ГОРНЫЙ МАСТЕР
      Катя, — Данилова-то невеста, — незамужницей осталась. Года два либо три прошло, как Данило потерялся, — она и вовсе из невестинской поры вышла. За двадцать-то годов, по-нашему по-заводскому, перестарок считается. Парни таких редко сватают, вдовцы больше. Ну, а эта Катя, видно, пригожа была, к ней все женихи лезут, а у ней только и слов:
      — Данилу обещалась. 
      Ее уговаривают:
      — Что поделаешь! Обещалась, да не вышла. Теперь об этом и поминать не к чему. Давно человек изгиб. 
      Катя на своем стоит:
      — Данилу обещалась. Может, и придет еще он. 
      Ей толкуют:
      — Нет его в живых. Верное дело. 
      А она уперлась на своем:
      — Никто его мертвым не видал, а для меня он и подавно живой.
      Видят — не в себе девка, — отстали. Иные на смех еще подымать стали: прозвали ее мертвяковой невестой. Ей это прильнуло. Катя Мертвякова да Катя Мертвякова, ровно другого прозванья не было.
      Тут какой-то мор на людей случился, и у Кати старики-то оба умерли. Родство у нее большое. Три брата женатых да сестер замужних сколько-то. Рассорка промеж ними и вышла — кому на отцовском месте оставаться. Катя видит, — бестолковщина пошла, и говорит:
      — Пойду-ко я в Данилушкову избу жить. Вовсе Прокопьич старый стал. Хоть за ним похожу. 
      Братья-сестры уговаривать, конечно:
      — Не подходит это, сестра. Прокопьич хоть старый человек, а мало ли что про тебя сказать могут.
      — Мне-то, — отвечает, — что? Не я сплетницей стану. Прокопьич, поди-ко, мне не чужой. Приемный отец моему Данилу. Тятенькой его звать буду.
      Так и ушла. Оно и то сказать: семейные не крепко вязались. Про себя думали: лишний из семьи — шуму меньше. А Прокопьич что? Ему это по душе пришлось.
      — Спасибо, — говорит, — Катенька, что про меня вспомнила.
      Вот и стали они поживать. Прокопьич за станком сидит, а Катя по хозяйству бегает — в огороде там, сварить-постряпать и протча. Хозяйство невелико, конечно, на двоих-то... Катя — девушка проворная, долго ли ей!.. Управится и садится за какое рукоделье: сшить-связать, мало ли. Сперва у них гладенько катилось, только Прокопьичу все хуже да хуже. День сидит, два лежит. Изробился, старый стал. Катя и заподумывала, как они дальше-то жить станут.
      «Рукодельем женским не прокормишься, а другого ремесла не знаю».
      Вот и говорит Прокопьичу:
      — Тятенька! Ты бы хоть научил меня чему попроще.
      Прокопьичу даже смешно стало.
      — Что ты это! Девичье ли дело за малахитом сидеть! Отродясь такого не слыхивал.
      Ну, она все ж таки присматриваться к Прокопьичеву ремеслу стала. Помогала ему, где можно. Распилить там, пошлифовать. Прокопьич и стал ей то-другое показывать. Не то, чтобы настояще. Бляшку обточить, ручки к вилкам-ножам сделать и протча, что в ходу было. Пустяшно, конечно, дело, копеечно, а все разоставок при случае.
      Прокопьич недолго зажился. Тут братья-сестры уж понуждать Катю стали:
      — Теперь тебе заневолю надо замуж выходить. Как ты одна жить будешь? 
      Катя их обрезала:
      — Не ваша печаль. Никакого мне вашего жениха не надо. Придет Данилушко. Выучится в городе и придет.
      Братья-сестры руками на нее машут:
      — В уме ли ты, Катерина? Эдакое и говорить грех! Давно умер человек, а она его ждет! Гляди, еще блазнить станет.
      — Не боюсь, — отвечает, — этого. 
      Тогда родные спрашивают:
      — Чем ты хоть жить-то станешь?
      — Об этом, — отвечает, — тоже не заботьтесь. Продержусь одна.
      Братья-сестры так поняли, что от Прокопьича деньжонки остались, и опять за свое:
      — Вот и вышла дура! Коли деньги есть, мужика, беспременно, в доме надо. Не ровен час, — поохотится кто за деньгами. Свернут тебе башку, как куренку. Только и свету видела.
      — Сколько, — отвечает, — на мою долю положено, столько и увижу.
      Братья-сестры долго еще шумели. Кто кричит, кто уговаривает, кто плачет, а Катя заколодила свое:
      — Продержусь одна. Никакого вашего жениха не надо. Давно у меня есть.
      Осердились, конечно, родные:
      — В случае, к нам и глаз не показывай!
      — Спасибо, — отвечает, — братцы милые, сестрицы любезные! Помнить буду. Сами-то не забудьте — мимо похаживайте!
      Смеется, значит. Ну, родня и дверями хлоп.
      Осталась Катя одна-одинешенька. Поплакала, конечно, сперва, потом и говорит:
      — Врешь! Не поддамся!
      Вытерла слезы и по хозяйству занялась. Мыть да скоблить — чистоту наводить. Управилась — и сразу к станку села. Тут тоже свой порядок наводить стала. Что ей не нужно, то подальше, а что постоянно требуется, то под руку. Навела так-то порядок и хотела за работу садиться.
      «Попробую сама хоть одну бляшку обточить».
      Хватилась, а камня подходящего нет. Обломки Данилушковой дурман-чаши остались, да Катя берегла их. В особом узле они были завязаны. У Прокопьича камня, конечно, много было. Только Прокопьич до смерти на больших работах сидел. Ну, и камень все крупный. Обломышки да кусочки все подобрались — порасходовались на мелкую поделку. Вот Катя и думает:
      «Надо, видно, сходить на руднишных отвалах поискать. Не попадет ли подходящий камешок».
      От Данилы да и от Прокопьича она слыхала, что они у Змеиной горки брали. Вот туда и пошла.
      На Гумешках, конечно, всегда народ: кто руду разбирает, кто возит. Глядят на Катю-то — куда она с корзинкой пошла. Кате это нелюбо, что на нее зря глаза пялят. Она и не стала на отвалах с этой стороны искать, обошла горку-то. А там еще лес рос. Вот Катя по этому лесу и забралась на самую Змеиную горку да тут и села. Горько ей стало — Данилушку вспомнила. Сидит на камне, а слезы так и бегут. Людей нет, лес кругом, — она и не сторожится. Так слезы на землю и каплют. Поплакала, глядит — у самой ноги малахит-камень обозначился, только весь в земле сидит. Чем его возьмешь, коли ни кайлы, ни лома? Катя все ж таки пошевелила его рукой. Показалось, что камень не крепко сидит. Вот она и давай прутиком каким-то землю отгребать от камня. Отгребла, сколько можно, стала вышатывать. Камень и подался. Как хрупнуло снизу, — ровно сучок обломился. Камешок небольшой, вроде плитки. Толщиной пальца в три, шириной в ладонь, а длиной не больше двух четвертей. Катя даже подивилась:
      — Как раз по моим мыслям. Распилю его, так сколько бляшек выйдет. И потери самый пустяк.
      Принесла камень домой и сразу занялась распиливать. Работа не быстрая, а Кате еще надо по домашности управляться. Глядишь, весь день в работе, и скучать некогда. Только как за станок садиться, все про Данилушку вспомнит:
      — Поглядел бы он, какой тут новый мастер объявился. На его-то да Прокопьичевом месте сидит!
      Нашлись, конечно, охальники. Как без этого... Ночью под какой-то праздник засиделась Катя за работой, а трое парней и перелезли к ней в ограду. Попугать хотели али и еще что — их дело, только все выпивши. Катя ширкает пилой-то и не слышит, что у ней в сенках люди. Услышала, когда уж в избу ломиться стали:
      — Отворяй, мертвякова невеста! Принимай живых гостей!
      Катя сперва уговаривала их:
      — Уходите, ребята!
      Ну, им это ничего. Ломятся в дверь, того и гляди — сорвут. Тут Катя скинула крючок, расхлобыснула двери и кричит:
      — Заходи, нето. Кого первого лобанить? 
      Парни глядят, а она с топором.
      — Ты, — говорят, — без шуток!
      — Какие, — отвечает, — шутки! Кто за порог, того и по лбу.
      Парни, хоть пьяные, а видят — дело не шуточное. Девка возрастная, оплечье крутое, глаз решительный, и топор, видать, в руках бывал. Не посмели ведь войти-то. Пошумели-пошумели, убрались да еще сами же про это рассказали. Парней и стали дразнить, что они трое от одной девки убежали. Им это не полюбилось, конечно, они и сплели, будто Катя не одна была, а за ней мертвяк стоял.
      — Да такой страшный, что заневолю убежишь. 
      Парням поверили — не поверили, а по народу с той поры пошло:
      — Нечисто в этом доме. Недаром она одна-одинешенька живет.
      До Кати это донеслось, да она печалиться не стала. Еще подумала: «Пущай плетут. Мне так-то и лучше, если побаиваться станут. Другой раз, глядишь, не полезут».
      Соседи и на то дивятся, что Катя за станком сидит. Насмех ее подняли:
      — За мужичье ремесло принялась! Что у нее выйдет!
      Это Кате солонее пришлось. Она и сама подумывала: «Выйдет ли у меня у одной-то!» Ну, все ж таки с собой совладала: «Базарский товар! Много ли надо? Лишь бы гладко было... Неуж и того не осилю?»
      Распилила Катя камешок. Видит — узор на редкость пришелся, и как намечено, в котором месте поперек отпилить. Подивилась Катя, как ловко все пришлось. Поделила по-готовому, обтачивать стала. Дело не особо хитрое, а без привычки тоже не сделаешь. Помаялась сперва, потом научилась. Хоть куда бляшки вышли, а потери и вовсе нет. Только то и в брос, что на сточку пришлось.
      Наделала Катя бляшек, еще раз подивилась, какой выходной камешок оказался, и стала смекать, куда сбыть поделку. Прокопьич такую мелочь в город, случалось, возил и там все в одну лавку сдавал. Катя много раз про эту лавку слыхала. Вот она и придумала сходить в город.
      «Спрошу там, будут ли напредки мою поделку принимать».
      Затворила избушку и пошла пешочком. В Полевой и не заметили, что она в город убралась. Узнала Катя, где тот хозяин, который у Прокопьича поделку принимал, и заявилась прямо в лавку. Глядит — полно тут всякого камня, а малахитовых бляшек целый шкап за стеклом. Народу в лавке много. Кто покупает, кто поделку сдает. Хозяин строгий да важный такой.
      Катя сперва и подступить боялась, потом насмелилась и спрашивает:
      — Не надо ли малахитовых бляшек? 
      Хозяин пальцем на шкап указал:
      — Не видишь, сколь у меня добра этого?
      Мастера, которые работу сдавали, припевают ему:
      — Много ноне на эту поделку мастеров развелось. Только камень переводят. Того не понимают, что для бляшки узор хороший требуется.
      Один-то мастер из полевских. Он и говорит хозяину потихоньку:
      — Недоумок эта девка, видели ее соседи за станком-то. Вот, поди, настряпала. 
      Хозяин тогда и говорит:
      — Ну-ко, покажи, с чем пришла? 
      Катя и подала ему бляшку. Поглядел хозяин, потом на Катю уставился и говорит:
      — У кого украла?
      Кате, конечно, это обидно показалось. По-другому она заговорила:
      — Какое твое право, не знаючи человека, эдак про него говорить? Гляди вот, если не слепой! У кого можно столько бляшек на один узор украсть? Ну-ко, скажи! — и высыпала на прилавок всю свою поделку.
      Хозяин и мастера видят — верно, на один узор. И узор редкостный. Будто из середины-то дерево выступает, а на ветке птица сидит и внизу тоже птица. Явственно видно и сделано чисто. Покупатели слышали этот разговор, потянулись тоже поглядеть, только хозяин сразу все бляшки прикрыл. Нашел заделье.
      — Не видно кучей-то. Сейчас я их под стекло разложу. Тогда и выбирайте, что кому любо. — А сам Кате говорит: — Иди вон в ту дверь. Сейчас деньги получишь.
      Пошла Катя, и хозяин за ней. Затворил дверку, спрашивает:
      — Почем сдаешь?
      Катя слыхала от Прокопьича цены. Так и сказала, а хозяин давай хохотать:
      — Что ты! Что ты! Такую-то цену я одному полевскому мастеру Прокопьичу платил да еще его приемышу Данилу. Да ведь то мастера были!
      — Я, — отвечает, — от них и слыхала. Из той же семьи буду.
      — Вон что! — удивился хозяин. — Так это, видно, у тебя Данилова работа осталась?
      — Нет, — отвечает, — моя.
      — Камень, может, от него остался?
      — И камень сама добывала.
      Хозяин, видать, не верит, а только рядиться не стал. Рассчитался по-честному да еще говорит:
      — Вперед случится такое сделать, неси. Безотказно принимать буду и цену положу настоящую.
      Ушла Катя, радуется, — сколько денег получила! А хозяин те бляшки под стекло выставил. Покупатели набежали:
      — Сколько?
      Он, конечно, не ошибся, — в десять раз против купленного назначил, да и наговаривает:
      — Такого узора еще не бывало. Полевского мастера Данилы работа. Лучше его не сделать.
      Пришла Катя домой, а сама все дивится.
      — Вот штука какая! Лучше всех мои бляшки оказались! Хорош камешок попался. Случай, видно, счастливый подошел. — Потом и хватилась: — А не Данилушко ли это мне весточку подал?
      Подумала так, скрутилась и побежала на Змеиную горку.
      А тот малахитчик, который хотел Катю перед городским купцом оконфузить, тоже домой воротился. Завидно ему, что у Кати такой редкостный узор получился. Он и придумал:
      — Надо поглядеть, где она камень берет. Не новое ли какое место ей Прокопьич либо Данило указали?
      Увидел, что Катя куда-то побежала, он и пошел за ней. Видит, — Гумешки она обошла стороной и куда-то за Змеиную горку пошла. Мастер туда же, а сам думает: «Там лес. По лесу-то к самой ямке прокрадусь».
      Зашли в лес. Катя вовсе близко и нисколько не сторожится, не оглядывается, не прислушивается. Мастер радуется, что ему так легонько достанется новое место. Вдруг в сторонке что-то зашумело, да так, что мастер даже испугался. Остановился. Что такое? Пока он так-то разбирался, Кати и не стало. Бегал он, бегал по лесу. Еле выбрался к Северскому пруду, — версты, поди, за две от Гумешек.
      Катя сном дела не знала, что за ней подглядывают. Забралась на горку, к тому самому месту, где первый камешок брала. Ямка будто побольше стала, а сбоку опять такой же камешок видно. Пошатала его Катя, он и отстал. Опять, как сучок, хрупнул. Взяла Катя камешок и заплакала-запричитала. Ну, как девки-бабы по покойнику ревут, всякие слова собирают:
      — На кого ты меня, мил сердечный друг, покинул, — и протча тако...
      Наревелась, будто полегче стало, стоит — задумалась, в руднишную сторону глядит. Место тут вроде полянки. Кругом лес густой да высокий, а в руднишную сторону помельче пошел. Время на закате. По низу от лесу на полянке темнеть стало, а в то место — к руднику солнышко пришлось. Так и горит это место, и все камешки на нем блестят.
      Кате это любопытно показалось. Хотела поближе подойти. Шагнула, а под ногой и схрупало. Отдернула она ногу, глядит — земли-то под ногами нет. Стоит она на каком-то высоком дереве, на самой вершине. Со всех сторон такие же вершины подошли. В прогалы меж деревьями внизу видно травы да цветы, и вовсе они на здешние не походят.
      Другая бы на Катином месте перепугалась, крик-визг подняла, а она вовсе о другом подумала:
      «Вот она, гора, раскрылась! Хоть бы на Данилушку взглянуть!»
      Только подумала и видит через прогалы — идет кто-то внизу, на Данилушку походит и руки вверх тянет, будто сказать что хочет. Катя свету не взвидела, так и кинулась к нему... с дерева-то! Ну, а пала тут же на землю, где стояла. Образумилась, да и говорит себе:
      — Верно, что блазнить мне стало. Надо поскорее домой идти.
      Идти надо, а сама сидит да сидит, все ждет, не вскроется ли еще гора, не покажется ли опять Данилушко. Так до потемок и просидела. Тогда только и домой пошла, а сама думает: «Повидала все ж таки Данилушку».
      Тот мастер, который за Катей подглядывал, домой к этому времени выбежал. Поглядел — избушка у Кати заперта. Он и притаился, — посмотрю, что она притащила. Видит — идет Катя, он и встал поперек дороги:
      — Ты куда это ходила?
      — На Змеиную, — отвечает.
      — Ночью-то? Что там делать?
      — Данилу повидать...
      Мастер так и шарахнулся, а на другой день по заводу шепотки поползли:
      — Вовсе рехнулась мертвякова невеста. По ночам на Змеиную ходит, покойника ждет. Как бы еще завод не подожгла с малого-то ума.
      Братья-сестры прослышали, опять прибежали, давай строжить да уговаривать Катю. Только она и слушать не стала. Показала им деньги и говорит:
      — Это, думаете, откуда у меня? У хороших мастеров не берут, а мне за перводелку столько отвалили! Почему так?
      Братья слышали про ее-то удачу и говорят:
      — Случай счастливый вышел. О чем тут говорить.
      — Таких, — отвечает, — случаев не бывало. Это мне Данило сам такой камень подложил и узор вывел.
      Братья смеются, сестры руками машут:
      — И впрямь рехнулась! Надо приказчику сказать. Как бы всамделе завод не подожгла!
      Не сказали, конечно. Постыдились сестру-то выдавать. Только вышли, да и сговорились:
      — Надо за Катериной глядеть. Куда пойдет — сейчас же за ней бежать.
      А Катя проводила родню, двери заперла да принялась новый-то камешок распиливать. Пилит да загадывает:
      — Коли такой же издастся, значит, не поблазнило мне — видала я Данилушку.
      Вот она и торопится распилить. Поглядеть-то ей поскорее охота, как по-настоящему узор выйдет. Ночь уж давно, а Катя все за станком сидит. Одна сестра проснулась в эту пору, увидела огонь в избе, подбежала к окошку, смотрит сквозь щелку в ставне и дивится:
      — И сон ее не берет! Наказанье с девкой!
      Отпилила Катя досочку — узор и обозначился, еще лучше того-то. Птица с дерева книзу полетела, крылья расправила, а снизу навстречу другая летит. Пять раз этот узор на досочке. Из точки в точку намечено, как поперек распилить. Катя тут и думать не стала. Схватилась, да и побежала куда-то. Сестра за ней. Дорогой-то постучалась к братьям — бегите, дескать, скорей. Выбежали братья, еще народ сбили. А уже светленько стало. Глядят, — Катя мимо Гумешек бежит. Туда все и кинулись, а она, видно, и не чует, что народ за ней. Пробежала рудник, потише пошла в обход Змеиной горки. Народ тоже призадержался — посмотрим, дескать, что она делать будет.
      Катя идет, как ей привычно, на горку. Взглянула, а лес кругом какой-то небывалый. Пощупала рукой дерево, а оно холодное да гладкое, как камень шлифованный. И трава понизу тоже каменная оказалась, и темно еще тут. Катя и думает:
      «Видно, я в гору попала».
      Родня да народ той порой переполошились:
      — Куда она девалась? Сейчас близко была, а не стало! 
      Бегают, суетятся. Кто на горку, кто кругом горки. Перекликаются друг с дружкой: — Там не видно?
      А Катя ходит в каменном лесу и думает, как ей Данилу найти. Походила-походила, да и закричала:
      — Данило, отзовись!
      По лесу голк пошел. Сучья запостукивали: «Нет его! Нет его! Нет его!» Только Катя не унялась:
      — Данило, отзовись!
      По лесу опять: «Нет его! Нет его! Нет его!» Катя снова:
      — Данило, отзовись!
      Тут Хозяйка горы перед Катей и показалась.
      — Ты зачем, — спрашивает, — в мой лес забралась? Чего тебе? Камень, что ли, хороший ищешь? Любой бери да уходи поскорее!
      Катя тут и говорит:
      — Не надо мне твоего мертвого камня! Подавай мне живого Данилушку. Где он у тебя запрятан? Какое твое право чужих женихов сманивать!
      Ну, смелая девка. Прямо на горло наступать стала. Это Хозяйке-то! А та ничего, стоит спокойненько:
      — Еще что скажешь?
      — А то и скажу — подавай Данилу! У тебя он... 
      Хозяйка расхохоталась, да и говорит:
      — Ты, дура-девка, знаешь ли, с кем говоришь?
      — Не слепая, — кричит, — вижу. Только не боюсь тебя, разлучница! Нисколечко не боюсь! Сколь ни хитро у тебя, а ко мне Данило тянется. Сама видала. Что, взяла?
      Хозяйка тогда и говорит:
      — А вот послушаем, что он сам скажет. 
      До того в лесу темненько было, а тут сразу ровно он ожил. Светло стало. Трава снизу разными огнями загорелась, деревья одно другого краше. В прогалы полянку видно, а на ней цветы каменные, и пчелки золотые, как искорки, над теми цветами. Ну, такая, слышь-ко, красота, что век бы не нагляделся. И видит Катя: бежит по этому лесу Данило. Прямо к ней. Катя навстречу кинулась:
      — Данилушко!
      — Подожди, — говорит Хозяйка, — и спрашивает: — Ну, Данило-мастер, выбирай — как быть? С ней пойдешь — все мое забудешь, здесь останешься — ее и людей забыть надо.
      — Не могу, — отвечает, — людей забыть, а ее каждую минуту помню.
      Тут Хозяйка улыбнулась светленько и говорит:
      — Твоя взяла, Катерина! Бери своего мастера. За удалость да твердость твою вот тебе подарок. Пусть у Данилы все мое в памяти останется. Только вот это пусть накрепко забудет! — И полянка с диковинными цветами сразу потухла. — Теперь ступайте в ту сторону, — указала Хозяйка да еще упредила. — Ты, Данило, про гору людям не сказывай. Говори, что на выучку к дальнему мастеру ходил. А ты, Катерина, и думать забудь, что я у тебя жениха сманивала. Сам он пришел за тем, что теперь забыл. 
      Поклонилась тут Катя:
      — Прости на худом слове!
      — Ладно, — отвечает, — что каменной сделается! Для тебя говорю, чтоб остуды у вас не было.
      Пошла Катя с Данилой по лесу, а он все темней да темней, и под ногами неровно — бугры да ямки. Огляделись, а они на руднике — на Гумешках. Время еще раннее, и людей на руднике нет. Они потихоньку и пробрались домой. А те, что за Катей побежали, все еще по лесу бродят да перекликаются: 
      — Там не видно?
      Искали-искали, не нашли. Прибежали домой, а Данило у окошка сидит.
      Испугались, конечно. Чураются, заклятья разные говорят. Потом видят — трубку Данило набивать стал. Ну и отошли.
      «Не станет же, — думают, — мертвяк трубку курить».
      Подходить стали один по одному. Глядят — и Катя в избе. У печки толкошится, а сама веселехонька. Давно ее такой не видали. Тут и вовсе осмелели, в избу вошли, спрашивать стали:
      — Где это тебя, Данило, давно не видно?
      — В Колывань, — отвечает, — ходил. Прослышал про тамошнего мастера по каменному делу, будто лучше его нет по работе. Вот и заохотило поучиться маленько. Тятенька покойный отговаривал. Ну, а я посамовольничал — тайком ушел, Кате вон только сказался.
      — Пошто, — спрашивают, — чашу свою разбил?
      Данило притуманился маленько, как о чаше помянули, потом говорит:
      — Ну, мало ли... С вечорки пришел... Может, выпил лишка... Не по мыслям пришлась, вот и ахнул. У всякого мастера такое, поди, случалось. О чем говорить.
      Тут братья-сестры к Кате приступать стали, почему не сказала про Колывань-то. Только от Кати тоже не много добились. Сразу отрезала:
      — Чья бы корова мычала, моя бы молчала. Мало я вам сказывала, что Данило живой. А вы что? Женихов мне подсовывали да с пути сбивали! Садитесь-ко лучше за стол. Испеклась у меня чирла-то.
      На том дело и кончилось. Посидела родня, поговорила о том-другом, разошлась. Вечером пошел Данило к приказчику объявиться. Тот пошумел, конечно. Ну, все-таки уладили дело.
      Вот и стали Данило с Катей в своей избушке жить. Хорошо, сказывают, жили, согласно. По работе-то Данилу все горным мастером звали. Против него никто не мог сделать. И достаток у них появился. Только нет-нет — и задумается Данило. Катя понимала, конечно, — о чем, да помалкивала.
