КОММЕНТАРИИ

Заглавие
      Философская мысль комедии концентрируется в ее заглавии: «Горе от ума» (первоначально «Горе уму») — в ней отражено противоречие, обнаруженное эпохой кризиса просветительских идей. Для просветительской философии понятия «ум» и «счастье» синонимичны, ибо — согласно этому учению — овладение истиной и предопределяет счастье как отдельного человека, так и общества в целом: «Ум подготавливает счастье, которое добродетель завершает» (Гельвеций К.-А. Соч.: В 2 т. М., 1974, т. 2, с. 573).
      Просветительской в своих основах была и идеология русских дворянских революционеров-декабристов.
      «Авангард молодой России — декабристы были для той эпохи на высоком уровне понимания хода всемирно-исторического процесса. Составить себе представление о том, какими силами движется история, было для них существенно необходимо. Ведь они сознательно хотели воздействовать на ход истории, это было смыслом их существования, делом их чести. Они хотели преобразовать Россию посредством переворота в ней. Какие же рычаги воздействия на действительность нашли новаторы в первой четверти XIX в.? Они были убеждены, что миром правят мнения...
      Стремясь к основной цели — „потрясению“ феодальной аристократии и уничтожению сословности, — дворянские революционеры и находили рычаг, которым хотели перевернуть мир: оказывается, силой, потрясающей феодализм, является „общее мнение“... Что такое революция, по мнению декабристов? Один из них с замечательной яркостью формулировал сущность явления со своей точки зрения: революция есть „общее развержение умов“» (Нечкина, с. 396—397).
      Однако в начале 1820-х годов торжество реакции в России стало непреложным фактом. В своей внешней политике как глава Священного союза Александр I стремился к подавлению революционных выступлений в Европе. В самой же России установился аракчеевский режим, характеризующийся усилением деспотизма и крепостного рабства. «Посреди мертвящего формализма всеобщей дисциплины, — свидетельствовал мемуарист, — распространяемой железной ферулой Аракчеева, в обществе застыло ожидание чего-то неопределенного, в воздухе чувствовалось приближение кризиса... Бессознательно-тревожное предчувствие общества — это была та тень, которую, по английской поговорке, „грядущие события бросают перед собою...“» (Пржецлавский О. А. Воспоминания. PC., 1874, т. 2, с. 466).
      Наиболее проницательные мыслители начинали понимать, что силам разума предстоят тяжелые испытания. Пессимистическая оценка разумных побуждений утвердилась, однако, лишь в результате поражения декабристского восстания. «Доказать, — считал П. Я. Чаадаев, — что одни глупые могут быть счастливы, есть, кажется мне, прекрасное средство отвратить некоторых от пламенного искания счастья» (Чаадаев П. Я. Сочинения и письма. М., 1913, т. 1, с. 147).
      В чем-то этот парадокс близок к раздумьям Грибоедова, хотя последний сумел удержаться на грани безудержного пессимизма, предощутив необходимость кровной связи интеллигенции с народом.
      Надолго оторванный от центров декабризма, Грибоедов оставался тесно с ними связанным общими исканиями путей возрождения русского общества, несшего в себе проклятье самодержавного деспотизма и крепостного рабства. Подвиг народа в Отечественной войне был глубоко пережит писателем, определил направление его политических, этических и эстетических раздумий. «Чистый разум», на который возлагали надежды просветители, кажется ему умозрительной и произвольной конструкцией. В поисках твердых оснований взгляд писателя обращается к нации, к народу; широкие лингвистические, этнографические и исторические интересы Грибоедова были вдохновлены поисками «национального разума», который, по мнению писателя, можно понять, осмыслив своеобразие языка, обычаев, верований и нравов народа. Грибоедов, конечно, отчетливо сознавал, что народ не «предан сам себе» (I, 262) — отягощен узами рабства, но само упорство народа в соблюдении родных обычаев, а если нужно, и в борьбе за них служит для писателя убедительным залогом грядущего величия России. Разбудить эти внутренние силы — таким убеждением питается творчество Грибоедова — может вдохновенное, правдивое слово, в котором концентрируется «национальный разум». Литература не могла не осмысляться Грибоедовым как средство преобразования мира — литература, находящая отклик в сердцах людей, пробуждающая в них благородные чувства и высокие стремления, выражающая и усиливающая таящийся в сердцах людей «национальный дух». Романтический пафос этой программы очевиден, но ум Грибоедова был в высшей степени аналитический, вовлекающий в сферу художественного изображения конкретные социальные явления и противоречия действительности.
      Народ — за сценой комедии Грибоедова. Однако понятие «ум» здесь — важнейшая этико-политическая категория, в которой просматривается писателем народное начало («чтоб умный, бодрый наш народ...»). Осознание того, что подлинные ценности — в этом разуме, обусловливает новый «ракурс» эстетического восприятия жизни — с позиции народности, что позволяет Грибоедову (наряду с Крыловым и Пушкиным) открыть реалистическую эру в русской литературе.
      Уже в годы создания комедии Грибоедову становится ясно, что основная масса дворянского общества не приемлет разумных истин. Впрочем, это вполне согласовывалось с просветительским представлением о толпе как косной силе, противопоставленной голосу разума. Обратимся снова к Гельвецию. «Умный человек, — замечает он, — часто слывет сумасшедшим у того, кто его слушает, ибо тот, кто слушает, имеет перед собою альтернативу считать или себя глупцом, или умного человека сумасшедшим, — гораздо проще решиться на последнее». И еще: «...здравым смыслом почти все называют согласие с тем, что признается глупцами, а человек, который ищет лишь истину и поэтому обычно отклоняется от принятых истин, считается сумасшедшим» (Гельвеций К.-А. Соч.: В 2 т., т. 2, с. 577, 580).
      Так и комедийное действие в пьесе Грибоедова выливается в клеветническое судилище своекорыстного общества над подлинным умом. Менее всего, конечно, этот спор и суд выступают в отвлеченной форме: персонажи комедии постоянно апеллируют к повседневным фактам, что вновь и вновь обращает комедию к современности, насыщает ее злободневными намеками. Вместе с тем «высшее значение» произведения (вспомним признание Грибоедова: «Первое начертание этой сценической поэмы... было гораздо великолепнее и высшего значения, чем теперь...») сохраняется, придает ему философскую глубину и широкое обобщающее значение.
      Темы «ума» (учения, знания, воспитания и т. п.) касаются все действующие лица. Высокая философская нота в произведении задана Чацким, но она явно не по голосу остальным персонажам, и потому их рассуждения о «матерьях важных» комичны: восхваляя «ум» как благонравие, как «уменье жить», они постоянно проговариваются и в конечном счете сводят его к понятиям сугубо меркантильным («не то на серебре, На золоте едал»; «Мне только бы досталось в генералы»; «Барон фон Клотц в министры метил, А я к нему в зятья»). Но как бы то ни было, глубоко погруженное в быт, произведение Грибоедова оборачивается своего рода философским трактатом, пытливо исследующим, что есть ум, что разумно, что истинно. В традициях просветительства драматург в указанном споре намечает две полярные точки зрения: для Чацкого высшая ценность — «ум, алчущий познаний»; для Фамусова — «Ученье — вот чума, ученость — вот причина, Что нынче пуще, чем когда Безумных развелось людей, и дел, и мнений». Однако веяние «просвещенности» в начале XIX века настолько непреложно, что и Фамусов, и его единомышленники на словах уже готовы признать «ум» за реальную ценность, — правда, с необходимыми оговорками: так, хваля мадам Розье, Фамусов считает необходимым подчеркнуть, что она «умна была, нрав тихий, редких правил»; исподволь рекомендуя отцу своего избранника, Софья замечает, что он «и вкрадчив, и умен»; и для Натальи Дмитриевны ее муж хорош «по нраву, по уму»; негодуя на Чацкого, княгиня Тугоуховская возмущается: «Послушать, так его мизинец Умнее всех, и даже князь-Петра». Недаром, отмечая несомненные завоевания «века нынешнего», Чацкий понимает: «Хоть есть охотники поподличать везде, Да нынче смех страшит, и держит стыд в узде». Подлинному уму фамусовское общество так или иначе стремится противопоставить иные ценности. Сам Фамусов — устои крепостнического дворянства:
             Вот, например, у нас уж исстари ведется,
            Что по отцу и сыну честь; 
              Будь плохенький, да если наберется 
              Душ тысячки две родовых, —
              Тот и жених.
              Другой хоть прытче будь, надутый всяким чванством, 
              Пускай тебе разумником слыви, 
              А в семью не включат. На нас не подиви. 
              Ведь только здесь еще и дорожат дворянством.
      Софья — сентиментальную чувствительность:
              Ах, если любит кто кого, 
      Зачем ума искать и ездить так далёко?

      Молчалин — заветы служебной иерархии:
              В мои лета не должно сметь 
              Свое суждение иметь.
      .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .  
      Ведь надобно ж зависеть от других.
      Скалозуб — железную дисциплину фрунта:
                   Избавь. Ученостью меня не обморочишь, 
                   Скликай других, а если хочешь, 
                   Я князь-Григорию и вам 
                   Фельдфебеля в Вольтеры дам. 
                   Он в три шеренги вас построит, 
                   А пикнете, так мигом успокоит.
      На фоне этих правил, определенных существующими «нравами», устремление Чацкого к «истине самой по себе» приобретает разрушительную силу, направленную к бескомпромиссному вызову принятым в фамусовском обществе незыблемым нормам. Но вместе с тем и сам герой начинает ощущать странную, беспокоящую его абстрактность законов «чистого разума», которая ведет его по пути отчуждения от людей его круга, что в иные минуты ему кажется предвестьем абсолютного одиночества. Он ощущает, что в нем самом «ум с сердцем не в ладу», он все еще надеется на земное, человеческое счастье, ему горестно каждый день ощущать, как тает «дым надежд, которые... душу наполняли». Характерно, что в финале Чацкий отправляется «искать по свету, Где оскорбленному есть чувству уголок» (именно оскорбленному чувству, а не уму).
      «Мильон терзаний», пережитых Чацким, — это его подход к последней, роковой черте, к которой его привело честное и последовательное служение истине, законам разума, как они осознавались просветительской доктриной. Но — и в этом заключается глубочайшее откровение автора «Горя от ума» — за этой чертой драматург уже ощущает выход к новым горизонтам.
      По всей вероятности, именно эта в конечном счете очищающая, ведущая к обретению новых идеалов, но тем не менее очевидная противоречивость побуждений героя комедии («ум с сердцем не в ладу») определила сложные оценки «Горя от ума» со стороны Пушкина и Белинского, которые отдали достойную дань сатирическому таланту писателя, но по разным причинам не оценили вполне «высшее значение» произведения.
      Пушкин высказал свое мнение о пьесе Грибоедова в письмах к П. А. Вяземскому и А. А. Бестужеву, написанных в январе 1825 года. Отмечая яркие черты «комического гения» Грибоедова, он тем не менее усомнился в правдоподобии, художественной цельности образа Чацкого:
      «Теперь вопрос. В комедии „Горе от ума“ кто умное действующее лицо? ответ: Грибоедов. А знаешь, что такое Чацкий? Пылкий, благородный и добрый малый, проведший несколько времени с очень умным человеком (именно с Грибоедовым) и напитавшийся его мыслями, остротами и сатирическими замечаниями. Все, что говорит он, — очень умно. Но кому говорит он все это? Фамусову? Скалозубу? На бале московским бабушкам? Молчалину? Это непростительно. Первый признак умного человека — с первого взгляду знать, с кем имеешь дело, и не метать бисера перед Репетиловым и тому подоб.» (X, 97).
      Полезно напомнить обстоятельства, которые обусловили это мнение Пушкина о пьесе. Как известно, «Горе от ума» привез в Михайловское Пущин. Пьеса была прочитана наскоро (Пущин остановился в Михайловском лишь на один день), среди разговоров о многом другом. 1
      Новизна драматургической формы, сама «мысль главная» грибоедовской комедии были засвечены и яркими стихами, и злободневными намеками. К тому же Пушкину такой Грибоедов, каким тот предстал в «Горе от ума», был непривычен. Пушкин хорошо знал его как автора салонных комедий, а этот жанр поэт ценил весьма высоко и в какой-то мере отталкивался от него в первой главе своего «романа в стихах». Характерна в этом смысле пушкинская обмолвка в письме к А. Бестужеву. Не признавая правдоподобия поведения Чацкого (мечет бисер перед свиньями!), Пушкин ссылается на комедию Грессе «Злой» («Cleon Грессетов не умничает с Жеронтом, ни с Хлоей»), верно угадывая некоторое сюжетное сходство с ней грибоедовской пьесы, но не замечая того, что сюжетная схема здесь не просто повторена, а переосмыслена (Чацкий вовсе не эгоистичен в отличие от Клеона, «злого ума»).
      Не меньшее значение при оценке Пушкиным образа Чацкого имело, конечно, и то обстоятельство, что в это время поэт работал над своим романом в стихах, в котором характер «умного светского человека» представлен в замкнутом Онегине. Чацкий же мыслил почти как Онегин, а вел себя подобно Ленскому. Но ведь это был совершенно иной характер!
      В силу всех этих причин Пушкин не в полной мере оценил художественное новаторство Грибоедова, считая, что «цель его — характеры и резкая картина нравов». Между тем, несмотря на то что сатирическое задание комедии несомненно, «высшая цель» ее, конечно же, определяется духовными исканиями Чацкого. Пушкин почувствовал некоторую дистанцию, которая отделяла драматурга от его героя, но истолковал это обстоятельство как художественный просчет, в то время как Грибоедов, сочувствуя «мильону терзаний» Чацкого, вовсе не сливается в мироощущении со своим героем, видит больше его и потому сплошь и рядом оттеняет трагикомизм положений Чацкого, в которые он попадает, искренне веря, что стремление к личному счастью не противоречит (не должно противоречить!) служению истине.
      История толкования комедии Грибоедова свидетельствует о том, что «Горе от ума» — одно из сложнейших произведений русской литературы. Сложность эта объясняется прежде всего сложностью самой русской жизни, отраженной в комедии не только со стороны явлений отстоявшихся, но и в ее потенциальных возможностях. В сюжете и проблематике «Горя от ума» есть та незаконченность, которую позже объявят характернейшей приметой русского романа, что обусловит и особую форму освоения традиций в русской литературе — в виде возвращения новых поколений художников к одним и тем же «проклятым вопросам», решение которых исторически затянулось. Так, и в комедии Грибоедова каждая новая эпоха находила свое «горе от ума». Были времена и исторически обусловленного непонимания Грибоедова, даже неприятия.
      Таким неприятием был вдохновлен, в частности, разбор комедии Белинским в период его так называемого примирения с действительностью. В конце 1830-х годов великий критик вступает в спор с просветительской философией, которая ненавистна ему в ту пору как теоретическая доктрина буржуазного миропонимания. Последовательно разоблачает он и рассудочность этой философии (которая кажется ему лишь апологией «здравого смысла», поверхностного и неглубокого), и один из ее важных составных элементов — исторический волюнтаризм («мнения правят миром»). Отсюда в конечном счете резкая и несправедливая оценка Чацкого («Это новый Дон-Кихот, мальчик на палочке верхом, который воображает, что сидит на лошади». — III, 481), повлиявшая на критический разбор всей комедии.
      Наряду с этим в оценке Белинским «Горя от ума» наметились и качественно новое понимание связи искусства с жизнью (требование художественного анализа, а не проповедей), и новое понимание героизма (как полного слияния личности с массой), — наметились пока еще как предощущение, как поиск. С этой точки зрения Чацкий не мог не представляться наивным мечтателем.
      Авторитет Белинского надолго определил оценку «Горя от ума», хотя живое воздействие комедии Грибоедова на последующую литературу этим, конечно, не уничтожалось.
      Следует подчеркнуть, что, пережив период «примирения с действительностью» уже в конце 1840 года (в начале которого была напечатана статья о «Горе от ума»), Белинский писал В. П. Боткину: «Всего тяжелей мне вспомнить о „Горе от ума“, которое я осудил с художественной точки зрения и о котором говорил свысока, с пренебрежением, не догадываясь, что это — благороднейшее, гуманистическое произведение, энергический (при этом еще первый) протест против гнусной расейской действительности...» (XI, 576).
      В эпоху 60-х годов, когда в России складывается революционная ситуация, комедия Грибоедова — с ее «единственным героическим типом русской литературы» (А. Григорьев) — обретает новую жизнь. Именно в это время передовой русской критикой акцентируется не просто стремление Чацкого к истине, а тот порыв к народу, который, несомненно, в нем ощущается. «Не велик промежуток между 1810 и 1820 годами, — писал А. И. Герцен, — но между ними находится 1812 год. Нравы те же, тени те же; помещики, возвращающиеся из своих деревень в сожженную столицу, те же. Но что-то изменилось. Пронеслась мысль, и то, чего она коснулась своим дыханием, стало уже не тем, что было. И прежде всего в фокусе, в котором мир этот отражается, есть что-то новое... У автора есть задняя мысль, и герой комедии представляет лишь воплощение этой задней мысли. Образ Чацкого, меланхолический, ушедший в свою иронию, трепещущий от негодования и полный мечтательных идеалов, появляется в последний момент царствования Александра I, накануне восстания на Исаакиевской площади; это — декабрист, это — человек, который завершает эпоху Петра I и силится разглядеть, по крайней мере на горизонте, обетованную землю... которую он не увидит» (Герцен А. И. Собр. соч.: В 9 т. М., 1958, т. 8, с. 386).
      В 1872 году, откликаясь на постановку «Горя от ума» в Александрийском театре, посвящает пьесе Грибоедова свой блестящий критический этюд «Мильон терзаний» И. А. Гончаров. В противовес широко бытовавшему мнению о пьесе как о сатирической картине нравов, для которой драматургическая форма будто бы была вполне условной, Гончаров убедительно проанализировал психологическую мотивированность сценического действия. «Давно привыкли говорить, — писал Гончаров, — что нет движения, то есть нет действия в пьесе. Как нет движения? Есть — живое, непрерывное, от первого появления Чацкого на сцене до последнего его слова: „Карету мне, карету!“... Всякий шаг Чацкого, почти всякое слово в пьесе тесно связаны с игрой чувства его к Софье, раздраженного какой-то ложью в ее поступках, которую он и бьется разгадать до самого конца. Весь ум его и все силы уходят в эту борьбу: она и послужила мотивом, поводом к раздражениям, к тому „мильону терзаний“, под влиянием которых он только и мог сыграть указанную ему Грибоедовым роль, роль гораздо большего, высшего значения, нежели неудачная любовь, словом, роль, для которой и родилась вся комедия... Чацкого роль — роль страдательная: оно иначе и быть не может. Такова роль всех Чацких, хотя она в то же время и победительная. Но они не знают о своей победе, они сеют только, а пожинают другие — и в этом их главное страдание, то есть в безнадежности успеха... Чацкий сломлен количеством старой силы, нанеся ей в свою очередь смертельный удар качеством силы свежей... Каждое дело, требующее обновления, вызывает тень Чацкого — и кто бы ни были деятели, около какого бы человеческого дела — будет ли то новая идея, шаг в науке, в политике, в войне — ни группировались люди, им никуда не уйти от двух главных мотивов борьбы: от совета „учиться, на старших глядя“, с одной стороны, и от жажды стремиться от рутины к „свободной жизни“ вперед и вперед — с другой» (Гончаров И. А. Собр. соч.: В 8 т. М., 1958, т. 8, с. 13—32).
      Время прояснило «высшее значение» комедии Грибоедова «Горе от ума», потому что в ней поэт заглянул далеко за горизонты своей эпохи. Так случилось потому, что пьеса эта — больше, нежели превосходная «картина нравов». Русская реалистическая литература всегда обращалась к коренным вопросам жизни. Поэтому так нередки в ней проблемные, неоднозначные, философски обобщенные названия произведений: «Герой нашего времени», «Мертвые души», «Былое и думы», «Война и мир»... И первой в этом ряду классических произведений русского реализма стоит комедия «Горе от ума» (см.: Гришунин А. Л. «Горе от ума» как формула жизни // Материалы, с. 245—249). 
 
1 «Слушал Чацкого, но только один раз, и не с тем вниманием, коего он достоин...», «эти замечания пришли мне в голову после, когда уже не мог я справиться» — данные оговорки Пушкина в письме к Бестужеву недвусмысленно свидетельствуют о том, что список «Горя от ума» не был оставлен в Михайловском, а увезен им обратно в Петербург.
 
