинцев не просят,
За нос там судей писцы не водят,
Сахар подьячий покупает.
За морем подьячие честны,
За морем писать они умеют.
За морем в подрядах не крадут;
Откупы за морем не в моде,
Чтобы не стонало государство.
«Завтрем» там истца не питают.
За морем почетные люди
Шеи назад не загибают,
Люди от них не погибают.
В землю денег за морем не прячут,
Со крестьян там кожи не сдирают,
Деревень на карты там не ставят,
За морем людьми не торгуют.
За морем старухи не брюзгливы,
Четок они хотя не носят,
Добрых людей не злословят.
За морем противно указу
Росту заказного не емлют.
За морем пошлины не крадут.
В церкви за морем кокетки
Бредить, колобродить не ездят.
За морем бездельник не входит
В домы, где добрые люди.
За морем людей не смучают,
Сору из избы не выносят.
За морем ума не пропивают;
Сильные бессильных там не давят;
Пред больших бояр лампад не ставят,
Все дворянски дети там во школах,
Их отцы и сами учились;
Учатся за морем и девки;
За морем того не болтают:
Девушке-де разума не надо,
Надобно ей личико да юбка,
Надобны румяна да белилы.
Там язык отцовский не в презреньи;
Только в презреньи те невежи,
Кои свой язык уничтожают,
Кои, долго странствуя по свету,
Чужестранным воздухом некстати
Головы пустые набивая,
Пузыри надутые вывозят.
Вздору там ораторы не мелют;
Стихотворцы вирши не кропают;
Мысли у писателей там ясны,
Речи у слагателей согласны:
За морем невежа не пишет,
Критика злобой не дышит;
Ябеды за морем не знают,
Лучше там достоинство — наука,
Лучше приказного крюка.
Хитрости свободны там почтенней,
Нежели дьячьи закрепы,
Нежели выписки и справки,
Нежели невнятные экстракты.
Там купец — купец, а не обманщик.
Гордости за морем не терпят,
Лести за морем не слышно,
Подлости за морем не видно.
Ложь там — велико беззаконье.
За морем нет тунеядцев,
Все люди за морем трудятся,
Все там отечеству служат;
Лучше работящий там крестьянин,
Нежель господин тунеядец;
Лучше нерасчесаны кудри,
Нежели парик на болване.
За морем почтеннее свиньи,
Нежели бесстыдны сребролюбцы.
За морем не любятся за деньги:
Там воеводская метресса
Равна своею степенью
С жирною гадкою крысой.
Пьяные по улицам не ходят,
И людей на улицах не режут». 
Конец 1762 — январь 1763

 КОММЕНТАРИИ 
Оды
      Ода на суету мира. Впервые — Сумароков А. Разные стихотворения. — СПб., 1769. Печатается (как и большинство других стихотворений Сумарокова, помещенных в настоящей антологии) по изданию: Сумароков А. П. Избр. произв. / Вступ. ст., подгот. текста и примеч. П. Н. Беркова. — Л., 1957 (Библиотека поэта. Большая серия).
      Коловратность — круговращение, переменчивость.
      Грозд (устар.) — гроздь.
      Из 145 псалма. Впервые — Сумароков А. Некоторые духовные сочинения. — СПб., 1774.
      Титла — титулы.
      Жалоба. Впервые — Сумароков А. П. Полн. собр. всех соч. — М., 1781. — Ч. 9.
      ...Стихи писал мошейник... — Имеется в виду французский поэт XV века Франсуа Вийон. Мошейник — мошенник.
      ...И заслужил себе он плутнями ошейник... — Ф. Вийон был приговорен к повешению, но помилован королем.
Сатиры
      О благородстве. Впервые — Сумароков А. Сатиры. — СПб., 1774.
      Перикл — политический деятель Афинской республики (ок. 490—429 до н. э.).
      Алькивияд — Алкивиад (ок. 451—401 до н. э.) — афинский военачальник и политический деятель.
      Великий Александр — Александр Македонский (356—329 до н. э.) — прославленный полководец, царь Македонии.
      Фридерик — Фридрих II (1712—1786) — прусский король.
      Петрополь — Петербург.
      Сей Павла воспитал, достойного корон... — Имеется в виду Н. И. Панин, воспитатель великого князя, будущего императора Павла I.
      Спиридов — Г. А. Спиридов (1713—1790) — русский адмирал. В 1770 году русский флот под его командованием нанес сокрушительное поражение турецкому флоту в Чесменской битве.
      Голицын — А. М. Голицын (1718—1783) — крупный военный деятель.
      Румянцев — П. А. Румянцев (1725—1796) — выдающийся русский полководец, фельдмаршал.
      Тюрéнн — Анри Тюренн — выдающийся французский полководец XVII века.
      А Панин — Мальборуг... — Имеются в виду русский военачальник П. И. Панин и Джон Мальборо Черчилль — английский военный и политический деятель.
      Еропкин — П. Д. Еропкин — главнокомандующий Москвы. Во время эпидемии чумы в Москве принял энергичные меры к подавлению «чумного» бунта 1771 года.
      Мегéра — обитательница ада в греческой мифологии, одна из трех эриний (богинь мести).
      Август — Кай Юлий Цезарь Октавиан, римский император (100— 44 до н. э.)
      ...Узришь ли в ней заразы — увидишь ли в ней прелести, чары.
      Пиит и Друг его. Впервые — Сумароков А. Сатиры. — СПб., 1774. Буквы «Д» и «П» означают соответственно: Друг и Пиит.
      Эклóга — стихотворение на тему о пастушеской жизни.
      ...Жалостных... драм... — имеются в виду так называемые «слезные» драмы (см. об этом вступит. статью о Сумарокове).
      Велегласно — громогласно, громким голосом.
      ...А брань ни у кого на вороте не виснет. — Слегка видоизмененная пословица «Брань на вороту не виснет».
      ...Кащей тебе с родней испортит мировую. — «Кащеем» Сумароков называл мужа своей сестры И. И. Бутурлина, скупого и мелочного человека.
      ...И росская меня Паллáда защитит... — Имеется в виду Екатерина II.
      Душа прикáзная — мелкий судейский чиновник, служащий в приказе.
Притчи
      Жуки и Пчелы. Впервые — Сумароков А. Притчи. — СПб., 1762. — Кн. 1.
      Болван. Впервые — «Праздное время, в пользу употребленное». — 1760. — Ноябрь.
      Перси — грудь.
      Коловратность. Впервые — Сумароков А. Притчи. — СПб., 1762. — Кн. 1.
      Спорщица. Впервые — там же.
      Дам туз — дам тумака.
      Шершни. Впервые — там же.
      Алкáть — сильно, страстно желать чего-либо.
      Выкулупки — от глагола «выколупывать».
      Ось и Бык. Впервые — в сатирическом журнале Екатерины II «Всякая всячина» (1769. — Январь).
      Тягло — крепостная повинность, взимавшаяся с трудоспособных членов крестьянской семьи.
      Ворона и Лиса. Впервые — Сумароков А. П. Полн. собр. всех соч. — М., 1781. — Ч. 7.
      Шалунья. Впервые — там же.
      Шалунья — здесь в значении «дура».
      Я еду делать кур — еду лечиться (фр. Faire une cure).
      Посол Осел. Впервые — Сумароков А. П. Полн. собр. всех соч. — М., 1781. — Ч. 7.
      Шалун — здесь в значении «дурак».
Эпиграммы
      «Ты смирен, мой жених, осанист и прекрасен...» Впервые — «Ежемесячные сочинения». — 1756. — Июль.
      «„Я обесчещена“», — пришла просить вдова...» Впервые там же.
      «Танцовщик! Ты богат. Профессор! Ты убог...» Впервые — «Трудолюбивая пчела». — 1759. — Июль.
      «Грабители кричат: «„Бранит он нас!“» Впервые — Сумароков А. П. Полн. собр. всех соч. — М., 1781. — Ч. 9.
Песни
      «Негде, в маленьком леску...» Впервые — Российская универсальная грамматика, или Всеобщее писмословие... СПб., 1796. Присовокупление 5. Сбор разных стиходейств. С. 244—344. Песня встречается в рукописных песенниках с 1755 года. Печатается по: Песни русских поэтов. Т. 1: В 2 т. / Вступ. статья, составление, подготовка текста, биографические справки и примечания В. Е. Гусева. — Л., 1988. С. 71 (Библиотека поэта. Большая серия).
      «Мы друг друга любим, — что ж нам в том с тобою?» Впервые — там же.
      «Тщетно я скрываю сердца скорби люты...» Впервые — Теплов Г. Н. Между делом безделье, или Собрание разных песен. — СПб., 1759.
      Песенка («Савушка грешен...»). Впервые — «Праздное время, в пользу употребленное». — 1760. — 28 октября.
      «Не грусти, мой свет! Мне грустно и самой...» Впервые — Чулков М. Д. Собрание разных песен. — СПб., 1770. — Ч. 1.
      «Не гордитесь красны девки...» Впервые — Сумароков А. П. Полн. собр. всех соч.— М., 1781.— Ч. 8.
      «Прости, моя любезная, мой свет, прости...» Впервые — Чулков М. Д. Собрание разных песен.— СПб., 1770.— Ч. 1.
      Другой хор ко превратному свету. Вервые — Сумароков А. П. Полн. собр. всех соч. — М., 1781. — Ч. 8. Написан для театрализованного маскарада в честь коронации Екатерины II в Москве в конце января — начале февраля 1763 года.
      Сократ — знаменитый древнегреческий философ (469—399 до н. э.).
      Цуками не ездит — т. е. в карете, запряженной четверкой или шестеркой лошадей, в какой обычно ездили знатные люди, вельможи.
      Почетные люди // Шеи назад не загибают — т. е. не гордятся собою.
      Дьячьи закрепы — разрешительные подписи чиновников.
      Метрéсса — любовница, содержанка.

 
1 Малерб Франсуа (ок. 1555—1628) — французский поэт-классицист, автор од, гимнов.
2 Пиндар (ок. 518—442 или 438 до н. э.) — древнегреческий поэт-лирик. Поэзия Пиндара отличалась торжественной величавостью языка. 
